Жертва чудовище

— Уф… Теперь можно и отдохнуть… — выдохнул Тэхён, но голос его растворился в пустоте, не находя отклика. Дом принял его в свои объятия, но не радушно — холодом, вековой тишиной, запахом пыли и сырости, что въелись в стены. Здесь не было жизни, только следы её некогда теплого присутствия. Он долго чистил. Очищал этот забытый уголок, как будто мог смыть с него годы одиночества. Полы, застывшие в слое грязи. Окна, сквозь которые свет пробивался с трудом. Мебель, покрытую серой вуалью пыли. Шторы, чьи ткани хранили дыхание прежних хозяев. Он даже вымыл ковры, стирая с них привидения прошлого. Воду таскал из реки, а немногое, что взял с собой из дома, помогло завершить дело. И вот — он сделал всё, что мог. Тэхён опустился в огромное кресло у окна, мягкое и старое, как будто ожидающее его появления все эти годы. Он устал. Его тело ныло, пальцы дрожали от изнеможения. Закрыл глаза. Позволил тишине укрыть себя. Но тишина обернулась шагами. Тихими, осторожными. Стук. Тэхён дёрнулся, сердце резко сорвалось в бег. В горле пересохло. Он встал. Медленно, словно любое резкое движение могло разбудить что-то древнее и голодное. — Кто там? — Голос его был глухим, чужим. Ответом стал рык. Низкий, вибрирующий в воздухе. Тэхён узнал его мгновенно. Зверь. Пришёл за ним. Тэхён стоял, будто прикованный к месту, но стук не утихал. С каждым новым ударом дверь дрожала, как испуганное сердце, а воздух в комнате стал вязким, напоенным чем-то тревожным, неясным. Но он знал, кто стоит за дверью. Узнал бы даже сквозь бурю, сквозь ночь, сквозь саму смерть. Рывком сорвал замок, отступил назад, открывая проход. Зверь вошёл. Сначала только тень скользнула по порогу, растворяясь в полумраке. Затем — тяжёлый шаг, глубокий вдох, холодный воздух с улицы, что принес с собой запах леса, сырой земли, дождя, готового пролиться. И взгляд. Зверь смотрел на него с пронзительной теплотой, что казалась почти неестественной в этом забытом богом доме. А потом улыбнулся — искренне, мягко, с едва заметной дрожью в уголках губ. Чёрт. Зверь скучал. Скучал так, что сердце сжималось от одного взгляда на Тэхёна. Прошло всего три дня, а казалось, что целая вечность легла между ними. Они должны были встретиться этим утром. Зверь помнил, как Тэхён клятвенно обещал прийти, смотря на него так, словно сам лес не мог удержать его от встречи. Но Тэхён не пришёл. Сначала зверь ждал. До обеда. Потом — ещё. Каждый новый час разрывал его терпение, впиваясь в него беспокойством, что тянуло изнутри, как когти. Омега никогда не опаздывал больше чем на час. А теперь прошло несколько. И зверь отправился в деревню. Ему нужно было убедиться, что Тэхён в порядке. Но услышал он только сплетни. Сплетни жгли его изнутри, разрывали на части. Гнев пульсировал в венах, темным ядом растекаясь по телу. Они изгнали его омегу. Выбросили, словно ненужную вещь, оставив под глухим небом, где ледяные капли дождя впивались в кожу, как тысячи игл. Выгнали его беременного омегу! Зверь внутри выл, рвался наружу, раздирая грудь беспощадными когтями. Где он? Где его хрупкий Тэхён? Он один, дрожащий, уязвимый, среди равнодушного холода, среди мокрых камней и гнилых досок, под взглядами окон, что давно разучились быть светлыми. Он сорвался с места, почти не чувствуя землю под ногами. Темный силуэт скользил между деревьями, исчезая в тени и снова появляясь в свете бледной луны. Лес гудел от его бешеного дыхания. Он искал. Искал так, будто от этого зависела сама Вселенная. И вдруг… Запах. Тонкий, почти призрачный, разбавленный дождем, он все же пробился сквозь сырость и гниль. Феромоны. Его омега. Зверь замер на мгновение, сердце глухо ударилось о ребра. А затем кинулся вперед, не разбирая дороги. Страх душил. А если он опоздал? Если слабое тело уже не выдержало ледяного воздуха? Лунный свет серебряными полосами ложился на пыльные стены заброшенного дома, вырезая из темноты острые углы. В ночной тишине эхом отдавался глухой стук – он бил по двери и окнам, царапал, выл, будто зверь, потерявший дорогу. Его сердце колотилось с той же яростью. Он знал, что должен быть здесь. Должен найти его. Треск – словно выдох судьбы, и дверь со скрипом приоткрылась. Он шагнул внутрь, задержав дыхание. И там, в полумраке, встретил взгляд, который искал, – глубокий, внимательный, пристальный, как будто скользящий по его душе. А потом – улыбка. Теплая, тихая, будто летний ветер после долгой грозы. Она разлилась по комнате, растворяя всю боль, и мир вдруг стал другим. Светлее. Живее. Он не знал, как дышать в этом новом мире. Но знал, что больше никогда не уйдет.

