Love Again

«Это опасная игра, ты — моя смертельная драма. Даже если я покорю космос, ты всё равно вернёшь мне карму. Каждая серия — это новое продолжение. Раз уж ты держишь меня в своих руках, могу ли я быть тебе равным?

Как вор в ночи — ты мой напарник в преступлении. Ты заставляешь меня нарушать все мои запреты. Ты — карусель, ты — бесконечный подъём. Как когда ты оставил свою подпись… на моей татуировке.»

Army Of Lovers — Signed on my tattoo

Сухие, потрескавшиеся от сна губы скользнули по гладкой груди, медленно спускаясь ниже — к животу, к тонкой дорожке светлых волосков, исчезая в нетерпеливом удовольствии. Полумрак спальни дышал теплом, насыщенным тяжёлым дыханием и предвкушением. Здесь уже давно никто не спал. Пальцы Дженсена мягко запутывались в волосах Миши, то сжимая пряди, то чуть тянув, направляя. Горячий, жадный язык мужчины прокладывал путь по внутренней стороне бедра, паху, вдоль набухших вен твёрдой плоти, пока не поглотил её полностью, будто утоляя жажду. Отстраняясь от призрачных фантазий, Дженсен сосредоточился на ощущениях. Сжимал волосы крепче, двигал, подчинял, заставляя Мишу быть ещё настойчивее, ещё отзывчивее. Внизу всё пылало — жаром, напряжением, почти болью. Заряды бежали по нервам, не давая упасть в бездну слишком рано. Сквозь влажные, хлюпающие звуки и шумное дыхание, улавливаемое между стонами, он чувствовал, как пальцы Миши уже уверенно проникали внутрь. Не прощупывали — толкались, будто призывая: «Проснись. Почувствуй. Приготовься». Это было именно то, чего Дженсен ждал. Чистое, горячее, заслуженное удовольствие. Коллинз приподнялся, склонился к нему — и поцеловал. Влажно, грязно, развязно. Так целуются те, кто вместе не первый год. Те, кто уже не парятся насчёт утреннего дыхания, лохматых волос и смятых лиц. Те, кто вместе слишком давно, чтобы быть просто «парой». Дженсен отвечал на поцелуй с напором. Обнял Мишу за спину, прижимая ближе, и всей тяжестью толкался бёдрами ему навстречу, показывая без слов, как сильно жаждет большего. Комната наполнилась низкими стонами и мягким шуршанием простыней. Миша, взяв инициативу, перевернул Дженсена и усадил его сверху, на свои бёдра. Обнял за талию, прижимая ближе, направляя. Эклз провёл ладонями по широкой груди мужчины, игриво коснулся сосков, провёл пальцами по ложбинке между рёбрами. Миша в ответ крепче обхватил его и потянул к себе, погружая в новый поцелуй — плотный, почти болезненно сладкий. Вечно нетерпеливый, Дженсен выпрямился, обхватил рукой пульсирующий от возбуждения член Миши и, задержав дыхание, медленно опустился на него, поглощая всё, не отрывая взгляда от его лица. Он хотел запомнить каждую гримасу — каждый вздох, дёрнувшуюся мышцу, расширенные зрачки. Это было не только телесное. Это было эстетическое удовольствие — интимное и глубокое. Отыскав удобную позицию, он начал двигаться — сперва неторопливо, будто пробуя, прислушиваясь, ощущая. С каждым движением он садился глубже, увереннее, крепко упираясь в грудь мужчины, будто втягивая его в себя ещё сильнее. Когда Дженсен полностью осел на нём, Миша сжал его бока, задвигал бёдрами, входя с силой, с чётким ритмом. Дженсен стонал открыто, распускаясь, откидывая голову назад, словно актёр в откровенной сцене — только здесь не было игры. Он опёрся ладонями на постель, выгибая спину, чтобы чувствовать его ещё глубже, и начал двигать бёдрами в стороны, подражая ритму, становясь с ним единым телом. С каждым толчком жар внутри рос. Миша едва сдерживался. Он подмял одну руку под поясницу Дженсена и притянул ближе. Второй рукой обхватил его член — нежно, почти с лаской, будто впервые. Касаясь по всей длине, задерживаясь на