Love Again

«Прислушайся к дуновению ветра,

Опускается ночь,

Беги во тьме,

Будь проклята твоя любовь,

Будь проклята твоя ложь,

Нарушь тишину,

Будь проклята тьма,

Будь проклят свет,

И если

Ты сейчас меня не любишь,

Ты меня уже снова не полюбишь,

Я все ещё слышу как ты говоришь

Ты никогда не разорвешь цепь.»

Fleetwood Mac — The chain

Аромат свежего кофе медленно растекался по студии, словно мягкое утро прокрадывалось в каждый угол. Эклз поморщился, не разлепляя глаз — запах обжаренных зёрен был слишком ярким для его ещё спящего сознания. Миша тем временем поставил на низкий журнальный столик два стакана с горячим напитком и белоснежный бумажный пакет с логотипом кафе напротив — внутри прятались сэндвичи с тёплой индейкой и сыром, как Дженсен любил. Коллинз молча подошёл к гардеробу и, не издавая ни звука, аккуратно снял пальто, повесив его на плечики. Всё было по-утреннему неспешно, почти интимно — если бы не тишина, натянутая как струна. Одеяло на кровати тихо зашуршало, и из-под него раздался хриплый, недовольный голос: — Завтрак в постель? Думаешь, после одной ночи всё сразу встало на свои места? — пробурчал Эклз, не открывая глаз. — А я уже и забыл, каким ты бываешь по утрам, — с ухмылкой отозвался Миша, не оборачиваясь. — Вот и правильно. И не вспоминай, — огрызнулся Дженсен и с неожиданной резкостью рывком сел, затем поднялся и направился в ванную. Босые ноги бесшумно скользнули по полу. Мгновение — и его тело, обнажённое, крепкое, всё ещё носившее следы ночи, мелькнуло мимо Миши, оставляя за собой лёгкий шлейф тепла и чего-то более неуловимого. Коллинз провёл языком по губам, будто хотел что-то сказать, но проглотил слова. В памяти всплыл другой момент — не такой резкий, но куда более болезненный. Свет экрана, щелчки мышки и голос Дженсена — напряжённый, но тихий: « — Эти выходные снова не вместе? — спросил он, не отрывая взгляда от монитора. — Я обещал Вики съездить к её родителям… — сдержанно ответил Коллинз. — Миш, сколько это будет продолжаться? — Дженсен наконец посмотрел на него. В его взгляде было слишком много вопросов, на которые не существовало простых ответов. — Любимый… — мягко начал Миша, подходя ближе, обвивая ладонью его щёку. — Мы же договорились: закончим дело с банком — и я подам на развод. Тринадцатый нас порвёт, если мы упустим эти акции. Мы почти у цели. — Я знаю, — прошептал Дженсен, поддаваясь прикосновению. — Просто… чем дольше это длится, тем мне сложнее… — он не договорил, будто побоялся услышать себя до конца. Миша провёл пальцем по его виску, легко приподнял подбородок, глядя прямо в глаза: — Ничто не разлучит нас. Слышишь? Что бы ни случилось. Мы — вместе. Всегда.» Вода в ванной зашумела, вырывая Мишу из воспоминаний. Он медленно обернулся, бросив взгляд на приоткрытую дверь, за которой скрывался Дженсен. Даже сейчас, даже после всех этих лет — он не забывал. Ни на секунду. Какой он. Как дышит. Как смотрит. Как хмурится, будто защищается от мира, но на самом деле — просто боится быть уязвимым. С виду — сдержанный, собранный, будто выточенный из гранита. А внутри — весь из тончайших нитей: гордость, нежность, гнев, любовь. Роза с шипами. Протяни руку — и уколешься. Но Миша бы укололся снова и снова, если бы это значило быть рядом. Он любил его. Любым. И, чёрт возьми, больше всего — вот таким. Настоящим. Эклз вышел из душа, откидывая назад мокрые волосы. Он выглядел посвежевшим — напряжение с лица исчезло, а на губах появилась почти невесомая усмешка. Вероятно, настроение у него было куда лучше, чем полчаса назад. Не говоря ни слова, он сразу