Love Again

«Я зову, я зову тебя по имени,

Где ветры никогда б не солгали,

И я знаю, что ничто не будет как прежде.

Там, где ветры никогда б не солгали,

Я зову, я зову тебя по имени.

Я просто не могу отпустить тебя, не могу дать тебе исчезнуть.

Я испытываю к тебе такую страсть и уже устал быть лучшим во всём.

Я хочу взять тебя с собой и разогнать тучи.

Почему ты не видишь, что твоё тело просит меня остаться?»

E-Type — Calling Your Name

Детская комната Уэста утопала в утреннем солнце, прорывающемся сквозь лёгкие шторы с рисунками облаков и самолётов. Мягкий ковёр под ногами, груда разбросанных игрушек — половина из них из мультиков, половина из любимых книг. В углу — шаткий, но обжитой домик из подушек и пледа, под которым ребёнок накануне строил «ракету». Миша сидел на корточках, застёгивая кроссовки на маленьких шустрых ногах сына. Уэст пытался при этом достать до ленты с машинками на полке и одновременно рассказывал какой-то пересказанный по-своему мультик, в котором папа был супергероем. — Угу, — рассеянно кивал Миша. — И ты сказал злодею: «Это мой папа», да? — Да! А он убежал! — гордо подхватил Уэст, и Миша впервые за утро улыбнулся по-настоящему. Но в животе у него уже давно жило то самое напряжённое чувство — смесь нервного предвкушения и страха. Сегодня он увидит Дженсена. Три дня. Всего три. Но в голове — как будто целая жизнь. Практически никакого общения. Ни намёка. Только один короткий звонок и та сухая, страшная СМС. Он встал, поднял рюкзачок с вещами Уэста: бутылка с водой, влажные салфетки, набор мини-конструкторов — если сыну надоест песочница. Механически проверил всё в третий раз. На кухне Вики стояла у мойки, шинкуя фрукты в контейнер. — Я добавила ему яблоко и сыр, он вчера просил. И не давай ему мороженого — врачу не понравилось его горло, — она говорила, не глядя. Голос — ровный, но между словами сквозило что-то хрупкое, как тонкий лёд под ногами. Миша кивнул, подошёл, взял у неё из рук контейнер. — Спасибо. Она мельком посмотрела на него. В её взгляде снова мелькнуло то, что Миша старался не читать: усталость, вопрос без слов и почти незаметная, но острая боль. Он опустил глаза, быстро взял бутылку, проверил рюкзак сына. — Мы на площадку. На пару часов. — Ладно. Только не под прямое солнце. Панамку ему дай. — Уже в рюкзаке, — пробормотал он. Уэст выбежал первым, громко стуча по коридору кроссовками. Миша задержался на секунду в дверях. Хотел что-то сказать. Что — сам не знал. Но лишь кивнул ей в ответ на невидимый прощальный жест и закрыл за собой дверь. Солнце уже обжигало плечи. Лужайка у дома была залита светом, а дальше, за рядами ухоженных домиков, лежала маленькая детская площадка с качелями и тенистой скамейкой. Именно туда он шёл. Именно там они договорились. У него был повод — прогулка с сыном. Но он знал: это не просто прогулка. Это встреча, которую он ждал всеми клетками тела. И боялся её не меньше. «Ты придёшь», — почти молился он про себя, пока Уэст бежал впереди с радостными криками, а сердце глухо стучало где-то в горле. Тёплый ветер играл в кронах деревьев, щекотал траву и носы детей. Площадка оживлённо шумела: малыши с визгами съезжали с горок, карабкались по сеткам, родители разговаривали вполголоса, сидя на скамейках с кофе в руках. Миша стоял чуть поодаль, наблюдая за Уэстом, который увлечённо ковырялся в песке, строя что-то невероятно важное по своей трёхлетней логике. Солнце пробивалось сквозь ветви и слепило глаза. Он прикрылся рукой — и тут… всё внутри замерло. Миша почувствовал его раньше, чем увидел. А потом заметил — высокую фигуру у входа на площадку. Дженсен. В светлой рубашке, расстёгнутой на груди, в джинсах, чуть