чувствительных местах, проводя пальцами по тонким венам и холодной металлической штанге на головке. Дженсен задрожал, тело его заходило ходуном. Он задвигался быстрее, жаднее, пока не вызвал у Миши долгожданную, обжигающую разрядку. Он чувствовал, как партнёр извергается в нём — тепло разливалось внутри, пульсируя. И сам, с долгим, глухим стоном, Дженсен разрядился в Мишину руку, забрызгав кожу живота и груди горячими каплями. Он соскочил с него только тогда, когда Миша обмяк внутри, а тела стали особенно вязкими и липкими от пота, спермы и утреннего жара. Перекатившись рядом, он прижался к его боку, награждая его серией глубоких, насыщенных поцелуев. Улыбка Миши была предвкушающей — в ней читалось обещание второго раунда. Но в этот момент резко сработал будильник на телефоне. Звук, как пощёчина, прорезал интимную атмосферу. Они оба вздрогнули, нехотя отлипли друг от друга и, не сговариваясь, направились в душ. Утро не собиралось ждать. Звон столовых приборов, лёгкий шум пара из носика чайника и редкие потрескивания тостера заполняли кухню, окрашивая утро в оттенки привычного уюта. На плите лениво шкворчала яичница, рядом остывало масло на обрезке поджаренного хлеба. Солнечный свет просачивался сквозь жалюзи — полосами ложился на обнажённые плечи Дженсена и Миши. Оба были в домашней одежде, всё ещё с тёплой небрежностью после душа: свободные майки, мягкие спортивные штаны, растрёпанные волосы и лёгкий запах кожи, свежести и чего-то интимного. Коллинз сидел за столом, облокотившись на локоть и лениво размешивая сахар в чашке с кофе. На его запястье всё ещё был красноватый след от зубов — почерк Дженсена, оставшийся с ночи. Он невольно коснулся его пальцами и усмехнулся, качнув головой. — Что? — Эклз протянул ему тарелку с авокадо на тосте. — Я же говорил, что сегодня будет хороший день. — Ты говорил это и перед тем, как случайно опрокинул кофейник в постель неделю назад, — хмыкнул Миша, принимая еду. — И тем не менее, у нас тогда тоже был отличный секс. — Убедительный аргумент, мсье Эклз. Сквозь их перебранку тихо работал телевизор на кухонной стойке. Фоновым шумом шли утренние новости — политика, экономика, культура. Всё вперемешку. Только когда экран заполнило знакомое лицо — светловолосый мужчина в строгом сером костюме, — они одновременно замерли, отвлекаясь от завтрака. — Андреа Кюстин, новый мэр Парижа, объявил о старте новой городской программы «Ренессанс». Среди ключевых проектов: переселение семей из исторических зданий с аварийным статусом, полное обновление системы городского транспорта, внедрение городской AI-платформы… — Ну что ж, — тихо сказал Миша, отставляя чашку и вытирая губы салфеткой, — кажется, Париж действительно входит в новую эру. — Да уж… — Дженсен наклонился вперёд, скрестив руки на столе и задумчиво глядя на экран телевизора. — В криминальную эру… — Крах Леблана всё ещё не осветили? — Миша потянулся за чашкой, но так и не отпил, замерев в ожидании ответа. — Кажется, нет, — Дженсен мотнул головой. — По крайней мере, я ничего не видел и не слышал по новостям. Но я уверен на все сто процентов: Тринадцатый прижал его втихую. У него на руках такие документы… Леблан вряд ли рискнёт даже пикнуть. — Знаешь… — вдруг тихо сказал Миша, опустив взгляд на столешницу. — Андреа ещё по-человечески с ним поступил. Не стал выкладывать на весь свет его интриги с итальянским синдикатом. Да и та история с военными поставками из Африки… Тянет на целый репортаж, если не на международный скандал. — Семья Тринадцатого тоже не белые и пушистые, — Дженсен хмыкнул. — Одна их связь с китайскими оборонными подрядчиками чего стоит. — Откуда ты…? — Для меня нет ничего