потянулся к одному из стаканов, сделал глоток горячего кофе и тут же схватил сэндвич. Обойдя столик, он с шумом опустился на диван, развалившись в характерной для себя манере — как будто всё в комнате принадлежало ему по праву. На нём, как обычно, были только чёрные боксеры и едва заметный пар над кожей. Он с ленивым интересом осмотрел Мишу, задержав взгляд чуть дольше, чем того требовал бы простой утренний разговор. — Какие планы, кэп? — жуя, небрежно бросил он. Миша поднял глаза от планшета, где уже несколько минут листал карты и сводки, прикидывая возможные ходы. — Идея с Адрианом… — начал он, но не успел договорить. — Провалилась, — закончил за него Дженсен и громко отхлебнул кофе. — И к этому любителю распускать руки мы больше не вернёмся. Коллинз только хмыкнул в ответ. На секунду в его глазах мелькнуло раздражение, но он быстро его подавил. Про сына Леблана и их «встречу» в баре он вспоминать не хотел. Был шанс, да. Был контакт. Но теперь это была тупиковая ветка. Возвращаться туда означало риск провала — или, хуже, компромата. — Предлагаю осмотреть офис его фармакологической компании и винодельню, — спокойно продолжил он, переключаясь на дело. Его палец уверенно скользил по экрану планшета, открывая спутниковые снимки, схемы проездов и уровни охраны. — Не думаю, что мы найдём в Neurofact что-то полезное, — лениво протянул Дженсен, даже не поднимая взгляда. — Ты сам говорил, что твой код не охватывает всю базу, — Миша отложил планшет и чуть подался вперёд, глядя на напарника. — Мы проникнем и подключимся напрямую. Любая мелочь может стать ключом. — Хм… — Дженсен потянулся, запрокинув голову на спинку дивана. Мышцы на груди легко перекатились под кожей. — Можно попробовать сегодня ночью. Если ты не против ещё одного вечерка в чёрной одежде и с фонариком во рту. — Только если ты пообещаешь не ругаться на мои ботинки, — сухо заметил Миша, снова поднимая планшет. — Нет. Твои ботинки — это преступление против стелса. Мы об этом ещё поговорим. Серьёзно, Коллинз, ты как будто в них уличный марафон собрался бежать. Миша не удержался от лёгкой, почти рассеянной улыбки, и окинул взглядом Дженсена. Его глаза задержались на едва различимой выпуклости под мягкой тканью боксеров — и в следующую секунду осознание того, что произошло этой ночью, накрыло с головой. Всё всплыло в памяти: их прикосновения, сдавленные стоны, жар кожи. Отголоски близости, слишком личной, слишком сильной, чтобы остаться просто воспоминанием. Плотные тиски сжали грудную клетку. Ошибка. Ошибка ли? Или ложная надежда? Коллинз почувствовал, как тяжёлое чувство медленно поднимается со дна, словно груз, давно выброшенный в воду, но так и не ушедший на дно. С чего он вообще взял, что у них может быть совместное будущее? Да, Дженсен был сексуален. Всё такой же очаровательный, харизматичный, словно бы созданный для того, чтобы ломать чужие стены одним взглядом. Он притягивал — не руками, а гравитацией. Но теперь он был другой. И Миша тоже. Ощущение надвигающегося разговора висело в воздухе. Неприятного, необходимого, как ампутация без наркоза. Всё внутри подсказывало, что дальше молчать нельзя. Надо говорить. Пока не стало поздно. Погружённый в мысли, он не сразу заметил, как Дженсен встал с дивана, поставив недопитый стакан на стол, и подошёл ближе, облокотившись о спинку его кресла. Тень от его тела легла на лицо Миши, и Коллинз чуть вздрогнул, вернувшись в реальность. — Дженс, я… — начал он, уловив момент. Вроде бы подходящий. Хотя бы на первый шаг. — Ты даже не представляешь, насколько мне было плохо без тебя, Миш, — перебил