Love Again

«Если бы я только мог заглушить весь этот шум,

Хаос в моём сердце.

Меня убивает одиночество.

Хочу разрушить свои бастионы,

Хочу дрожать от твоего прикосновения.

Прокатись!

Тебе даже не обязательно быть искренним.

И если ты хочешь остаться на ночь,

Я обещаю, что сохраню это в тайне.

Останься ненадолго,

Детка, ты не пожалеешь об этом.

Просто выпусти это наружу,

Любовь — это способ сказать об этом…»

Röyksopp — Stay amhile

Они зашли обратно в оглушительный водоворот клубной жизни, только теперь всё казалось немного тише. Или это просто они сами стали тише — как будто кто-то выкрутил громкость внутри. Дженсен шёл чуть позади, с опущенными плечами и пустым, отрешённым взглядом, словно всё, что произошло, оставило в нём трещину. Миша почти сразу понял, что они упустили Адриана. Их план рассыпался, как карточный домик от одного неосторожного слова, одного взгляда, одного прикосновения не туда. Всё пошло не так — потому что они позволили себе вспомнить, что они не просто партнёры. Что между ними было нечто большее, чем игра. Чем роль. Он пытался в голове выстроить новую тактику, найти зацепку, представить следующий шаг, но мысли скакали, не давая ухватить ни одну из них. А Дженсен… Дженсен шёл рядом, словно под водой. После откровения Миши о ребёнке — о том, почему он тогда ушёл, — внутри него было только одно: пустота. Боль пульсировала где-то глубоко, под кожей, но ещё сильнее било другое — бессилие. Он хотел исчезнуть. Или хотя бы разучиться чувствовать. Особенно к нему. И именно в этот момент, проходя мимо бара, Дженсен заговорил первым: — Не знаю, как ты, а я хочу напиться, — сказал он ровно, как будто ставил точку в давно назревавшем предложении. Миша резко повернулся к нему, почти с досадой: — Сейчас не время, Дженс. Надо думать. Надо придумать, как выкрутиться. Мы слишком далеко зашли, чтобы всё вот так слить. — К чёрту план, — резко бросил Дженсен, уже подзывая бармена. — К чёрту Леблана. И Тринадцатого. И вообще к чёрту всё это. Он опустился на высокий табурет, выдохнул и принялся наблюдать, как бармен наливает ему виски. А Миша стоял рядом, прокручивая в голове их позицию, все просчёты — и чувствовал, как медленно опускаются руки. — Надо уезжать отсюда, — констатировал он тихо и машинально похлопал себя по карманам, прежде чем понял: куртка осталась за столиком у Леблана. Чёрт. Сжав губы, он развернулся и направился к их столику. На ходу придумывал, что скажет. Что-то нейтральное, спокойное — мол, пора, прости, дела. Хотя уже знал, что Адриану, скорее всего, давно всё равно. Они сожгли мосты. Но всё оказалось не так. Подойдя ближе, он встретился с тем самым взглядом — знакомым, настойчивым, пронизывающим до костей. Адриан встал из-за стола и, к удивлению Миши, в руках у него уже была куртка. — Судя по всему, ты сделал правильный выбор, — почти прошептал он, заглянув Мише в глаза, будто искал подтверждение. — Один. Миша опешил. Он уже не притворялся. Впервые за вечер позволил себе быть настоящим, без масок. — К тебе или ко мне? — продолжил Адриан, склоняя голову. Он стоял так близко, что можно было различить тонкий аромат его парфюма и почувствовать тепло от тела. Глаза Миши вспыхнули, дыхание на секунду сбилось. Надежда — хрупкая и колкая — кольнула где-то в груди. Возможно, у них ещё был шанс. Возможно, всё не так потеряно. Он скользнул взглядом вниз — туда, к бару, где Дженсен, уже с опущенной головой, заливал боль жидким золотом виски. Что теперь? Бросить его? Дать себе шанс вытащить информацию у Адриана? Или остаться с Дженсеном, который сейчас едва держится на плаву? Внутри гремела буря. Но тело уже знало ответ раньше, чем разум. Миша медленно протянул руку и взял куртку из рук Адриана. — Не думаю, что это хорошая идея, — сказал он тихо, но отчётливо, будто ставил последнюю точку в старом, измученном письме. — Уверен? — Адриан наклонился ближе, его голос стал мягче, почти соблазнительным. — Ты можешь получить за это хорошее