***

Тэхён тихо дышал, свернувшись в тепле старой, но удивительно удобной кровати. Воздух был наполнен легким ароматом пыли и чего-то древесного, родного. А рядом – зверь. Огромный, тяжелый, укрывший его собой, словно страж. Он не ушел. После той ночи альфа следовал за ним неотступно, тенью, живым эхом. Куда бы Тэхён ни шел, зверь был рядом – молчаливый, настойчивый, пропитанный жаром. Даже в спальне, даже здесь, под тонкими простынями, несмотря на его возмущенные протесты и краснеющее лицо. Но правда была в том, что Тэхён не хотел, чтобы он уходил. В его присутствии тело отпускало вечное напряжение, мысли тонули в тишине, омега внутри него бился в сладком возбуждении, раз за разом напоминая – это правильно. Он тянулся к зверю, даже если не говорил этого вслух. Он принадлежал ему. Тэхён надеялся. Отчаянно, до боли в пальцах, сжимающих простыню. Он не знал, что будет дальше. Как жить, если зверь однажды исчезнет, растворится в ночи, оставив после себя только запах леса и глухую, удушающую пустоту. Как выжить, если ребенок в его чреве родится волком, чужим, непонятым? Где искать еду, где достать одежду, как не замерзнуть, как не умереть? Вопросы были как колючки в груди, но он не хотел думать о них. Не сейчас. Сейчас он просто хотел тишины. Хотел забыться, зарыться в тепло, прижаться к зверю и дышать медленно, ровно, в такт его сердцу. Хотел этой одной ночи — без страха, без тревог, без боли.

***

Альфа не спал. Он смотрел на омегу, укрытого сном, на тонкие пряди волос, мягко рассыпавшиеся по его лицу. Хотел бы убрать их, но его лапы были грубыми, слишком чуждыми для такой нежности. И всё же... Он не мог отвести взгляда. В темноте его дыхание смешивалось с дыханием омеги. И в этой хрупкой, зыбкой тишине он знал — он не уйдёт. Любит. Как же отчаянно, яростно любит эту хрупкую, теплую омегу. Тэхён – словно свет среди холодного леса, словно отблеск солнца в ледяной воде. Полгода назад зверь впервые увидел его – тонкого, прекрасного, с глазами, в которых плескалась жизнь. И тогда в нем что-то сломалось, что-то затрещало, как старая клетка. Он хотел его. Ждал. Отсчитывал дни до той ночи, когда сможет приблизиться, слиться, взять. А когда, наконец, утонул в нем, когда ощутил под собой его дрожащее, ждущее тело, когда услышал вздохи, – зверь понял, что хочет не только обладать, но и дарить. А потом... течка. Черт. Его просто сорвало. За все эти годы в шкуре волка он почти забыл, каково это – чувствовать по-человечески. Забыл, что значит нежность, забота. Стал хищником, стал тенью, стал зверем. Но рядом с Тэхёном… Рядом с Тэхёном в нем снова оживало что-то живое. А ведь он не был зверем. Когда-то его жизнь была иной — яркой, полной славы и удовольствий. Он был не просто оборотнем, он был воином с Севера, рожденным под сталью и льдом, вышедшим из древнего рода. Красивый, умный, искусный в десяти искусствах, он служил самому императору и был гордостью столицы. Его будущее казалось предопределенным: безмятежная жизнь, полная почестей, брак с прекрасной принцессой, как того желал император, уважение, богатство. Всё шло так, как должно было идти. До того дня. Дня, который выжег всё дотла. Утро началось с суеты – семья готовилась к свадьбе, в доме звучали радостные голоса, шелестели дорогие ткани, воздух был пропитан ароматами благовоний. Он же, в предвкушении последнего дня свободы, отправился с братьями по оружию в бар. Пил, смеялся, развлекался с омегами, ощущая себя беззаботным, почти счастливым. Он не знал, что этот день станет последним, когда он был человеком. — Братец! Вы такой крутой! В будущем я тоже хочу стать