Дженсен, мягко опуская ладонь ему на плечо. Тепло его руки будто пробрало под кожу, и слова у Миши посыпались сбивчиво, скомкано, как срыв с высоты: — Я знаю. Я… я очень виноват перед тобой. Я всё испортил. Я… Он замолчал, потому что Дженсен накрыл его губы пальцем. Лёгким, почти нежным жестом — но в нём чувствовалась сила. Не физическая — та самая внутренняя, от которой хотелось подчиниться. Эклз забрал из рук Миши планшет, не глядя, отложил на стол, а сам, не говоря ни слова, мягко опустился к нему на колени, прижимаясь обнажённым телом к горячей груди. Миша затаил дыхание. Почувствовал всё — каждый миллиметр чужой кожи, тяжесть бёдер на своих ногах, лёгкий запах утреннего тела, вперемешку с бергамотом и чем-то странно родным. Дженсен был рядом — живой, тёплый — и это было больнее, чем если бы он ушёл. — Почему ты всегда всё портишь? — тихо спросил Дженсен, наклоняясь ближе. Его пальцы нежно накрыли лицо Миши. Коллинз вздрогнул, покрывшись мурашками. Он понимал, что сейчас должен взять себя в руки. Начать разговор, поставить точки, на которых висит слишком многое. Но внутри него всё ломалось. Вся отточенная годами маска, весь холодный профессионализм — всё исчезало, стоило Дженсену просто быть рядом. Он просто сидел. Дышал. Тихо, сдержанно. Вдыхал запах его кожи, чувствовал пальцы на своём теле. И спрашивал себя: кто он ему теперь? Любовник? Бывший? Ошибка? Или та мечта, которая не сбылась, но всё ещё болит? — Мы могли бы творить великие дела, — прошептал Дженсен. Его голос был хрипловатым, но настойчивым. — Вместе… Он смотрел в глаза Мише — прямо, без масок, без фальши. И в этих глазах было что-то, от чего хотелось либо бежать без оглядки, либо остаться навсегда. Коллинз сглотнул, чувствуя, как дрожат пальцы, лежащие на подлокотнике кресла. А потом, почти беззвучно, выдохнул: — Позволь мне всё исправить, Дженс… На лице Эклза растянулась ухмылка — ехидная, почти победная. Но в глазах её не поддерживали: в зелёных зрачках плескалась суровость, почти осуждение, холодная трещина под внешним теплом. — Нечего исправлять, Миш. Слишком поздно, — проговорил он, слегка облизывая пересохшие губы. Коллинз не мог отвести взгляда. Он тону́л в этих глазах, в тонких морщинках у их уголков. Он смотрел на него, как будто в первый раз — изучающе, почти болезненно нежно. Каждый изгиб губ, только что смоченных языком, казался до боли знакомым — и потому невыносимым. Рассудок ускользал, как вода сквозь пальцы. И чем ближе был Дженсен, тем меньше оставалось сил держать дистанцию. Миша медленно, с затаённым трепетом, протянул руки к его талии, мягко обхватывая ладонями. Он потянулся вперёд, их лица сблизились до предела, дыхания смешались, и, глядя в глаза Эклзу, в которых прыгал, блуждая, взгляд, он прошептал почти в губы: — Тогда нужно всё построить заново. Мгновение — и Дженсен наклонился, прихватил губами его нижнюю губу, медленно потянул, задержался, дразня. Прошёлся по ней кончиком языка — легко, едва касаясь, — и только после этого впился в губы Миши по-настоящему. Глубоко, чувственно, будто не было никаких лет, боли, расстояний. Будто вчера не было одиночества, а завтра не существовало вовсе. Он жадно исследовал его рот, прижимаясь горячим телом к его груди. Миша чувствовал, как дрожь пробегает по коже Эклза, и эта дрожь отзывалась в нём эхом. Дженсен знал, что делает. Знал, как властвовать. Он чувствовал — в каждой своей клетке — как сильно он всё ещё влияет на Мишу. Как легко может превратить его в пепел или зажечь до беспамятства. Но знал ли он сам, чего хочет? Стоили ли эти поцелуи — пьяные и