растрёпанный после дороги, с той самой походкой, от которой у Миши подкашивались колени. В глазах — огонь и сдержанная тревога. Он сразу поймал его взгляд. Миша застыл. Сердце сорвалось с ритма, будто кто-то резко перехватил дыхание. Всё вокруг будто разом потускнело: детский гам стал фоновым шумом, звуки смазались, осталась только одна фигура — Дженсен. Его Дженсен. Они сделали пару шагов друг к другу, не отрывая глаз, словно боялись, что мираж рассыплется. Миша был на полпути, когда Дженсен распахнул объятия. Он даже не пытался скрыть своих чувств. Мир мог смотреть — плевать. Миша шагнул в это объятие, и оно тут же сомкнулось — крепко, надёжно, родно. Дженсен вжал его в себя так, словно хотел выдавить из груди разлуку. — Ты даже не представляешь, как я скучал, — хрипло выдохнул он ему в ухо. Миша сжал его сильнее, уткнувшись носом в плечо, улавливая запах кожи, духов, дороги. Всё было по-настоящему. И в этот момент Дженсен чуть отстранился, провёл ладонью по щеке Миши — и прижался губами к коже под скулой. Горячо. Живо. Почти жадно. — Три дня, Миш, — прошептал он. — А я уже схожу с ума. Миша не ответил, только улыбнулся, чувствуя, как глаза щиплет от непрожитых слов. Родители на площадке неприкрыто косились на мужчин и их долгие, не соответствующие нормам объятия, но обоим было плевать на это сейчас. Миша схватил Эклза за руку и потащил к песочнице. Уэст, заметив приближение, встал, расправив плечи, как маленький воин, и, неуверенно, но любопытно посмотрел на незнакомца. Дженсен опустился на корточки и протянул руку: — Привет, Уэст. Я — Дженсен. Рад наконец познакомиться с тобой. Мальчик посмотрел на отца, тот кивнул. И Уэст, немного подумав, подошёл и вложил ладошку в ладонь Дженсена. Всё вокруг будто стало на свои места. — Он очаровательный, Миш, — вдруг произнёс Эклз, восторженно глядя на маленького ребёнка, чертами лица ужасно похожего на Мишу. Сердце сжалось. — Па! Идём! — воскликнул Уэст, схватив Мишу за руку и потянув к песку. Миша рассмеялся, бросив короткий взгляд на Дженсена — тот остался стоять рядом, руки в карманах, будто не знал, что делать с собой. — Хочу замок, как в мультике. Я же принц, — важно объявил сын. — О, не сомневаюсь, — усмехнулся Миша, поднимая рукава рубашки и опускаясь рядом в песок. Они играли с полной самоотдачей. Миша ловко помогал малышу формировать башенки, делал рвы, объяснял что-то, шутил. А Уэст, хохоча, разрушал только что построенное и начинал заново. Их смех был лёгким, живым, настоящим. Почти безмятежным. И вот в этот момент, когда солнце пробилось сквозь листву и осветило лица отца и сына, Дженсен вдруг замер. Вся его грудь сжалась, словно изнутри её кто-то сдавил рукой. Он наблюдал за ними, будто за картиной, которую нельзя потрогать, в которую невозможно войти, но и отвернуться от которой — пытка. Миша — не просто партнёр. Он — отец. И потрясающий отец. Нежный, внимательный, смешной. Дженсен видел в его глазах любовь, в движениях — привычку, ответственность, ту самую прочную ниточку, которая связывает навсегда. И в ту секунду мысли понеслись вихрем. Он — здесь. А жена Миши — дома. Женщина, которую он обманул. Ребёнок, чья жизнь могла измениться из-за него. Всё это — не шутка. Не короткая вспышка страсти. Это настоящая, болезненная, неудобная реальность, в которой кто-то обязательно пострадает. «Ты эгоист», — ударило в голове. Он отвернулся, чувствуя, будто вся кровь стекла вниз. Сердце пропустило удар. Миша не выбирал. Никто не выбирал. Их любовь случилась, как катастрофа — красивая, неуправляемая, ослепляющая. И всё, что Дженсен теперь видел, — как среди этого пылающего хаоса Миша держит на руках ребёнка и пытается сохранить мир. И чем