Love Again

«Если прольется кровь, когда плоть и сталь станут одним целым,

Она высохнет, освещённая вечерним солнцем.

А завтрашний дождь смоет её следы.

Но она навсегда оставит отпечаток в нашей памяти.

Возможно, этот последний акт был нужен, чтобы разрешить вечный спор

О том, что насилие ничего и никогда не принесёт,

Чтобы те, кто был рождён под несчастливой звездой,

Не забывали, какие мы хрупкие.»

Sting — Fragile

Миша захлёбывался в темноте. Воздух был влажным, пах плесенью, металлом и кровью. Где-то капала вода — медленно, методично, как отсчёт до чего-то худшего. Гудела голова. Запястья сводило от боли — слишком туго затянуты наручники. Он сидел, привязанный к стулу в сыром подвале, а перед ним — силуэт мужчины в дорогом костюме с пистолетом в руке. — Ты и вправду думал, что вот так просто отнимешь у меня моё богатство? — голос у него был хриплый, срывающийся на ярость. — Ты не туда свернул, парень. На кого ты работаешь? Отвечай! Удар. Жёсткий, целенаправленный — рукояткой по виску. Мир дёрнулся, цвета расплылись, в ушах зазвенело. Миша стиснул зубы, зажмурился от боли, но не проронил ни звука. — Катись к дьяволу, — прошипел он, ощущая, как капля крови медленно стекает по щеке. Мужчина ухмыльнулся, выпрямился и отвернулся. — О, сегодня ты к нему и попадёшь, поверь. Джилс! — крикнул он и скрылся за металлической дверью. Вскоре появился другой. Парень молча прошёл в подвал, не удостоив Мишу ни словом, ни взглядом. На вид — лет тридцать, коротко остриженный, с холодными глазами и бесцветным лицом человека, привыкшего к грязной работе. Он достал из ящика брезентовый свёрток, развернул его прямо перед Мишей: металлические щипцы, кусачки, нож с тонким лезвием, ломик. Пахло маслом и ржавчиной. — Знаешь, — наконец произнёс он, проверяя острие ножа, — я не люблю, когда молчат. Мне нравится слышать, как ломаются. Он подошёл ближе и вонзил нож в плечо — неглубоко, но так, чтобы боль была острая, сводящая. Миша задохнулся, напрягся всем телом, но не закричал. — Кто твой хозяин? — тихо, почти ласково спросил тот, проверяя давление на рану. Миша молчал. За этим последовали удары — по рёбрам, по животу, раз за разом. Потом — ток. «Крокодилы», подключённые к запястьям. Вибрация прошла по телу, мышцы свело судорогой, но он всё равно молчал, кусая губу до крови. — Ну что ж… — усмехнулся тот. — Значит, пойдём дальше. Он потянулся к плоскогубцам. Миша закрыл глаза. Его сознание начинало проваливаться — в пустоту, где уже не было боли, только гул. И именно в этот момент послышался глухой удар. Потом — ещё один. Звон металла. Тело мужчины рухнуло на пол, дёрнулось. И наступила тишина. Дженсен стоял над поверженным палачом, тяжело дыша, сжимая пистолет в руке. В глазах — бешенство. — Чёрт, — выдохнул он и подскочил к Мише. — Сейчас, сейчас, держись. Пальцы дрожали, но быстро справились с наручниками. Коллинз едва не свалился с табурета, и Дженсен буквально подхватил его, перекинул руку через плечо. — Держись. Нам надо выбираться. Они крались по коридору, вдоль пыльных стен особняка, где за каждой дверью могла быть смерть. У лестницы навстречу вышла женщина — элегантная, в вечернем платье. Она ахнула и потянулась обратно к лестнице. — Не смей! — прошипел Дженсен. — Не делай этого… Но она уже открывала рот. Выстрел прозвучал, как удар колокола. Женщина рухнула, прижав руки к груди. Каменные стены особняка прошибла тишина. Дженсен стоял с пистолетом, как будто не понимая, что сделал. — Пошли, Дженс… — прохрипел Миша, обвисая у него на плече. — Быстрее… Они вырвались из особняка — сквозь заднюю террасу, через старый сад и в лес. Спрятались в тени деревьев. Миша дрожал от боли и усталости, но ещё больше — от взгляда Дженсена. Тот смотрел в одну точку, с пистолетом в руке, будто всё ещё слышал выстрел. — Я убил её… — шептал он. — Я… — Приди в себя, Дженс! — закричал Миша. — Твою мать! Дженс! Он схватил его за ворот, встряхнул. Удар по щеке. Ещё один. — Посмотри на меня! Мы живы! Мы выбрались! Слышишь?! Эти удары растворились во тьме — и стали прикосновением. Сны рассыпались как стекло.