сладкие, как ядовитый мёд, — доверия? Стоило ли верить тому, кто однажды исчез, бросив без слов? Кто теперь стонал под ним, прижимаясь всем телом, будто не было между ними пустоты? Что всё это значило? Что значила любовь? Почему они так и не смогли забыть? Проклятие? Игра судьбы? Или лишь слабость, миг, обман? Может, утром, когда Дженсен откроет глаза и увидит рядом Коллинза, он уже не захочет его. Не будет тянуться к нему, как сейчас, с жадностью голодного. Только кого он обманывал? Конечно, будет. Конечно, захочет. Эклз оторвался от его губ, шумно вдохнул. Ладони его легли на щёки Миши — тёплые, немного подрагивающие. Он провёл пальцем по уголку его рта — медленно, будто хотел запомнить момент. — Я не знаю, как ты собираешься что-то отстраивать… и когда, — выдохнул он. Голос дрожал от эмоций. — Но сейчас ты просто обязан пообещать мне. Слышишь? Пообещай, что не бросишь меня. Ты же не бросишь меня больше, Миш? Не оставишь ведь? Он наклонился к уху Коллинза, и шёпот был горячим, как исповедь: — Ты не сделаешь этого… иначе я просто тебя убью. Нас убью. Потому что, пока ты существуешь — я существую. Пока ты дышишь — я дышу. И он говорил это с такой искренностью, с такой безумной нежностью, что у Миши внутри что-то надломилось. Он чувствовал — всем телом — как Дженсен дрожит. И ему это нравилось. Это была не просто власть. Это была взаимная зависимость — страшная и прекрасная. Он, Миша, как будто подписывал договор с дьяволом — расписываясь на проклятой бумаге, думая, что побеждает. Что теперь всё по его правилам. Что он вернулся, чтобы забрать то, что по праву принадлежало ему. Его смысл. Его слабость. Его любовь. Эклз пьянил сильнее любого виски, и Коллинз это знал лучше всех. Он буквально растворялся в нём. Заполнял разум, прорастал под кожу, сливался с ним — как будто был создан, чтобы быть внутри. Кто бы мог подумать, что спустя столько лет он войдёт в его жизнь так просто, будто никогда и не уходил. Будто его место — рядом — вырезано заранее. По размеру. По форме сердца. — Я не брошу тебя, Дженс. Обещаю. Я буду только с тобой, — тихо произнёс Коллинз, вглядываясь в такие родные, жаждущие глаза. Он чувствовал, как снова слабеет. Как не выдерживает этого нарастающего давления, этой любви — необузданной, беспощадной, жгущей изнутри. Она не спрашивала разрешения, не подчинялась правилам. Она просто была. Эклз медленно наклонился к его уху — дыхание обжигало, щекотало кожу, заставляя Мишу затаить дыхание. — Я больше не верю тебе, Коллинз, — прошептал Дженсен с восторженной болезненностью, будто сам не верил в то, что говорит. Его губы коснулись щеки Миши, скользнули медленно, почти мучительно, останавливаясь у самого края его рта. Глухой звук вибрации прорезал тишину, выдернув их обоих из вязкой, затуманенной близости. Телефон Дженсена завибрировал где-то сбоку, под креслом, затем звякнул звонком — громким, режущим, как пощёчина. Эклз оторвался от губ Миши и раздражённо выдохнул, прижав лоб к его щеке. Он на секунду закрыл глаза, будто надеялся, что звонок исчезнет, испарится, растворится вместе с реальностью, которую они только что пытались отринуть. — Чёрт, — выдохнул он и нащупал телефон. На экране высветилось имя, которое, казалось, не могло появиться в менее подходящий момент: Тринадцатый. — Он, — тихо сказал Дженсен и нажал на приём вызова. — Да? Голос Андреа был резким, деловым. Никаких приветствий, никакой игры. — У меня есть информация. Срочная. Вы оба должны быть у меня через полчаса. Это не обсуждается. — Что-то серьёзное? — Дженсен мгновенно выпрямился, в голосе проступила сталь. — Более