дольше он смотрел, тем сильнее жгло в груди. Ребёнок не виноват. Он вдруг начал думать: а если он уйдёт? Отступит? Может, тогда у Миши будет шанс. Останется в семье. Вернёт доверие. Станет просто мужчиной — без двойного дна, без этой тайной жизни, от которой всё внутри Дженсена скручивалось в узел. Миша оторвал взгляд от песка и перевёл его на Дженсена. Тот стоял всё там же — немного в стороне, но теперь не прятался. Его лицо было будто высечено из камня: сдержанное, тревожное, в глазах металась та самая уязвимая тень, которую Миша уже знал слишком хорошо. Он поднялся, отряхивая ладони, подошёл к Дженсену и, ничего не говоря, медленно взял его за руку. Пальцы были холодными и напряжёнными. — Эй, — мягко выдохнул Миша. Он перевернул ладонь мужчины и бережно коснулся губами её центра — там, где теперь блестело широкое обручальное кольцо. — Мы справимся. Слышишь меня? Мы уже в этом. До конца. Я не позволю тебе тащить всё одному. Не на этот раз. Дженсен с трудом сглотнул, глаза на миг закрылись, а потом он кивнул — еле заметно, но с благодарностью, будто только сейчас позволил себе дышать. Миша обернулся к сыну, у которого терпения хватило лишь на десяток секунд. — Уэст, — позвал он, — сейчас Дженсен прокатит тебя на той большой карусели. Видишь? С драконами. — Да-а-а! — восторженно закричал мальчик, взметнув руки в воздух, и с визгом побежал в сторону конструкции. — Спасайся, — усмехнулся Миша, толкнув Дженсена плечом. — Офицер принял вызов, — бросил тот с преувеличенной серьёзностью и рванул за малышом. Следующий час был наполнен искренним весельем. Дженсен катался с Уэстом на карусели, помогал ему на горке, держал за руку на качелях, кривлялся, изображал злого дракона и проигрывал в бою. Ребёнок хохотал так, что сбивался с дыхания. Миша наблюдал за ними с лавочки — сердце его разрывалось от смешанных чувств: счастья, боли, надежды и страха. Это было слишком хорошо, чтобы быть просто мгновением. Это уже было жизнью. Когда солнце высоко поднялось над пригородом, они медленно направились к дому. Уэст уснул прямо на ходу, и Дженсен с лёгкостью подхватил его на руки, потом закинул на плечи, как маленького пилота. — Врум-врум! — проговорил он, вертясь на месте и заставляя малыша во сне чуть улыбнуться. — Летим в папин гараж на техобслуживание! Коллинз рассмеялся, но, приблизившись к дому, смех улетучился. Перед калиткой Дженсен осторожно снял спящего ребёнка с плеч, аккуратно передал его Мише. Затем потоптался на месте, его взгляд задержался на крыльце, на двери. Его лицо стало серьёзным, в глазах вспыхнула тревога. Он глубоко вдохнул и посмотрел на Мишу. — Сейчас она увидит нас. Нас вместе, — тихо выговорил Дженсен, словно проверяя вес этих слов на вкус. — Знаю, — так же тихо ответил Миша. — Но она уже всё чувствует. Мы больше не в состоянии это скрыть. Пора говорить. Дженсен медленно кивнул. Рука его на мгновение коснулась запястья Миши — почти невидимым движением, почти молитвой. И, всё так же держась за его руку, он шагнул за ним внутрь. Дом встретил их мягкой прохладой и тишиной. Обувь скрипнула по деревянному полу прихожей, когда они вошли. Уэст, клюнув носом прямо у ворот, теперь тихо сопел, уткнувшись в плечо отца, как тёплый, спелый персик. Миша бережно поправил ему капюшон — не глядя, привычным движением. Вики вышла в коридор, на ходу вытирая руки о полотенце. Остановилась. Взгляд скользнул от мужа к мужчине за его спиной — высокому, крепкому, с аккуратной бородой и ясными, зелёными глазами, в которых затаилось что-то тревожное. Незнакомец не улыбался, но держался уверенно. Молчание повисло между ними. — Это Дженсен, — коротко сказал Миша, ловя взгляд жены. — Он у нас