невозможного, — с улыбкой протянул Эклз, глядя на Мишу с лукавым блеском в глазах. — Да уж, опасный у меня жених, оказывается, — покачал головой Миша с усмешкой. Дженсен отставил чашку и потянулся к нему, притянув в поцелуй, который обещал перерасти во что-то большее… но вовремя остановился, отстранившись на полшага. — Что там с Вики? — его голос стал серьёзным, в нём зазвучала прежняя твёрдость. — Она звонила мне вчера. Получила документы на развод и бумаги по наследству — на них с Уэстом. Все эти две недели я консультировался с юристом. В итоге решил оставить ей дом, машину и сумму на счёте — на будущее обучение Уэста. Это… меньшее, что я мог дать. — Именно, — тихо кивнул Дженсен. — Всё правильно. — Она уехала на месяц к родителям, так что Уэста мы в ближайшее время не увидим. — Не расстраивайся. Нам пока есть чем заняться. Сегодня у нас просмотр дома в Эссоне, — он мельком взглянул на часы. — На два часа дня. — Это там, где Сенарский лес? — уточнил Миша, приподнимая бровь. — Именно, — подтвердил Дженсен, потянувшись и встал. — Я уже устал от этой съёмной квартиры, — он протянул руку к Мише. — Мы здесь всего лишь две недели, — с притворным недовольством пробурчал Миша, но с лёгкой улыбкой подтянул Дженсена, усаживая его к себе на колени. Тот удобно устроился, расположив руки на плечах Миши; их лица оказались в опасной близости, губы почти соприкасались. — Могу ли я теперь официально считать вас свободным мужчиной, мсье Коллинз? — прошептал он, глядя в глаза. — Нет, не можете. Я уже занят, — так же тихо, почти касаясь губами его губ, ответил Миша. Эклз удивлённо отстранился; взгляд его был внимательным, чуть прищуренным. Миша поднял ладонь и, не отводя взгляда, показал обручальное кольцо на пальце. — С некоторого времени я помолвлен… чтобы вы знали. — Ах, помолвлен, — протянул Эклз, уловив настрой. — Тогда мои поздравления, мсье Коллинз. Вашей половинке очень повезло. — Ты даже не представляешь, насколько, — выдохнул Миша, прежде чем прижаться к губам Дженсена, жадно, почти с отчаянием целуя его, обхватывая за спину, ощущая каждый сантиметр близости. — Мне и представлять не надо, — прошептал Эклз, когда наконец оторвался, тяжело дыша. — Чёрт, Миша… нам правда пора собираться. Нас ждёт дом. — Надеюсь, последний, — пробормотал Коллинз, целуя его в висок и мягко поднимая с колен. — Последний дом и новая жизнь. Без всего этого. Дженсен хмыкнул, покидая кухню. Лёгкая улыбка ещё играла на его губах, пока он исчезал за дверным проёмом. Миша остался один. Он провёл взглядом комнату — обжитую, но временную, чужую, как и вся эта съёмная квартира. Его взгляд остановился на пустой чашке из-под кофе, стоявшей на столе. Та же пустота, что и в его голове всякий раз, когда рядом — ОН. Его страсть. Его любовь. Его религия. Его жизнь. Одеваясь, натягивая куртку и застёгивая ремень часов на запястье, Миша всё ещё думал о Дженсене. Не то чтобы он это контролировал — мысли о нём были постоянным фоном, как дыхание или биение сердца. Будто его голова была настоящим домом для Эклза — и только для него. Когда он вышел следом, тот уже стоял у машины. Лёгкая рубашка трепетала на ветру, края её развевались, едва касаясь бёдер. Его сильные руки, покрытые тонкой вязью татуировок, мягко сжимали ручку двери — и вот уже пассажирское сиденье распахнуто перед Мишей в немом приглашении. Дженсен обошёл машину, и Миша мельком увидел в отражении лобового стекла, как тот привычно откидывает голову назад, убирая чёлку с глаз, проводя ладонью по щеке вдоль ровной линии бороды. Он идеален, — вспыхнула мысль в голове Коллинза. В этот момент дверь открылась. В салон ворвался лёгкий ветер, неся с собой