чем. Не по телефону. Просто приезжайте. Немедленно. Связь прервалась. Несколько секунд они сидели в молчании. Миша всё ещё чувствовал вес Дженсена на себе, жар его тела, вкус поцелуев, пульс на запястьях. Он смотрел в потолок, стиснув челюсть, зная, что момент, в котором они почти растворились друг в друге, снова — уже в который раз — отнимается у них. Они начали собираться, бросая на себя одежду впопыхах, но в движениях сквозила натянутость, будто каждая пуговица напоминала о прерванной близости. Миша подошёл к зеркалу у стены, застёгивая рубашку. Свет был мягким, утренним, и отражение выдало всё — и следы на шее, и тени под глазами, и дрожь, которую он никак не мог унять. Он взглянул на своё отражение и замер — позади стоял Дженсен. Он подошёл вплотную, не касаясь, но дыша так близко, что кожа Миши покрылась мурашками. Его рука поднялась, мягко оттянула ворот рубашки, обнажая яркий засос с красноватым следом укуса. — Видишь это? — прошептал Эклз у самого уха. — Это — малейшая боль, которую ты заслужил. Он провёл пальцем по метке — медленно, с нажимом. Миша вздрогнул. — Я заставлю тебя искупить всё, — добавил Дженсен, глядя в зеркало, в глаза Коллинза. — До последнего вдоха. До последнего шрама. И прежде чем тот успел ответить, он резко, с яростью и голодом впился в его губы. Поцелуй был не ласковым — он был обещанием. Обещанием боли, страсти, расплаты и, может быть, чего-то большего. Миша ответил, захлёбываясь в этом жаре, уже зная, что не сможет — да и не хочет — остановиться. Когда они вышли из гостиницы, воздух на улице был свежим, почти равнодушным к тому, что только что происходило внутри. Bugatti ждала у входа. Молчаливые, сосредоточенные, они сели внутрь и захлопнули за собой дверь — будто закрыли последнюю страницу перед новой главой. Через полчаса, по пустынным улицам раннего утра, их машина припарковалась у знакомого многоэтажного офиса, где они уже бывали. На входе охрана оглянула их мельком, без слов пропуская. Дженсен прошёл к лифту, нажимая на кнопку. Миша шёл следом, всё ещё ощущая на себе остаточное тепло поцелуев, тяжесть слов, отголоски чувств, о которых они, кажется, оба так долго молчали. Помощник Тринадцатого быстро сообщил боссу о прибывших и пригласил их в кабинет. Андреа сидел за своим стеклянным столом, заваленный бумагами, в своей неизменной белоснежной рубашке. Он не поднял головы, пока они не подошли ближе. Лишь когда Миша опёрся ладонью о край стола, Андреа оторвался от монитора. — Выглядишь как человек, у которого был очень насыщенный вечер, Коллинз, — с усмешкой заметил он, бросив взгляд на прилично заметный след на шее. — И как будто тебе даже удалось поспать. — Можно сказать, что сон был… интенсивным, — ухмыльнулся Дженсен, вальяжно присаживаясь в кресло напротив Тринадцатого. Миша бросил на него косой взгляд и присел рядом. Андреа покачал головой, но улыбка исчезла, когда он перешёл к делу: — Мои аналитики просмотрели материалы, что вы раздобыли через бывшего адвоката Леблана. Связь чиновника с итальянским синдикатом — это уже очень громкая история. Если её вытащить на свет, в парижских кругах начнётся пожар. Но пока я придержу этот козырь. Есть более точечная задача. — Что может связывать французского чиновника с итальянским криминалом? — Миша нахмурился, пробегая глазами стол, заваленный распечатками, схемами, папками. — Формально? Поставки вина, — хмыкнул Андреа, беря в руки одну из папок. — Сомневаюсь, — протянул Дженсен, поправляя рукав. — Скорее что-то менее… легальное. — Например, оружие, — подхватил Миша, словно читая мысли напарника. — Или