таким же, как вы! Тонкий, светлый голос, искрящийся восторгом, словно первый снег, что касается земли, не зная, что растает. Он отвлекся от бесцельной болтовни, лениво повернув голову. Перед ним стоял ребенок—худой, бедно одетый, но с высоко поднятым подбородком. Альфа. Хотя какой из него альфа? Жалкий уличный мальчишка, мечтающий о недосягаемом. Он скривил губы, цыкнул с отвращением. — Ты? — в его голосе скользнула насмешка, ядовитая, как ртуть. Ребенок кивнул. Так искренне, так уверенно—и это лишь больше раззадорило его. — Серьезно?! Ты?! — он рассмеялся, хрипло, жестко. — Нищеброд, у которого ни гроша за душой! Жалкое существо, что еду по крошкам собирает! Как ты вообще посмел сравнить себя со мной?! — алкогольное пламя в крови смешалось с презрением, и он резко встал, заставляя ребенка отшатнуться. Никто не бывает идеальным. Никто не рождается безгрешным. Его грех был прост. Высокомерие. Он привык считать, что мир должен склоняться перед ним. Что судьба обязана стелиться шелковой дорожкой, потому что он—тот, кто добивается всего. Тот, кто поднимается выше прочих, топча тех, кто не сумел встать рядом. Обычные люди вызывали в нем презрение. Жалкие, серые, бесформенные, как грязь под ногтями. Он не видел в них ничего, кроме позора. Он возвышался над ними, как статуя императора над толпой рабов. И верил: стоит ему завоевать сердце принцессы—и он станет этим императором. Всемогущим. Несокрушимым. И вот—нищий мальчишка смеет поставить себя с ним на одну чашу весов? Эта мысль разъела его изнутри, как ржавая игла, вонзившаяся под кожу. В пьяном гневе он не осознавал своих движений—только вспышку ярости, только желание стереть это нелепое дерзкое существо с лица земли. Глухой удар. Тело ребенка ударилось о стену и осело вниз, лишенное дыхания. Просто так. Потому что осмелился. — Что ты сделал?! — крик сорвался с чужих губ, пронзая комнату осколком боли. Женщина бросилась к сыну, безумно цепляясь за призрачную надежду. Трясла его за худенькие плечи, гладила его волосы, ловила его руки, что уже больше никогда не сожмут ее пальцы в детской доверчивости. Но надежда умерла вместе с мальчиком. Простой, нелепый, ненужный конец. От удара взрослого альфы. Он помнил. Женщина была альфой. Сильной, одинокой. Муж ее погиб на войне, сражаясь за тех, кто теперь и не вспомнит его имени. В мире, где кровь проливалась, как дождь, ей осталась лишь одна живая нить—ребенок. Последний отголосок любимого, последняя частица его души. И теперь эта нить была оборвана. Из-за пустого слова. Из-за прихоти пьяного аристократа, не знавшего ни жалости, ни меры. — Да ладно тебе, женщина. Подумаешь, умер твой сын, — он лениво усмехнулся, отмахиваясь, как от назойливой мухи. — Ты же альфа. Роди еще одного. Или найди кого-то, кто родит за тебя. Это проще простого. Он не заметил, как воздух в комнате дрогнул. Как что-то темное заворочалось в глазах женщины, растекаясь по венам бешеным пламенем. Она могла бы простить. Могла бы закрыть глаза, если бы он хоть каплю раскаялся. Но после этих слов—нет. — Высокомерный аристократ, что дальше своего носа не видит, — голос ее стал шелестом грозы. — Ты ответишь за это. Она взметнула руки, и воздух наполнился словами, которых он не понял. Ледяные, рвущиеся, древние—они окутали его, сжались вокруг, впиваясь в кожу, как клыки. Он хотел было рассмеяться, но смех застрял в горле, превращаясь в глухой, звериный рык. — Теперь ты навсегда останешься зверем, — ее голос был приговором. — Пока не найдешь того, кто полюбит тебя и родит тебе ребенка, ублюдок. Мир взорвался болью. И когда он снова открыл глаза—человека в