ненадолго. Надеюсь, ты не против. Вики чуть приподняла брови — не в упрёк, а скорее от неожиданности. Кивнула, как бы соглашаясь. — Приятно познакомиться, — сказала она, протягивая руку в приветствии. И сразу увидела. Кольцо. На безымянном пальце. Чужое, тяжёлое, но один в один схожее с кольцом Миши. И на внутренней стороне — она знала. Или чувствовала. Были те же инициалы, что и у Миши: «К» — Коллинз. А «Д» — теперь смотрел ей в глаза. Пальцы Вики невольно сжались в полотенце, которое она до сих пор держала в руках. Короткий порыв — вырвать руку, сделать шаг назад, спросить в лоб — сдержала только сила воли. Лицо её осталось спокойным. Холодным, как фарфор. — Проходите, — ровно сказала она, словно ничего не заметила. — Я поставлю чай. Миша промолчал. Он прошёл мимо, крепко прижимая к себе засыпающего Уэста, и начал подниматься наверх, к детской. На мгновение его рука слабо скользнула по перилам — как будто ноги стали ватными. Дженсен, немного замешкавшись, прошёл следом за Вики вглубь дома, но в кухню не вошёл — остановился у порога. Осмотрелся. Не присел. Он будто ждал команды, разрешения — или приговора. На плите зашумел чайник, выпуская облачко пара. Вики, будто ничего не произошло, молча достала три кружки и начала наливать воду, засыпая чай медленными, точными движениями. Ложки касались стенок чашек с тонким, неприятно чётким звоном. — Глупо предполагать, что вы друг или просто коллега Миши, — вдруг заговорила она, не поворачивая головы. Голос — твёрдый, нейтральный. — У моего мужа нет друзей. А коллег он домой не приводил. Никогда. Дженсен чуть качнулся на пятках. Веки его дрогнули, но голос был спокойным: — Тогда это прозвучит… странно. Но я действительно его коллега. Точнее, напарник. — Вы работаете с ним на винодельне? — Нет. Это… связано с его прошлой работой. Вики повернулась. Смотрела прямо, пристально. Лицо её было абсолютно бесстрастным, но в глазах отражалась буря. — Что-то зачастили коллеги из прошлой жизни. Дженсен на мгновение отвёл взгляд, будто подыскивал слова. — Многое произошло за это время, — наконец произнёс он. — Мне жаль, что нам не удалось встретиться раньше. Он говорил это искренне. Но слишком двусмысленно. Слишком лично. Вики замерла. Её брови чуть дрогнули. Она почти услышала в его голосе… боль? Или вину? Она уже открыла рот, чтобы спросить: «Что вы имеете в виду?» — но тут в кухню вернулся Миша. Уже без куртки, с усталым, сосредоточенным лицом. Он скользнул взглядом по Дженсену, затем — на жену. И всё понял. Сел напротив неё. Медленно. Чуть ближе, чем обычно. Словно расстояние могло что-то исправить. — Вики… — начал он негромко, — Дженсен, он… — …твой напарник, — перебила она, не поднимая глаз от кружки. Голос был тихим, но в нём не было сломленности. Только напряжение. — Я уже поняла. — Именно, — кивнул Миша. — Но… не только. Его голос звучал сдержанно, но не дрожал. Он не собирался просить прощения. Или оправдываться. Просто хотел сказать правду. И в этот момент, впервые за весь день, Вики медленно подняла на него глаза. — Мы с Дженсеном познакомились на моей прошлой работе, — начал Миша тихо, глядя в стол. — Так получилось, что за то время мы… сильно сблизились. Очень. Он медленно повернул голову к Дженсену, улавливая в его глазах знакомое беспокойство — не страх разоблачения, а страх за него, за их общую хрупкую правду. И тогда Миша протянул руку — открыто, без стыда, — словно приглашая подойти, дать себе опору. Дженсен замер на долю секунды, словно на краю чего-то важного, но потом сделал шаг вперёд и осторожно коснулся его ладони, переплетая пальцы. Сел рядом. Не за спиной. Не напротив. Рядом. — Вики, — продолжил Миша, поднимая взгляд, — я просто