аромат — терпкий, сладковатый, с нотками инжира и бергамота. Тот запах, что ассоциировался у Миши с домом, с покоем, с Эклзом. Дженсен обернулся, улыбнулся — так по-домашнему, спокойно, доверчиво. Мише в такие моменты казалось, что он его не достоин. Эта мысль жила в нём с самого первого дня их знакомства. И всё же — он был здесь. С ним. Машина плавно отъехала от дома и понесла их в сторону пригорода Парижа. За окнами мелькали одинаковые дома с черепичными крышами, узкие улицы, пыльные переулки, живые изгороди. Они искали своё место. Своё пристанище. Своё начало. Дом, что они приехали посмотреть, отличался от всех предыдущих. Уютный двухэтажный коттедж с каменным фасадом и винтажными ставнями, окружённый старым садом. За невысоким забором вился извилистый подъезд с гравийной крошкой. Двор был заросший, но живой — будто давно никого не ждал, а теперь тянулся к ним с надеждой. На веранде висел потускневший колокол — лёгкий ветерок покачивал его, звеня едва слышно, как дыхание прошлого. Они прошли внутрь. Скрипнула входная дверь, впуская их в прохладный, пахнущий старым деревом холл. Солнечные лучи пробивались сквозь полупрозрачные занавеси, ложась пятнами на паркет. В доме было тихо. Уютно. Просторно. — Он живой, — прошептал Дженсен, скользя рукой по перилам лестницы. — Не просто коробка из кирпича. Тут есть история. На кухне — старая чугунная плита, винтажные шкафчики с коваными ручками, подоконник с выцветшей мозаикой. Гостиная с камином и высокими потолками. В сад выходили широкие французские двери — и сквозь них виднелась заросшая клумба, старый дуб, под которым легко представить гамак или кресло в тени. На втором этаже — светлая спальня с балконом, с которого открывался вид на лесной склон. Сенарский лес виднелся вдали, словно обещание тишины. Рядом — небольшая комната, которую они оба одновременно представили как кабинет… или детскую. — Что думаешь? — выдохнул Миша, когда они спустились обратно и встали в саду, глядя на фасад дома. — Честно? — переспросил Дженсен, скрестив руки на груди и окинув взглядом дом. — Мне вообще всё равно, где мы будем жить. Хоть в однушке в Ольне-су-Буа. Миша рассмеялся, вспомнив один из самых странных эпизодов их совместной жизни — ограбление особняка наркобарона как раз в том самом районе. Вроде бы операция прошла без сучка и задоринки, но картинка до сих пор стояла перед глазами: наркотики всех мастей спрятаны в самых неожиданных местах — от плюшевых игрушек до мешков с садовой землёй. Тогда они оба впервые поняли, насколько странным и извращённым может быть криминальный мир. И как забавно бывает, когда на тебя из детской люльки смотрит кукла с героином вместо глаз. — Ну, тогда и выбирать смысла нет. Берём этот, — усмехнулся Миша, прижимаясь щекой к плечу Дженсена. Они стояли, слушая тишину. Не городскую — настоящую. Никаких машин, сирен, суеты. Только шелест листвы, пение птиц и тонкий аромат свежей травы, смешанный с запахом дерева. Их руки переплелись сами собой. — Его, конечно, нужно немного обновить, — сказал Миша, словно пытаясь оправдаться за собственный выбор. — Поменять окна, привести в порядок сад… Но… — Но у нас полно времени, — перебил Дженсен, усмехнувшись. — Хоть я и не фанат возни с клумбами, но ты… — Ты на что сейчас намекаешь? — прищурился Миша, уже предчувствуя подкол. — Ну, ты в этом лучше разбираешься. Хозяин, так сказать. Я даже помню, как ты мечтал сам построить дом. Это, конечно, круто… но долго. Миша тихо рассмеялся. Воспоминание действительно было тёплым: когда-то, под звёздным небом, сидя на капоте машины, он делился своей мечтой построить что-то своё, с нуля. Не ради статуса, а ради ощущения