вознаграждение. Миша вскинул бровь, и голос его стал твёрдым, почти ледяным: — Мне не нужны твои деньги. На лице Леблана проскользнула тень — смесь недоумения и раздражения. Он резко выдохнул: — Ты пожалеешь об этом. — Уже жалею, — бросил Миша и развернулся, закидывая куртку на плечо. И зашагал обратно — туда, где всё ещё сидел Дженсен. Туда, где было тяжело. Но по-настоящему. Эклз, уже тянувший второй стакан виски, лениво водил пальцем по экрану телефона. Он просматривал какие-то старые фотографии, сообщения — сам не знал зачем. Всё, что он чувствовал сейчас, — глухое, вязкое нежелание возвращаться в реальность. Особенно в ту часть, где Миша был снова рядом, но всё равно не с ним. — Надо ехать, — коротко бросил Миша, подойдя вплотную и решительно потянув его за локоть. — Я не допил, — отозвался Дженсен с небрежной ухмылкой, не отрывая взгляда от экрана. — Немедленно, — прошипел Миша, сверля его злым, почти леденящим взглядом. Внутри Дженсена что-то резко сжалось. Этот тон. Эта привычка отдавать приказы. Как будто Миша снова стал тем самым человеком, который всё решает — за них обоих. Только теперь в его голове плескался алкоголь, и первым, что всколыхнулось в груди, было не послушание, а раздражение. Он сбросил руку Миши и медленно допил остатки виски, не отводя от него взгляда. В глазах — вызов. — Думаешь, ты здесь главный? — произнёс он глухо. — Думаешь, тебе одному это всё нужно? — Дженс, ты всё портишь… — Конечно. Кто же ещё? Все всё портят вокруг тебя, а ты — святой. Один всё знаешь, всё правильно делаешь. — Прекрати, — рвано выдохнул Миша и подошёл к нему вплотную. Настолько, что их дыхание смешалось. Дженсен чувствовал, как запах Миши снова будоражит память — кожу, мышцы, сердце. Но потом всё изменилось: взгляд Миши стал мягче, уязвимее, и в голосе — тихая, сдержанная просьба: — Прошу, Дженсен. Просто… прошу. На секунду что-то дрогнуло. Что-то почти поддалось. Но Эклз только усмехнулся — жёстко, почти с обидой. Он бросил купюру на стойку и громко, как бы назло, заказал у бармена бутылку виски. Получив её, взял в руку и, не оборачиваясь, направился к выходу. Миша догнал его у машины. Его рука легла на плечо Дженсена, чтобы остановить, отговорить, хоть как-то разрядить обстановку, но тот резко откинул его руку, почти врезаясь в грудь. Жест вышел слишком резким — почти как удар. Миша поднял ладони, шагнул назад, показывая, что не собирается лезть с силой: — Ты выпил. Дай я сяду за руль. Дженсен хмыкнул, не скрывая горечи, и распахнул дверь водительского сиденья. — Ты же знаешь, я пьяный вожу лучше, чем ты трезвый, — усмехнулся он, бросая бутылку между сиденьями. — Садись. Миша сжал губы, ярость на мгновение вспыхнула в его взгляде, но он сдержался. Молча обошёл машину и сел рядом. Его пальцы нервно сжались на коленях, а глаза метнулись к Эклзу. Тот, словно почувствовав эту злость, повернулся и улыбнулся — медленно, самодовольно, с такой бравадой, будто знал: сейчас он рулит не только машиной, но и ситуацией. Он завёл мотор. Bugatti рявкнула, оживая в уличном шуме. — Готов к своей последней поездке, Коллинз? — холодно бросил Дженсен, прежде чем резко нажать на газ. Машина сорвалась с места, прорезая улицы, словно уносила их прочь от всего: от заданий, от плана, от друг друга. Миша дёрнулся, вцепившись в приборную панель, когда машину занесло на повороте. Он бросил тревожный взгляд на Дженсена — тот сидел, будто в броне: взгляд вперёд, губы сжаты в тонкую линию, руки крепко сжимали руль, а нога будто вдавливала педаль газа в пол. С каждым рывком машина набирала скорость, и грохот мотора почти перекрывал стук сердца. Но внутри Дженсена шум был громче. Всё, что происходило за последние часы, будто вертелось в голове на бешеной скорости: сцена с текилой, прикосновение к ключице Миши, ревность, злость, взгляд, полный сожаления… Он почти сдался. Почти впустил его обратно. Позволил Коллинзу снова занять место в груди, откуда однажды с мясом выдрал его сам. Снова стал