нем уже не было. Только волк. Женщина исчезла. Как тень, как проклятье, оставляя его наедине с новой сущностью. Он больше не был человеком. Будто человеческая душа, что когда-то жила в нем, сгорела дотла, оставляя после себя лишь шкуру зверя. Его разум еще помнил слова, лица, отражение в зеркале, но тело не откликалось на них. Лапы вместо рук. Клыки вместо зубов. Глухой, звериный рык вместо голоса. Дни он метался по дому, как загнанный волк, разбивая мебель, царапая стены, пытаясь сбросить с себя этот облик, вырваться обратно в привычную оболочку. Но проклятие было неумолимо. Родители бросились к лекарям, разыскивая их по всему миру. Алхимики, жрецы, старые знахари—никто не хотел и не мог снять проклятие. Даже под угрозой меча. Даже с острием, упирающимся в горло. Они только отводили глаза и шептали: — Это кара. А братья... Братья смеялись. Долго, жестоко. — Где же твоя гордость, братец? Где твое превосходство? Что, теперь ты просто псина, которой кидают подачку? Но со временем смех стих. Сменился брезгливостью. Отвращением. Спустя месяц родители сложили оружие. — Мы сделали все, что могли, — сказал отец, но в его голосе не было ни сожаления, ни тепла. Император прислал письмо, короткое, холодное, как осенний ветер: "Брак расторгнут. Ты мне больше не нужен." А следом пришел приказ. Изгнать. И в тот же вечер он стоял перед воротами своего дома, а его мать сжигала в камине последнюю вещь, что когда-то принадлежала ему. — Ты нам больше не сын, — сказала она, и дверь захлопнулась. Он остался один. Волчья тень среди людского мира, которому он больше не принадлежал. Он долго скитался, пряча звериный лик в тени ночи. Бродил по городам, лесам, деревням, выискивая угол, где можно было бы затаиться. Где бы не сверлили взглядами, не шептались за спиной, не плевали вслед. И когда увидел ту деревню—маленькую, затерянную среди холмов—задумался. Но долго ли можно сомневаться, когда жизнь превращается в тягучий кошмар? Он решил, что так больше продолжаться не может. Каждый год требовал омег. В надежде. В отчаянии. Но все было тщетно. Омеги, приходившие к нему, не могли полюбить. Смотрели с ужасом. Избавлялись от детей, которых он ждал, как спасение. Впрочем, он не винил их. Кто способен полюбить чудовище? Жители этой деревни были обычными людьми. Жили просто, спокойно, не зная ни оборотней, ни гибридов, ни колдунов. Они не верили в магию. Не знали, как жестоко она может ломать судьбы. Но сейчас… Сейчас, держа в объятиях юную омегу, он снова позволил себе надеяться. Что Тэхён другой. Что Тэхён сможет его полюбить. Что он обязательно родит ему ребенка. Он склонился ближе, морда замерла над хрупкой шеей. Принюхался. Этот запах. Он хотел больше. Больше Тэхёна. Больше его тепла. Больше.

***

Утро пришло, словно незваный гость, тревожа тишину. Тэхён проснулся первым, но не мог избавиться от ощущения, что еще не отошел от ночных сновидений, где тьма и свет переплетались в жестоком танце. Ощущение горячего дыхания волка на своей шее заставило его замереть, словно в ожидании грозы. Его лицо покрыла лёгкая румяна, от этого непривычного прикосновения, от этой невидимой, но ощутимой связи, которая казалась такой странной, такой... чуждой и одновременно родной. Он осторожно, как если бы касался туманного призрака, отстранился от этого существа, чье присутствие было одновременно и утешением, и бременем. Его тело наполнилось какой-то неведомой силой, но чувства были перемешаны — радость, страх, свобода... свобода, которую он не знал, не знал до этого странного пробуждения. Встав на ноги, он задержал взгляд на волке, на этом существе, что