настоящего дома. Уловив его настроение, Дженсен добавил уже мягче: — Но если тебе так хочется, можешь построить здесь беседку, — он махнул рукой в сторону сада. — Я буду по утрам пить кофе, пока ты старательно будешь подготавливать себя для меня. — Иди к чёрту, Дженс, — с улыбкой ткнул его в бок Миша. — Берём? — А беседка будет? — рассмеялся Дженсен, но Миша уже направился ко входу, на ходу кивая риэлтору, который всё это время терпеливо ждал их на кухне. Они быстро обсудили детали: оформление, сроки, мелкие юридические нюансы. Миша взял на себя всю бумажную сторону вопроса, с привычной точностью вникая в договоры и формы. Дженсен тем временем занялся практическими делами: перевозкой вещей, списками необходимого, составлением плана переезда. Им не нужно было договариваться — всё происходило само собой. Так же, как когда-то в деле, — каждый знал, за что отвечает. Никаких споров. Никаких дублирований. Только синхронность, выстроенная на доверии и годах опыта. Покупка дома казалась чем-то огромным, но с ними — нет. Это было как дышать. Они были командой. Целым. Лучшим из возможных сочетаний. Вскоре весь этот переезд, хлопоты с оформлением и обустройством растянулись на недели. Только к середине лета им удалось впервые провести ночь в своём новом доме — не на матрасе среди коробок, а по-настоящему. А следующие несколько дней стали их первым настоящим отдыхом: без мебели, расставляемой по миллиметрам, без ремонта, без раскладывания вещей и бесконечных списков дел. Просто тишина, покой и чувство того, что теперь здесь — дом. Дженсен обустроил себе уютный рабочий уголок на втором этаже — кабинет с большим окном, видом на сад и крепким деревянным столом, где он мог сосредоточиться. Он почти безболезненно вернулся в сферу IT: нашёл удалённую работу, где, по словам Миши, «только мышкой клацай — и счёт пополняется». Миша говорил это с улыбкой, но в его глазах всегда сквозила искренняя гордость за любимого. Сам Миша тем временем занялся поиском работы. Несмотря на то что средств на счёте было более чем достаточно, перспектива быть домохозяином не казалась ему привлекательной. Он хотел чувствовать себя частью мира, частью ритма. Зарабатывать сам, иметь своё пространство вне дома. Это было важно — для ощущения баланса и внутренней опоры. Через пару дней после обустройства вернулась Виктория из поездки к родителям. Миша сразу же поехал к сыну. У них с бывшей женой наконец состоялся нормальный разговор — без чужих ушей, без вспышек и слёз. Спокойный, взрослый. Конечно, для Виктории половина прежних слов, клятв и обещаний Миши теперь звучала как пыль, оседающая на дне забвения. Но она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать: Миша всегда был ответственным. Надёжным. Он никогда не бросал тех, кого любил. И уж тем более — своего сына. Она видела, как он смотрел на Уэста. Сколько в этом взгляде было тепла и боли. И да — ей тоже было больно. Осознавать, что всё теперь будет иначе. Для неё, для него, для Уэста. Это и было её единственным упрёком к Мише. Единственным поводом для внутренней злости. Её собственные чувства давно были похоронены, но за сына она была готова бороться. Не ссорясь. Не угрожая. Не устраивая сцен. Она лишь чётко и спокойно сказала: — Ты обязан быть для него всем, хочешь ты того или нет. Он — твоя ответственность. К её удивлению — или, может, к её облегчению — Миша полностью с ней согласился. Без споров. Без отговорок. Просто кивнул. С тех пор Виктория не только не препятствовала их встречам, но и с готовностью позволяла Мише забирать Уэста на выходные или на несколько дней. Их дома находились в соседних районах, так что логистика не была