марионеткой в его руках, ведомый каждым взглядом, каждым полушёпотом, каждым «прошу» в голосе. И он ненавидел это. Ненавидел себя — за слабость. За то, что всё ещё хотел его. Ненавидел Мишу — за то, что тот умел возвращаться именно тогда, когда Дженсен был слабее всего. Он хотел всё разрушить — себя, его, их общее прошлое. Стереть всё до основания, чтобы не чувствовать, не вспоминать, не надеяться. Но глубже всего, под всей этой болью, была другая жгущая правда: он хотел остановиться. Хотел вжать по тормозам, схватить Мишу за воротник, впиться в его губы и утонуть в них. Забыться в этих мягких, до боли знакомых объятиях, прижать его к себе на кожаном сиденье, провести ладонью под футболкой — туда, где всё ещё ощущался вкус соли и кожи. Пройтись языком по той самой ключице — и, может, хоть на миг почувствовать себя живым. Нога всё сильнее прижимала газ. Машина летела по ночным улицам Парижа, не разбирая фонари, переулки, время суток. Всё расплывалось в неясную ленту. И вдруг — касание. Тёплая ладонь легла на его ногу, лёгкая, почти неуверенная, но как будто вырванная из сна, слишком реальная, чтобы игнорировать. Дженсен вздрогнул, словно проснулся, и перевёл взгляд на Мишу. Тот смотрел на него. Молча. Глаза просили остановиться — не останавливать машину, нет. Себя. Свою злость, свою боль. Его взгляд был просьбой: «Не надо. Достаточно». Тело Дженсена отозвалось первым. Он медленно отпустил газ, и машина послушно сбавила ход. Они замерли у перекрёстка, под пустым ночным светофором. Красный свет упал на их лица сквозь лобовое стекло, делая тени под глазами глубже, а молчание — тяжелее. Миша потянулся вперёд и коснулся его щеки ладонью. Осторожно, будто боялся спугнуть. — Прости меня, — беззвучно прошептали его губы. Он не сказал, за что, — но не нужно было. Дженсен и так знал. За всё. За четыре года молчания. За ложь. За нежность, которую отнял, как только та успела стать домом. За то, что не вернулся раньше. За то, что бросил. За то, что предал… И всё равно — был нужен. По щеке Дженсена скатилась одинокая слеза. Миша почувствовал, как она растворилась под его ладонью. Он медленно потянулся ближе — к нему, к этой тени того, кто был для него всем. Их лбы соприкоснулись. Воздух между ними дрожал. Миша задержал дыхание и потянулся к его губам — совсем немного. Но в тот момент зелёный свет светофора вспыхнул, вырывая их из этого зыбкого мига. Дженсен моргнул, отвёл взгляд и снова сжал руль. Без слов он вжал ногу в педаль, и машина мягко пересекла перекрёсток, унося их обратно — к отелю, к реальности, к последствиям. Миша не убрал руку. Она так и осталась лежать на его колене всю оставшуюся дорогу. А его взгляд был прикован к мерцающим огонькам на лице Дженсена, которые завораживали, унося в воспоминания. «Первый выстрел прозвучал глухо, как хлопок в подушку. Второй — громче, ближе. Они бросились вниз по лестнице — лифт был отключён, — и пуля настигла. Миша споткнулся, рухнул. Лодыжку пробило разрядом, и всё на мгновение вспыхнуло белым: боль застлала глаза, грохот ударил в уши. Но Дженсен был рядом. Без колебаний схватил его, потянул вверх, выругался сквозь зубы, перебросил сумку с данными через плечо и закинул руку Миши себе на шею. Волоча, почти не чувствуя веса, тащил по серому бетону подземной парковки. — Потерпи. Почти выбрались, — прошипел он, прижимая пистолет к бедру. Они добрались до старенького «Ситроена» — машины прикрытия, припаркованной под камерой, которая давно не работала. Пули свистели между колоннами: одна разнесла зеркало, другая царапнула капот. Миша слышал, как Дженсен дышит — рвано, на пределе, срываясь на злость, которая искрилась сильнее страха. — Что с тобой, Коллинз?! — рявкнул он, выруливая из парковки. — Ты весь день не здесь. Головой где-то в облаках. Ты со мной или нет?! Миша молчал. Не мог ответить. Во рту пересохло от слов, которых он не мог подобрать. Внутри всё гудело от шока: утром он узнал, что Виктория беременна. Всё остальное стало