данные. Цифровые, генетические, фармакологические — сейчас это ценнее нефти, — добавил Дженсен, перехватывая взгляд Коллинза. Андреа усмехнулся, откинулся на спинку кресла и на мгновение просто наблюдал за ними. Это было уже не то скрежещущее напряжение, которое преследовало их с первой встречи. Что-то между ними изменилось. Они перебрасывали фразы, дополняли друг друга, будто подхватывали одну мысль на двоих. Это был опасный, но сильный союз. — Так что за дело, Тринадцатый? — спросил Миша, наконец с усилием отрывая взгляд от любимых зелёных глаз напротив. Андреа хмыкнул, будто сам себе, и, на секунду опустив взгляд в бумаги перед собой, словно стряхнул с себя липкую химию напарников, которая, словно дым, висела в воздухе. — Кхм, да, — наконец выдал он, прочищая горло. — Через два дня Леблан встречается с представителями итальянского синдиката. Встреча назначена в отеле L’Héritage, прямо в центре. Нам нужно знать всё: кто прибудет, о чём будет разговор, что передадут — документы, контракты, любые улики. Желательно — с подтверждением. — В центре города? — Миша нахмурился. — Это чересчур открыто для такого рода переговоров. — Рискует привлечь внимание прессы, случайных гостей, камер, — добавил Дженсен. — Очень неосторожно с его стороны. — Возможно, он уверен в своей неприкосновенности. А может, это ловушка. Я не знаю, — пожал плечами Андреа. — Но я знаю, что у нас есть шанс это проверить. Остальное — за вами. — Мы как раз планировали это обсудить, — сказал Миша. — «Neurofact» и винодельня. Хотим пройтись по обоим. Где-то Леблан должен хранить информацию. Или образцы. Или контракты, если речь идёт не о вине. — Архивы, внутренние серверы, бухгалтерия, — продолжил Дженсен, не отрываясь от схемы на экране. — Надо пробраться внутрь. И чем скорее — тем лучше. Андреа на мгновение задумался, затем, с любопытством глядя на них, спросил: — А семья Леблана? Что с ними? Они замешаны? Миша замер, будто на секунду выдох исчез из лёгких, но не успел открыть рот — Дженсен опередил его, голос прозвучал резко: — Ничего полезного. Жена, по-видимому, отстранена от дел. Сын — тоже. Всё указывает на то, что он держит их подальше от своего настоящего лица. — Печально, — вздохнул Андреа, как будто сожалел. — Надеюсь, в офисе вам повезёт больше. Дженсен уже начал подниматься со своего места, когда заметил, что Миша всё ещё сидит, глядя не на него, а прямо на Андреа. В его лице читалось напряжение — словно внутренний диалог перетягивал его на части. — Миш? — спросил Дженсен, чуть наклоняясь. Коллинз медленно встал, не сводя взгляда с Тринадцатого. — Андреа… Я хотел бы знать, как они… мои… — Всё хорошо, — твёрдо перебил его Андреа, опуская руки на стол. — Я же сказал: мои люди присматривают за твоей женой и сыном. Они под защитой. Наступила тишина. На секунду — но в этой секунде уместилось столько несказанного, что она показалась вечностью. Дженсен опустил взгляд, шумно выдохнув. Его пальцы сжались в кулаки. Он злился. На себя. На обстоятельства. На то, что снова, даже теперь, не мог быть для Миши всем. Да, он хотел, чтобы Коллинз остался. Чтобы они вернули утраченное. Но сын… Сын всегда будет между ними. И он не имел права злиться на это. Ни малейшего права. — Спасибо, — наконец тихо выдохнул Миша. Он поднялся и, подойдя к Дженсену, положил руку ему на плечо. — Пошли. Нам нужно готовиться к ночи, — сказал он тихо, почти шёпотом. Эклз едва заметно вздрогнул от прикосновения, бросив на него быстрый, болезненно-нежный взгляд. В его глазах было всё то, что нельзя сказать словами. Нет, им никогда не разорвать этот круг.