***

Дженсен резко сел в постели среди скомканного одеяла. Сердце билось как барабан. Рядом не было привычного веса — ни тихого дыхания, ни тёплого плеча под ладонью. Постель остывшая, подушка пустая. Он огляделся, зевнул, щурясь от утреннего света, пробивавшегося сквозь шторы. Кинув взгляд на мигающие электронные часы на тумбочке, Эклз с глухим выдохом снова опустился на подушки. 6:47. Рано. Даже по меркам Миши. Сначала он решил, что тот просто вышел в сад — может, заварил кофе и уткнулся в планшет или газету. Но, спустившись вниз, Дженсен не нашёл мужа ни на веранде, ни в гостиной, ни в саду. Тишина стояла странная — слишком ровная, слишком неподвижная. Как будто что-то нарушилось в ритме их дома. Списывая всё на усталость — они ведь вернулись накануне поздно, после долгой прогулки по Парижу, — Дженсен отмахнулся от тревожных мыслей. Может, Миша внезапно сорвался к сыну или решил заняться срочными делами. Не впервой. Он прошёл на кухню, на автомате включив чайник, и потянулся к верхней полке за стеклянной баночкой с зелёным чаем. Уже пять месяцев как они с Мишей отказались от крепкого кофе — даже не стали покупать кофемашину, хотя иногда захаживали в город за чашкой ароматной арабики. Когда слева от него зашипел пар, он быстро заварил себе чай. Развернулся к столу — и почти с грохотом поставил чашку на поверхность. Его взгляд упал на клочок бумаги, прижатый небольшой керамической баночкой с сахаром. Той самой, которую он собирался взять. Он осторожно взял записку, будто она могла обжечь или укусить, и развернул. Косой, но чёткий почерк: «Прости меня. Они не оставили мне выбора. Я люблю тебя». Взгляд Дженсена застыл. Весь мир сжался до этих трёх тонких строк. Он резко выдохнул, словно сердце забыло, как дышать. Мозг подал сигнал: двигайся. Он перечитал записку — ещё и ещё — не веря. Затем метнулся к телефону. Один вызов. Второй. Третий. Абонент временно недоступен. — Нет, нет, чёрт, — пробормотал Эклз, лихорадочно открывая браузер. Он попытался отследить местоположение Миши через одну из своих программ. Да, это было грубо, нарушало все договорённости, но сейчас ему было плевать. Он просто не видел другого выхода. На экране вспыхнули новости. Заголовки мигали тревожным красным: «Андреа Кюстин — под следствием» «Документы, разоблачающие криминальную империю, слиты в сеть» «Бывший мэр — больше не вернётся» Он сжал челюсть, дыхание сбилось, по телу прошла дрожь. Сердце продолжало биться неровно, вбивая в тело пульс тревоги. Он сорвался с места, вбежал в гостиную и схватил ноутбук — тот самый, который они вместе оставили на столике пару дней назад после вечернего фильма. Тогда был полумрак, нежные прикосновения Миши к его талии, тёплые пальцы, скользящие по рёбрам, — и кино сразу уходило на второй план. Сейчас — только реальность. Он открыл ноутбук, последовал за новостными ссылками. Первая же ссылка вела на архив с файлами — анонимно выложенный в сеть. Он скачал его, открыл. Те самые документы. Их документы. Те, что они украли для Кюстина у Леблана. Коды, схемы отмыва, фамилии, счета. Всё. Они всплыли. — Что за… — прошептал он, закрывая лицо ладонями. Если Кюстин под следствием, а эти файлы гуляют по миру — что происходит в La Ronde des Treize? Он даже не хотел додумывать. Теперь «семья» решит, что это они слили информацию. Что они — предатели. И Миша… Он ушёл? Сам? Или его заставили? А может… — нет. Пока нет тела — он жив. Таков был внутренний закон Дженсена. Но зачем записка? Почему один? Почему ничего не сказал? И главное — где он?