хочу, чтобы ты поняла: это всё не… не какая-то мимолётная связь. Не глупость, не порыв. Это намного глубже. Это — всерьёз. — И… как давно вы… — Виктория выговорила это почти шёпотом. Её губы едва двигались. — Как давно вы вместе? Миша отвёл взгляд. — Мы были с Дженсеном в отношениях чуть больше года. Это началось ещё тогда… когда мы с тобой жили в Сен-Дени. Он замолчал, проглатывая ком в горле. Глаза Дженсена чуть дрогнули. — Когда я узнал, что ты беременна… мы… — Миша осёкся. Слово «разошлись» повисло в воздухе, будто лезвие. Насколько это было ложью — откровенной ложью. Он слишком много принёс боли любимому, чтобы продолжать это делать до сих пор. — Я… сбежал. Я просто… бросил его. Струсил. Слова дались ему тяжело. Как камни на языке. Дженсен в ответ крепче сжал его ладонь — молча, без упрёков. — Как благородно, — выдохнула Виктория. Её голос прозвучал почти механически. А затем — внезапно — тихий, нервный смех. Она закрыла лицо ладонями, будто в этом спасение. — Никогда бы в жизни не подумала… что у тебя может быть любовница. Или любовник, Миша. Она чуть покачала головой и, не поднимая глаз, проговорила сквозь слёзы и смех: — Ты ведь… не такой. Я всегда думала, что ты — не такой. — Я знаю. Я тоже так думал. Миша говорил честно. Спокойно, но в его голосе слышалось дрожание. — Всё это… звучит как полный бред. Но это правда. Я хочу быть с ним. Вики сидела неподвижно, будто окаменела. На её лице отражались десятки мыслей и воспоминаний. — У тебя… семья. Мы же… — она запнулась, и в голове, как в водовороте, пронеслись образы последних лет. Ссоры. Холод. Долгое, мучительное одиночество, даже когда они спали в одной постели. Улыбка новорождённого Уэста. Надежда. И снова — темнота. Она вдруг осознала: Миша давно не был тем мужчиной, которого она когда-то полюбила. Он был рядом, да. Заботился, старался быть отцом, быть мужем. Но… он уже давно ушёл — внутренне. Просто она не хотела этого видеть. — Это не значит, что я бросаю вас, — тихо сказал Миша. — Не отрекаюсь. Я всё ещё отец Уэста. И хочу быть им дальше. Участвовать в его жизни. Поддерживать тебя, помогать. Но я не могу больше жить в лжи. Он взглянул на Викторию. — Потому что я люблю его… больше жизни. Она вздохнула. Глубоко. Протяжно. Опустила руки. Глаза блестели, но слёз почти не было — только боль, затерянная в глубине взгляда. Она потянулась к кружке, медленно провела пальцами по гладкой керамике, как будто искала в этом движении что-то простое и стабильное. — Я… чувствовала, — сказала она наконец. — Где-то в глубине. Тогда ещё. Что ты нашёл… замену. В её голосе не было злости. Только усталость и правда. — Но ты все эти годы вёл себя так, будто ничего не случилось. Я думала — ты просто пережил. Как и многие. Успокоился. Вернулся. Она подняла глаза на Дженсена, потом снова на мужа. — Но я не могу поверить, что ты решился на это. Вот так. Она слегка развела руками, словно обводя воздух вокруг себя, их дом, чашки, кухню — всю свою прежнюю жизнь. — Это… немыслимо. Что скажут родственники? Что ты скажешь сыну, когда он вырастет? Комната замерла. И в этой тишине даже часы перестали шуметь. С каждым словом Виктории лицо Дженсена мрачнело, словно тень медленно опускалась на него. Он всё глубже погружался в свои тревоги, в страхи, которые глушил, но которые сейчас расцвели в голосе женщины напротив. И каждое её слово било в цель — чётко, бесповоротно. Она была права. Правота болезненная, чистая, та, которую не оспоришь. Даже если для него и Миши всё это казалось началом, новой жизнью, чем-то большим, чем просто любовь, — для неё это был конец. Конец семьи. Привычного уклада. Надежды на завтрашний день. И, что хуже всего, — конец опоры для