фоном. Он не знал, как сказать Дженсену, не знал, как не сломать их окончательно. Или, может, уже сломал. Сирены выли где-то за спиной, отражаясь в зеркалах, в стекле, в сердцебиении. И в тот момент, среди выстрелов, бешеной скорости и запаха палёной резины, Миша впервые почувствовал: между ними — трещина. Ещё тонкая, почти незаметная, но уже пульсирующая напряжением, как венозная кровь под кожей. Молчание стало оглушающим. Он смотрел на Дженсена и видел, как тот сжимает руль, как ходят жилы на шее и подрагивает челюсть — он чувствовал. Он знал. Ложь уже была в воздухе, ещё не оформленная в слова, но присутствующая, как металлический привкус перед бурей. Позже, в бетонном подвале на окраине, где пахло пылью, ржавчиной и их потом, они сидели в тишине. Дженсен молча обрабатывал рану — благо, пуля только царапнула. Его руки были грубыми, но точными, движениями врача на войне. Миша ощущал каждое прикосновение. И каждое было наказанием. Когда они откинулись на холодную стену, выжженные и пустые, Миша так и не смог заснуть. И чувствовал, что Дженсен — тоже. Тот не задавал вопросов. Не касался. Не говорил. Просто дышал рядом, и этого было достаточно, чтобы боль усилилась вдвое. Миша впервые подумал, что теряет его. Не из-за Тринадцатого. Не из-за ран. А потому что уже тогда не мог быть с ним до конца честен. И знал — скоро исчезнет.» Сейчас, сидя в салоне «Бугатти», он почти слышал, как гул мотора того старого «Ситроена» сливается с этим новым, навороченным зверем. Всё было другим. И всё — тем же. Сквозь стекло проносились те же огни, те же ночные улицы, тот же город, тот же страх. Только тогда он боялся быть раскрытым. А теперь — быть увиденным. Настоящим. Миша крепче сжал руку на колене Дженсена, словно хватался за что-то, что давно ускользает. Эклз резко вырулил на парковку отеля, выжав тормоз так, что колёса скрипнули на влажном асфальте. Он схватил бутылку виски, с глухим хлопком захлопнул за собой дверцу машины и зашагал к отелю, не оборачиваясь. В голове крутилась одна мысль: напиться до потери памяти, забыться, вырубиться, а потом уже решать — что делать с Коллинзом, с заданием и, к чёрту, с собственной жизнью. Он ворвался в номер и уже было забыл, что теперь делит его с Мишей. Чёрт! Шаги за спиной настигли его у самого порога студии — гулкие, решительные, молчаливые. Эклз молча включил ночник у кровати — тёплый свет разлил по комнате золотистую полутьму. Он поставил бутылку на тумбочку, сбросил жакет и закинул его куда-то в сторону шкафа. Влетел в ванную, крутанул кран, зачерпнул пригоршню ледяной воды и с силой умыл лицо, словно пытаясь стереть с себя день. Все чувства. Все мысли. Он смотрел в зеркало, когда почувствовал движение за спиной. Тень скользнула мимо двери, и через секунду тёплые руки обвили его спереди — крепко, настойчиво. Ладони легли на грудь, голова — на плечо. Дженсен замер, ощущая, как по лицу скатываются капли воды с собственных влажных прядей волос и исчезают за шиворотом, вызывая невольную дрожь. Он медленно перевёл взгляд на отражение Коллинза. Его лицо было слишком близко, слишком открыто. Беззащитное. Синие, пронзительные глаза, такие же беспокойные, как пена Ла-Манша в шторм, смотрели прямо в него — напряжённо, молча. Внезапно в голове вспыхнули образы из клуба: руки Адриана на Мише, его губы у самого уха, их взгляды — слишком долгие, слишком интимные. Всё внутри сжалось. Ревность вспыхнула, как бензин от искры. И в следующую секунду Дженсену сорвало крышу. Он резко развернулся, схватил Мишу за затылок — жадно, как утопающий хватается за воздух, — и впился в его губы. Поцелуй вышел жёстким, почти злым, но с той самой ноткой, от которой сердце рвало грудную клетку изнутри. Их тела соприкоснулись в едином порыве, так близко, что не оставалось воздуха между ними. Миша застонал от ощущения родного, забытого вкуса. Его пальцы скользнули под тонкую ткань рубашки Дженсена, и он потянул её вверх, помогая стянуть. Дженсен, не разрывая поцелуя, отступал