***

Лёгкий сквозняк проскользнул по дому, задев уже остывшую чашку чая на кухне. Где-то с глухим хлопком захлопнулась входная дверь, и торопливые шаги по гравию разрезали утреннюю тишину тихого частного района — Дженсен спешил к гаражу. Телефон всё ещё сыпался новостными уведомлениями, и Эклз уже знал: телевизор крутил эти сюжеты с самой ночи. Просто он не услышал. Или не захотел услышать. Лакированный Mercedes тихо пикнул, когда Дженсен разблокировал двери. Завёл двигатель — и направился к единственному месту, что приходило в голову: к дому Виктории. По пути мысли не покидали его ни на секунду. Они били по вискам, как отбойный молоток: Он снова тебя бросил. А ты что ждал? Это же Коллинз. Привыкни уже. Ты — просто игрушка. Но здравый смысл боролся с этим наваждением. Всё казалось слишком запутанным, чтобы делать поспешные выводы… и всё же истерзанное сердце Дженсена продолжало надеяться. За те полгода, что они прожили вместе, он впервые позволил себе расслабиться. Впервые за годы. В обществе Миши тревожность и паника отступили, вытесненные доверием, заботой, любовью. И не было ни одного дня, чтобы Миша не доказал — поступками, словами, касаниями — что он рядом. Что это их жизнь. Неужели снова — ловушка судьбы? Разве им было мало? Ведь именно беда когда-то свела их вместе, именно она сделала их парой, заставила влюбиться, принести в жертву самое дорогое, пройти сквозь ад — и снова вернуться. И снова. И снова. Полюбить снова не стало проблемой. Это чувство не покидало Дженсена четыре года, не утихло ни на миг. Но доверие… довериться — было куда страшнее. Снова упасть в пропасть? Как сейчас? Соберёт ли Миша его разбитую душу по кусочкам, как тогда? Или… он просто устал бороться? Резкий гудок проезжающей машины выдернул Дженсена из мыслей. Он дёрнул руль — и едва не врезался в мигающий жёлтым светофор. Тот слепил глаза, непривычно яркий для зимнего утра, хоть снега на улицах почти и не было. Он вырулил обратно на дорогу и, немного протрезвев от адреналина, въехал в дачный район. Свернув на знакомую улицу, притормозил, уставившись в тёмные кованые ворота — словно ждал, что из них сейчас выйдет он. С сыном за руку. Живой. Целый. Но в глубине души Эклз знал — чудеса в их жизни не случаются. Маленькая надежда ещё теплела где-то внутри, трепетала в груди, как хрупкая, беззащитная лань, сбившаяся с пути. Но суровая реальность — тёмные окна, плотно задёрнутые шторы — гасила её свет, затмевая любые остатки веры в лучшее. Дом Виктории встречал мёртвой тишиной. Ни машины на подъездной дорожке, ни детских игрушек у крыльца, ни шума радио. Всё выглядело так… неестественно спокойно. Словно вымерло. Словно изъято из жизни. Дженсен вышел из машины, пару секунд постоял, вглядываясь в орнамент массивной входной двери. Постучал. Раз. Второй. Третий. Никакого звука. Он попытался повернуть ручку — заперто. Обошёл дом, проверяя заднюю террасу, боковой вход, окна. Всё закрыто — тщательно, как после экстренного отъезда. Он сомневался лишь секунду, прежде чем, отыскав у себя в машине инструмент, бесшумно открыл заднюю дверь. Внутри пахло духами Виктории и еле уловимыми нотами свежей выпечки — застывшими в воздухе, как призрак обычного утра. Но уже с первого взгляда было понятно: здесь никого нет. В гостиной всё на своих местах, даже плед аккуратно сложен на подлокотнике дивана. Только вот на полу возле журнального столика валялась пара детских перчаток: одна — сброшена как попало, вторая — застряла между подушками. Он прошёл наверх, всё больше сжимая кулаки, внутренне готовясь к худшему. Дверь в спальню Виктории была распахнута. И тут всё стало ясно. Комната