ребёнка. Дженсен горько усмехнулся. Миша ломал судьбы. Не специально. Не со зла. Просто потому что не мог иначе. Потому что жил, как чувствовал. Но если раньше в этом клубке боли были только трое, то теперь в их жизни появился четвертый. А значит, всё стало по-настоящему серьёзным. — Миш, — вдруг сказал он, голос хриплый, но ровный. Супруги одновременно повернулись к нему. Вики — с напряжённой настороженностью, Миша — с тревогой, почти мольбой в глазах. — Виктория полностью права, — сказал Дженсен. — И ты это знаешь. Миша резко замотал головой, словно хотел отмахнуться от его слов. — Нет, Дженс… прошу тебя. Мы же это уже обсудили. Мы всё решили. — Тогда было легче, — с усилием выговорил Эклз. — Тогда у нас не было… Уэста. Не было этой жизни. Не было расстояния и ответственности. Тогда это всё казалось мечтой. А теперь… теперь я понимаю, каким я был эгоистом. Тогда. И сейчас. — Прекрати, — перебил Миша. В голосе — испуг. Его пальцы дрожали. Он уже знал, какие слова готовятся сорваться с губ Дженсена. И не хотел их слышать. — Виктория, — Дженсен повернулся к ней. Говорил быстро, почти сбивчиво, срываясь. — Мне очень жаль, что я не рассказал тебе тогда. Что не нашёл в себе сил. Сейчас бы не было этой неловкости, не было бы этого ада. Мише не пришлось бы делать выбор. А он сделал его. Выбрал меня. Голос его надломился, почти сорвался в сдавленный выкрик: — Это я заставил его. Не ваши ссоры, не недопонимания. Я. — Дженс… — с болью прошептал Миша, словно от имени всех, кто в этой комнате страдал. — Тогда он выбрал семью, — спокойно, почти ровно проговорила Виктория. Она повернулась к Мише: — И сейчас может. Она подняла на него глаза. Глубокие, мокрые, в которых отражалась вся тяжесть прожитых лет и внезапного краха. Боль, что глушит даже крик. Повисла пауза. Густая, вязкая, как туман, оседающий на плечи, забивающий разум, не давая мыслить. — Не может, — тихо сказал Дженсен. Голос был почти неслышен. — Что? — переспросила Виктория, едва заметно нахмурившись. — Он пообещал. Он… выбрал. Прошу, Виктория, дай нам шанс, — Эклз провёл рукой по волосам, будто хотел выдрать из головы эти мысли, эту вину. Его голос сорвался до хрипоты. Он больше не держался за руку Миши — теперь он боролся в одиночку. Тишина затянулась. Минуту? Полминуты? Бесконечность. — Ты выбираешь его? — наконец спросила Вики. Голос её звучал тихо, без гнева. Только усталость и сломанная вера. Миша не стал отводить взгляд. Не стал юлить. Просто кивнул: — Да. Виктория глубоко вдохнула и кивнула в ответ, будто ставя невидимую точку: — Мне нужно это обдумать. Он не стал оправдываться. Только прошептал: — Прости. Она встала из-за стола. Не посмотрела на него. И, уходя, тихо добавила: — Не проси меня прощать. Просто… дай мне время. Она замолчала. Потом, спустя секунду: — И оставь это правильно. Не делай всё хуже. Ради Уэста. Миша перевёл взгляд на Дженсена. Тот сидел неподвижно — будто нежеланный свидетель чужой трагедии, чужого финала. Он был здесь, в кухне, но не принадлежал ей. Не принадлежал этому дому. Виктория задержалась на секунду у стола, потом всё же повернулась к Эклзу. На этот раз — как женщина, которая окончательно поняла: её брак в прошлом. Его не вернуть. И не надо. Сказала — тихо, почти шёпотом, но в её голосе звучал холодный, обжигающий резонанс, от которого дрожала тишина: — Готова поспорить, что ты полюбил того, за кого я когда-то вышла замуж. Потому что сейчас он уже другой. Ты это чувствуешь, не так ли? Боишься. Тебя спасают его слова, обещания. Поверь, я их тоже слышала. Она ушла из кухни первой. Тихо. Не громко хлопнув дверью — а просто закрыв её за собой. Без истерик. Без слёз. Только с пустотой между слов.