шаг за шагом, ведя его к постели, пока их дыхание сливалось в одном ритме, а губы исследовали друг друга как в первый раз, как будто с тех пор прошло не четыре года, а целая вечность. В полумраке студии Миша опустился на край кровати, и Дженсен пошёл за ним, снимая с него футболку, скользя губами по шее, по ключице. Его руки прошлись по телу Миши с той самой уверенностью, с какой он водил машину на пределе скорости — бескомпромиссно, яростно, нежно до боли. Одежда исчезала с них кусками, как будто каждая ткань — лишняя преграда. Дженсен прижимал Мишу к кровати, гладил бёдра, ловил пальцы, целовал ладони и запястья — то самое, на котором ещё недавно лежала соль от чужого ритуала. Он как будто хотел стереть чужие прикосновения, переписать их своими, шепча в кожу то, что так и не сказал вслух. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он. — Я так скучал, — выдохнул Коллинз, выгибаясь дугой, когда губы Дженсена скользнули вниз, оставляя горячие поцелуи на дрожащей коже живота. Дженсен будто пытался влюбиться заново — в каждую родинку, в каждый миллиметр знакомого тела. Но мысли, как назло, лезли в голову. Он боялся поднять глаза. Боялся увидеть не Мишу — не родные, глубокие, беспокойные, как шторм, синие глаза, — а ледяной серый взгляд Саули, как финский январь. В голове загудело. Мысли стали ядовитыми. Он резко оторвался от тела Миши и, тяжело дыша, потянулся к бутылке, оставленной на тумбочке. Один щелчок — и пробка отлетела. Дженсен подошёл обратно к краю кровати и сделал долгий глоток, словно пытаясь заглушить то, что разрывалось внутри. Миша молча наблюдал за ним. Затем медленно придвинулся к самому краю кровати и сел так, чтобы оказаться прямо перед Дженсеном. Их взгляды пересеклись: один — растерянный, взвинченный, полный напряжённого желания; другой — тихий, понимающий, как у человека, который уже многое потерял и не хочет терять снова. Коллинз аккуратно взял бутылку из руки Дженсена, сделал небольшой глоток — горло тут же обожгло, голос охрип ещё сильнее, — и отставил её в сторону. Потом положил ладони ему на бёдра, обвил пальцами талию, притянул ближе и стал целовать живот, будто заговаривая боль, утешая его кожу, будто прося прощения не словами, а губами. Дженсен расслабился под медленными, дразнящими касаниями — губы Миши будто знали карту его тела наизусть, но теперь прокладывали маршрут заново, с благоговейной осторожностью. Когда пальцы скользнули к боксерам, Дженсен даже не шелохнулся, позволяя Коллинзу тянуть ткань вниз. Всё, что между ними было, казалось, сконцентрировалось в этом моменте — в дыхании, во взгляде, в прикосновениях. Ткань медленно съехала с бёдер, открывая то, что когда-то принадлежало только Мише. Он задержал дыхание, его глаза скользнули по телу, по горячей коже, по внушительной эрекции Дженсена… и вдруг остановились. Коллинз замер. Приблизился. Замер снова. — Какого хрена, Дженс? — выдохнул он, всматриваясь. Эклз приподнял бровь, не сразу понимая, что вызвало остановку. Он уже был готов уронить шутку, но тут до него дошло, на чём зацепился взгляд Миши. Уголки губ Дженсена медленно поползли вверх в характерной полубезумной ухмылке. — Зачем это здесь? — не унимался Коллинз. — Миш, ну ты что, серьёзно? Ты же взрослый мальчик, — проворковал он, не скрывая удовольствия. Коллинз отодвинулся чуть назад, всё ещё держа его за бёдра, и, потянув тело Дженсена ближе к свету прикроватной лампы, приподнял подбородок, вглядываясь. — Ты… ты пробил себе член? — прошептал он с удивлением и чем-то похожим на восхищение. — Ты серьёзно? На головке, на тонкой уздечке, едва блестя в тёплом свете, была аккуратная серебряная штанга. Миниатюрная, но эффектная — и почему-то сразу взрывающая внутри лавину эмоций: ревность, желание, шок, боль и влечение в одной волне. — Я хочу это почувствовать, — хрипло сказал Миша, и язык будто сам прошёлся по нижней губе в предвкушении. Он знал Дженсена до боли хорошо — и всё же казалось, будто держит перед