была в беспорядке — не хаос, но именно та небрежная спешка, которую невозможно спутать ни с чем. Полураскрытые ящики, пустые вешалки, выброшенные обувные коробки. На кровати — пустой чемодан с вывернутой подкладкой. У изножья — мятая футболка Уэста и мягкая игрушка, явно забытая в спешке. На прикроватной тумбе не было ни телефона, ни документов — даже фотография в рамке исчезла. Из шкафа исчезла вся верхняя одежда. В ванной — ни зубных щёток, ни косметики. Эклз медленно опустился на край кровати, чувствуя, как сердце сжимается — теперь уже не от страха, а от понимания. Они уехали. Спешно. Хаотично. Целенаправленно. Это был не отпуск к родителям. Не командировка. Не смена жилья. Это была эвакуация. Миша был здесь. Он всё организовал. Защитил семью. Забрал их. Спрятал. Увёл в тень. — Чёрт… — прошептал Дженсен, вглядываясь в пустой дверной проём. Он знал — почему. Не мог не знать. Миша узнал. Узнал о Кюстине. О сливе. О том, что теперь они — мишень. И в первую очередь он подумал не о себе, а о сыне. О Виктории. Но где теперь искать его? Где искать их? Дженсен провёл рукой по лицу, чувствуя, как в груди скапливается паника. Он знал: если Миша не вышел с ним на связь — значит, это было осознанное решение. Отстраниться. Скрыться. Отключиться. Но почему без него? Почему одна лишь записка? Он встал, шагнул к окну, глядя на пустую улицу. И только сейчас понял, насколько одиноким стало утро. Тишина давила. Даже птицы не пели. И всё, что у него теперь оставалось, — обрывки мыслей, пара улик… и желание найти Мишу любой ценой. Эклз вышел из дома медленно, словно всё ещё надеялся, что сейчас зазвонит телефон — и в трубке раздастся родной голос, знакомое: «Эй, куда ты пропал?» Но вокруг был только скрип прохладного ветра в старых ставнях. Небо заволокло свинцовыми облаками. Сквозь них сочился мутный серый свет. Дженсен пересёк двор, глотая воздух, от которого тошнило. Яркое голубое небо исчезло так же стремительно, как и ощущение покоя — теперь всё было тревожно, липко, будто приближалась гроза. Он плотнее запахнул воротник, дрожащими пальцами потянулся к дверце машины. И в тот момент — что-то резануло воздух сзади. Чёткий хруст. Будто ломалась сухая ветка. А затем — удар. В спину. Сильный, резкий, как будто вырвали из реальности. Его впечатали в металл капота. — Какого… — выдохнул он, но обернуться не успел. Жёсткие руки в чёрных перчатках вывернули ему руку за спину. Вторая — схватила за горло, сдавливая дыхание. На голову резко накинули плотную чёрную ткань — зрение пропало, вместе с ним ушло и дыхание. Всё стало душно, влажно, вязко. И сквозь ткань — всё равно пугающе ощутимо — к его виску прижалось что-то холодное. Стальное. — Не дёргайся, месье Эклз, — произнёс рядом голос. Глухой, с акцентом, неприятно липкий, как нефть на коже. — Поверь, тебе не понравится, если я передумаю держать палец вне курка. Он даже не сопротивлялся. Не мог. Всё было слишком быстро. — В машину. Быстро, — рявкнул мужчина. Дженсен почувствовал, как его подхватили с двух сторон и поволокли прочь — не к его «Мерседесу», а дальше по улице. Секунда — и его резко втолкнули в салон другой машины. Без церемоний. Дверь захлопнулась. В нос ударил запах кожи, бензина и металла. Спустя мгновение дверцы снова отворились, и по обе стороны от него тяжело опустились двое — массивные, громкие, пахнущие потом и оружием. Передняя дверь скрипнула, и за скрипом раздался голос: — Ты влип, — сказал тот негромко, поворачиваясь к нему. — Влип по уши. Ты даже не представляешь, насколько ты в заднице. Машина плавно тронулась с места. А Дженсен молчал. Потому что знал — всё только начинается.