лежало, как нечто дикое и прекрасное, в смятении ночных грёз. Черная шерсть животного расползалась по постели, словно ночное море, его дыхание было тяжёлым и спокойным, а сама его аура — полна невидимой угрозы. Он был одновременно милым и пугающим, как некий миф, олицетворение страха и влечения. Тэхён, не в силах устоять, протянул руку к его лицу, пальцами скользя по его жестокой морде. Легкие прикосновения оставляли едва заметные следы, словно он рисовал неведомые узоры, которые существовали только в его душе, на грани реальности и сновидения. Волк едва поморщился, но не проснулся, как будто и не был вовсе живым, а скорее частью его самого, тем, что останется с ним вечно, на самых темных рубежах бытия. Спустя минуту Тэхён, будто пробуждаясь от забытых снов, оторвался от своей тихой задумчивости. Он бросил последний взгляд на спящего волка, и этот взгляд был полон нежности и неопределенности, как последний вздох перед тем, как оставить все позади. В туманном свете раннего утра, он молча покинул комнату, оставив зверя в его царстве из тени и тепла. Тихо ступая по холодному полу, омега направился на кухню. Звуки его шагов казались странно чуждыми, как будто каждый их отклик был отголоском чего-то давно забытых переживаний. Оставленные продукты — последние, что у него были с собой, — располагались перед ним на деревянном столе, и он принялся готовить, подбирая те, что ещё могли быть использованы. Но еда быстро таяла, исчезала, как мечты, что ускользают, едва их успеваешь удержать. Всё казалось недостаточным, когда рядом был он — волк, который ни о чём не просил, но был частью его мира, столь чуждого и одновременно родного. Тэхён хотел накормить его, дать ему силы, подарить ему кусочек той заботы, которую он сам так отчаянно искал в мире, полном чуждых ему правил. Но не только для зверя он готовил. Внутри него, как далекий эхо, звучала тревога за своего ребенка. Он знал, что теперь каждый его шаг — это шаг ради него, ради маленькой жизни, что росла в его чреве. Когда еда была готова, он накладывал её на тарелки с какой-то неведомой печалью, чувствуя, как в его груди разгорается огонь желания — огонь, который, несмотря на всё, никогда не угаснет. Решив, что после завтрака он отправится в город за добавкой, Тэхён застыл на мгновение, скользнув взглядом по пустому столу. Он знал, что маленькие деньги, которые оставались у него, не смогут покрыть все нужды, но что-то внутри подсказывало, что этого будет достаточно, чтобы выжить. Тэхён шагнул в сторону спальни, но прежде чем он успел дойти до двери, зверь уже стоял перед ним. Их взгляды встретились — и время словно исчезло. Мгновение растянулось в бесконечность, как застывший в воздухе вдох. Чёрные, глубокие, как ночь без луны, глаза волка удерживали его, и Тэхён утопал в них снова и снова, без возможности спастись. Но самое страшное было в том, что зверь смотрел на него так же. С той же тихой одержимостью, с тем же немым признанием, от которого перехватывало дыхание. Это было слишком. Слишком много. Слишком ярко. — Эм... Что ж, я тут приготовил завтрак, может, позавтракаешь? — его голос дрогнул, но он всё же сумел отвести взгляд, вырвавшись из этого плена. Зверь не ответил словами — он лишь кивнул, но в этом жесте было больше смысла, чем в тысячах чужих признаний. В этом кивке был выбор, был ответ, было желание остаться. Остаться с ним. Тэхён знал, что это неправильно. Знал, что зверь — это дикая, опасная сила, которую нельзя привязывать к себе. Но тогда почему, когда тот молча шагнул за ним на кухню, его сердце билось так, словно оно наконец-то нашло свой ритм?