собой совершенно нового человека. Изменившегося. Отдавшего себя боли. «Что ещё ты сделал с собой, Дженс…» — прокручивалось в голове Миши, пока он с интересом рассматривал находку. — Точно как ребёнок, — пробормотал Эклз, ухмыляясь, наблюдая, как Миша не может оторвать взгляда. Он опустился чуть ниже, опираясь руками на плечи Коллинза, наклонился — их лбы почти соприкоснулись. — Давай потом, а? Мы немного отвлеклись, тебе не кажется?.. — прошептал Дженсен, уткнувшись носом в висок Миши, всё ещё улыбаясь, но уже дрожащий от желания. Коллинз лишь молча кивнул, сглотнул, будто пытаясь подавить дрожь внутри, и плавно повалил Дженсена на спину, оказываясь над ним, нависая на уровне бёдер. Его рука уверенно, но бережно провела по стояку — по напряжённой, трепещущей плоти. Затем он склонился ниже, позволив языку мягко скользнуть по головке, оставляя тягучую влажную дорожку — смесь смазки и слюны. Дженсен задрожал всем телом. Едва ощутимый контакт языка с прохладной штангой вызвал волну стонов — глухих, сдавленных, будто он пытался держаться, но терял контроль с каждой секундой. Миша исследовал пирсинг языком — осторожно, почти благоговейно, крутя его, словно пробовал новый вкус, возвращая себе давно забытые ощущения. — Чёрт… — сорвалось с губ Эклза, его глаза были прикрыты, а пальцы крепко сжимали простыню. Миша завёлся ещё сильнее — в его груди горел голод, настоящая жажда. Он обхватил член пальцами, слегка сдавливая у основания, и начал медленно вбирать его ртом. Сначала половину, привыкая к плотности, к весу, к вкусу — виски, металл, солоноватая кожа, — а потом глубже, плавно, с настойчивостью. Носом он почти касался паха, и Дженсен буквально выгибался от ощущений, его ноги дрожали, грудь тяжело вздымалась, а тело терялось в невыносимо сладком напряжении. Пальцы Миши ласкали яички — нежно перебирали кожу, то сжимая, то поглаживая, вызывая у Дженсена новые стоны и судорожные вдохи. Он приоткрыл глаза и глядел вниз, на тёмную макушку, на то, как губы Коллинза скользят по его члену, оставляя за собой влажные звуки и блаженство. Хотелось закричать. Хотелось, чтобы мир услышал: он мой. Только мой. Сейчас. Навсегда. Коллинз втянул воздух носом — глубоко, шумно, — и сжал губами головку, создавая вакуум. Дженсен вскрикнул — громко, безудержно — и, сорвавшись, кончил в его рот, сотрясаясь, как от удара молнии. Миша не отпрянул, наоборот — вбирал до последней капли, поглаживая его всё ещё дёргающееся от чувств тело. Дженсен резко вдохнул и подался вперёд, накрывая ладонью голову Миши, отодвигая его от своего члена. Его глаза упали на раскрасневшиеся губы Коллинза, на подбородок, влажный от смеси, и сердце словно сжалось. Он провёл внутренней стороной ладони по его губам, стирая следы, и, не отпуская, потянул Мишу ближе. Его ладонь опустилась на член Коллинза — горячий, пульсирующий, изнемогающий от желания. Он начал двигать рукой — ритмично, уверенно, второй рукой удерживая Мишу за затылок, заставляя смотреть прямо в глаза, не отводить взгляда. — Только я. Чувствуй только меня, — прошептал он хрипло. Миша буквально таял под этим взглядом, с открытым ртом, дрожа от каждого сжатия, от каждого движения. Он знал — это было наказание. Эмоциональное. Острое. В каждом жёстком рывке чувствовалась ярость, боль, уязвимость. Но ему не было больно. Он принимал всё как заслуженное. Дженсен потянул его в поцелуй — грубый, смазанный, разрывающий дыхание. Затем губы скользнули по щеке, и он опустился к шее, вонзаясь зубами в кожу. Миша заскулил, дёрнувшись, и кончил прямо в руку Дженсена, тяжело дыша, почти рыдая от накрывших ощущений. «Он всё ещё помнил, — пронеслось в голове Миши, — всё, что делает меня ничтожным. И живым.» Эклз не отпустил — оставил на шее яркий, багрово-красный след. Укус. Засос. Кровь. Метка. Их взгляды встретились. В этом взгляде была буря. Было прощение. И снова — любовь. В эту ночь они заново родились — в телах друг друга. В боли. В безумии. В том, что никогда не умрёт.