проблемой. Дженсен, к своему собственному изумлению, был вне себя от счастья. Он и представить не мог, насколько может привязаться к ребёнку. Изначально всё казалось неловким: он держался чуть поодаль, не знал, как себя вести. Но постепенно всё вошло в ритм. Утренние завтраки втроём, выезды в парки, игры в саду, забеги по площадкам, смех и липкий от мороженого рот Уэста — это стало частью их нового лета. Они втянулись. Жили. Радовались. Настолько, что не заметили, как однажды, в очередной яркий солнечный день, остановились у невысокого белого здания в их районе. Здание выглядело как из открытки: широкая мраморная лестница вела ко входу, над дверью развевался французский флаг, клумбы пестрели цветами, а лёгкий ветер трепал листву деревьев, окружавших двор. Миша слегка прочистил хриплое горло, оглядел Дженсена с головы до ног и хмыкнул: — Никогда бы не подумал, что ты так хорошо смотришься на фоне муниципального учреждения. — Я просто наконец на правильной стороне закона, — усмехнулся тот. — Ну, почти. Они вошли в здание мэрии вместе — шаг в шаг. Внутри было тихо. В приёмной сидела пожилая дама в цветастом жакете, листая газету. Их церемония была назначена на утро — без суеты, гостей и фотосессий. Только они вдвоём — и их желание быть вместе. — Мсье Эклз? Мсье Коллинз? — пригласили их наконец в небольшой зал. — Чёрт, — выдохнул Дженсен, поправляя ворот рубашки и оглядываясь на Мишу. — Я думал, будет не так волнительно. — Мы с тобой — два бывших преступника, Дженс, — усмехнулся Миша, — и всё равно ничего не может быть страшнее этой маленькой торжественной комнаты с чиновницей в очках. — Особенно когда она смотрит на тебя, как на подростка, решившего «поиграть в брак». — У нас даже костюмов нет, — пожал плечами Миша. — Только свежие рубашки, духи и кольца в кармане. — И этого достаточно, — Дженсен взял его за руку. — Мне только ты нужен. Комната для церемоний напоминала школьный кабинет с зелёными шторами, деревянными стульями и старым флагом в углу. Но на стенах висели фотографии: сельские ярмарки, праздничные шествия, выпускные местной школы — эта мэрия жила жизнью своего района, и теперь в неё вписывались они. Служащая — стройная брюнетка с серьёзным лицом и бархатным голосом — произносила всё по тексту, словно читала из давно выученного сценария. Но в словах слышалась доброжелательность. Как будто она понимала. Как будто — поддерживала. Когда она произнесла: — Господин Дженсен Экклз, согласны ли вы взять в супруги господина Мишу Коллинза? Дженсен кивнул без колебаний. — Да. Его голос звучал твёрдо. Миша смотрел на него, как в первый раз. И в ответ — — Да, я согласен. Обмен кольцами прошёл почти молча. Дженсен с лёгкой дрожью в пальцах надел обручальное кольцо на палец Миши, тот — на его. Они оба чуть улыбнулись. Та самая улыбка, которой хватает, чтобы не расплакаться. — Я объявляю вас законными супругами, — сказала чиновница, и её голос вдруг потеплел. — Вы можете поцеловаться. Они переглянулись и одновременно рассмеялись. — Разрешили, слышал? — прошептал Дженсен, придвигаясь ближе. — Разве я когда-то ждал разрешения? — отозвался Миша и потянулся к губам любимого. Поцелуй был не театральным и не шумным — просто настоящим. Таким, каким он должен быть, когда два человека выбирают друг друга снова и снова, несмотря ни на что. На выходе из мэрии их встретил порыв тёплого ветра, запах жасмина с ближайшей клумбы и тихий звон их собственных шагов по ступеням. Дженсен держал Мишу за руку, а в другой — конверт с их свидетельством о браке. Никто не ждал их с лепестками роз или серпантином. Но это было неважно. У них теперь был дом. Сад. Будущее. И — официально — они были семьёй.