***

Тэхён поправил воротник плаща, отгоняя сырой утренний холод, и бросил на зверя короткий взгляд: — Я в город. За едой. Здесь почти ничего не осталось. Его голос прозвучал ровно, будто бы непререкаемо, но зверь все равно посмотрел на него с недовольством, в котором таилось нечто большее, чем простое несогласие. Глубокие, темные глаза метались, словно не могли решить, что сказать, и в итоге смиренно опустились. Он не удержал его. А Тэхён и не ждал. Он шагнул за порог, чувствуя, как что-то внутри сжалось в болезненном протесте. Внутренний омега всколыхнулся, задрожав в тревоге — он не хотел уходить. Не хотел оставлять альфу одного, особенно сейчас, особенно без метки. Но разве он мог поддаться этому инстинкту? Разве мог позволить себе стать пленником собственного страха? Пальцы крепче сжали края плаща. Омега заставил себя сделать еще шаг. Потом еще. Тусклый свет утра разливался по земле, влажный воздух резал кожу. Ветер трепал пряди волос, словно пытаясь удержать его, но Тэхён не оборачивался. Город ждал. Город встретил его привычным шумом и запахами: пыль, пряности, сырая земля под ногами. Тэхён двигался быстро, не давая себе замешкаться. Времени мало. Нужно купить все необходимое и вернуться. Домой. К нему. К зверю. Он думал об этом, пока отмерял шаги, пока руки тянулись к товарам, пока звон монет звучал в ответ. Скорее. Чтобы успеть. Чтобы, если тот позволит, зарыться лицом в его тепло, вдохнуть этот родной, чуть дикий аромат и заснуть, сплетаясь дыханием. Неожиданно в памяти вспыхнула их первая ночь. Тэхён замер на мгновение, покраснев, словно от чужого взгляда, хотя никто не смотрел. Среди белого дня, среди людской суеты—а он… Он думает о таком. О прикосновениях, о шелковом касании их тел, о том, как зверь тогда держал его — нежно, но с силой, будто Тэхён был чем-то бесценным. Какой стыд. Но губы сами собой тронула улыбка. Зверь… Он такой. Милый. Прекрасный. И Тэхён любит его. Слишком сильно. Почти до боли. Привязан к нему, как ребенок, как душа, как тело. Тэхён шел по улице, его мысли витали далеко, тянулись к зверю, к его теплу, к тихим ночам, что они делили. Город казался блеклым, не имеющим к нему отношения, просто местом, где он оказался, но не где он жил. А потом—резкий удар. Его словно выбросило из мыслей обратно в реальность. Тэхён едва не упал, но чья-то рука перехватила его запястье, удержала. Крепкая, сильная. Он не сразу посмотрел вверх. — Извините! — поспешно выдохнул он, низко кланяясь, стараясь поскорее исчезнуть из этого столкновения. Но голос, который он услышал в ответ, заморозил его движения. — Тэхён? Омега вздрогнул, резко вскинул голову. Перед ним стоял человек, которого он никогда не думал увидеть снова. Намджун. — Намджун? — его имя слетело с губ с ноткой изумления, слабо отзываясь эхом в груди. Будто что-то сдвинулось, будто прошлое вплелось в настоящее, оставляя после себя привкус неясного предчувствия. — Господи! — Намджун шагнул ближе, почти нависая над ним. В глазах его плескалась неподдельная радость. — Как же я рад тебя видеть! Я думал, что больше никогда не встречу тебя. Его голос был теплым, искренним. Но Тэхён не разделял этой теплоты. Он бы предпочел, чтобы они так и не встретились. — Да… кхм… я тоже рад, — произнес он, натягивая на лицо фальшивую улыбку, такую же пустую, как это внезапное воссоединение. Каждая клетка тела кричала: уходи. Намджун был для него не просто незнакомцем из прошлого. Он был чем-то неправильным, тревожным. Омега внутри бился в панике, и Тэхён знал, что не может игнорировать этот зов. — Где ты тогда исчез? — в голосе Намджуна прорезалась грусть, почти укор. Его пальцы скользнули к рукам Тэхёна, обхватили их. — Я искал тебя, но ты… ты просто исчез. Тэхён вздрогнул. Прикосновение было ему неприятно, чуждо. Он мягко, но решительно выдернул руку, снова натянув улыбку—тонкую, натянутую, вымученную. — Были… обстоятельства. Он не хотел говорить. Не хотел объяснять. Он просто хотел уйти. — Ох… что ж, теперь это не важно. Мы ведь все-таки встретились! — Намджун улыбнулся широко, а затем шагнул вперед, словно собираясь заключить Тэхёна в объятия. Но омега отпрянул. Воздух между ними стал натянутым, тяжелым, как перед грозой. Намджун вздохнул, разочарованно и тихо. — Да… — Тэхён сделал вид, что не заметил этого. — Я рад. Но мне пора. Мне срочно нужно домой. Домой. К зверю. Туда, где не будет этого липкого взгляда, этих протянутых рук. — Но… мы же только что встретились, Тэхён, — голос Намджуна смягчился, стал почти умоляющим. — Неужели ты не можешь остаться? Для меня? Омега внутри него забился еще сильнее. Не слушай его. Не доверяй ему. Беги. — Конечно, ты прав, — Тэхён улыбнулся снова, но теперь в этой улыбке было меньше жизни, чем в холодном зимнем небе. — Но мне правда нужно уйти. Он сделал шаг назад. Потом еще. Развернулся, ловя на себе взгляд Намджуна—прилипчивый, полный чего-то неразгаданного. Но не остановился. Ему нужно было уйти.