Love Again

«Всё так легко разрушить,

Всё так легко сломать…

Я думал, мы сможем,

Но слова остались несказанными,

Оставив нас такими хрупкими,

Неспособными дать что-либо взамен.

Я молюсь, чтобы вы научились доверять

И верить в нас обоих,

Чтобы в ваших сердцах всегда было место

Для нас двоих.»

Depeche Mode — Precious

Многослойные угрызения совести и болезненное самобичевание стали, пожалуй, самыми верными спутниками Миши, пока он почти на автопилоте носился по Бостону, стремясь хоть как-то устроить быт Вики и Уэста. Заработанных денег хватало на аренду небольшой, но уютной квартиры, на запас для непредвиденных трат, на то, чтобы они ни в чём не нуждались. Это было его единственное, непоколебимое правило: обеспечить их безопасность и комфорт — во что бы то ни стало. Стараясь не думать о том, что сейчас происходит на другом континенте, он методично обставлял новое место: закупил мебель, привёз необходимые вещи, арендовал для Виктории автомобиль — незаметный, но надёжный. Он называл это про себя началом новой жизни. Очередной новой жизни. В который раз. Внутри всё кипело. Он был готов проклясть тот день, когда впервые переступил порог криминальной семьи La Ronde des Treize. Но — и в этом вся трагедия — был готов благословить его той же рукой. Потому что именно тогда начался путь, приведший его к Дженсену. Он не сожалел ни о браке с Викторией, ни о рождении Уэста — этот кусок его души был священен, и никто не имел права отнять у него эти воспоминания. Даже если теперь они были как груз — тяжёлый и требующий вечной ответственности, — он был готов тащить его до конца. Потому что пообещал. Проезжая каменные громады Даунтауна, он краем глаза следил за планшетом на пассажирском сиденье. Мысль схватить его, открыть мессенджер и написать Дженсену накрыла, как лавина. Руки дрожали. Но разум тут же отдёрнул: никакой связи. Никаких следов. Для La Ronde des Treize они должны быть либо порознь, либо мертвы. Связь сейчас — приговор. И всё же сердце, предательское сердце, продолжало ныть — шептало, что Дженсен уже наверняка его ненавидит. Считает предателем, эгоистом, последней тварью. И если они встретятся, если зелёные глаза снова посмотрят ему в лицо — там будет только холод. Миша почти верил, что Дженсен без колебаний выстрелит. Прямо в сердце. Не спросит. Не даст объясниться. Сворачивая на уже знакомую улицу к новому убежищу Виктории и Уэста, Миша настраивался морально. Он знал — её взгляд будет тяжёлым, полным молчаливых обвинений. Они до сих пор толком не поговорили. После спешной эвакуации из Франции времени на объяснения не было, да и что он мог сказать? Они просто бежали. Как крысы с горящего корабля. Страх и злость в глазах Виктории Миша уже видел не раз. Но теперь в её взгляде появилось нечто новое: осознание необратимого. Прежней жизни больше нет — и не будет. Когда он вошёл в квартиру, его встретила вязкая, напряжённая тишина. Миша тихо прошёл на кухню, поставил пакеты с продуктами, но не стал шуметь. Судя по времени, Вики укладывала Уэста. Нарушать предсонную тишину казалось кощунством. Он молча заварил себе чай, стараясь двигаться бесшумно, почти невесомо. Вода шумела в чайнике так, будто могла разбудить прошлое. Потом, сунув планшет под мышку, он прошёл в спальню, медленно опустился в кресло и выдохнул — глухо, напряжённо. Это была ещё одна ночь. Ещё одна порция молчаливой боли. Спустя время дальний вой сирены прорезал тишину, доносясь с улицы приглушённым гулом. На мгновение комната наполнилась всполохами сине-красных огней, дрожащих на стенах, как призрачные отблески пламени. Тусклый свет за окном сменялся тенью, как пульс — быстрый, тревожный. Миша сидел в глубине кресла, полуразвалившись, с чашкой почти остывшего чая в руках. Его лицо терялось в полумраке угла, но даже сквозь тени читалась усталость: смятые черты, ввалившиеся глаза, сутулая спина. Он медленно, рассеянно водил пальцем по сенсору планшета, перескакивая с одной новостной ленты на другую. Французские заголовки. Политика. Уголовные хроники. Объявления в розыск. Каждая новая фамилия заставляла сердце вздрагивать. Каждый незнакомый портрет пугал возможностью быть слишком знакомым. Пот каплями скатывался по спине, и на фоне ледяного, мурашечного холода от тревоги кожа будто вспыхивала жаром. Слева едва слышно скрипнула дверь. Миша не поднял головы. Виктория вошла, осторожно прикрыв за собой створку, и медленно подошла к кровати. Присела на край, наблюдая за бывшим мужем с настороженной внимательностью. — Я уложила Уэста, — её голос был тихим, почти шёпотом. — Теперь мы можем поговорить? Миша медленно опустил планшет на колени, отставил чашку и выдохнул, будто вся тяжесть последних дней собралась в этих лёгких. — Ты же понимаешь, что я не могу рассказать тебе всего… — прошептал он, не глядя на неё. — Мы прожили в браке не так много лет, — начала Виктория чуть дрожащим голосом, — но знаем друг друга всю жизнь, Миша. Я… — она замялась, — я не дура. Ты — единственный человек, кому я по-настоящему доверяю. Даже… несмотря на твой выбор. Он вздрогнул, услышав это. Медленно поднял взгляд — глаза его были тёмными, как омут, в котором отражались страх, боль и что-то ещё — почти покаянное. — Я боюсь, что вы с Уэстом не сможете вернуться во Францию, — тихо сказал он. — Не скоро. Виктория сжала пальцы в кулаки, глаза блестели от сдерживаемых слёз, а голос, казалось, дрожал от гнева и страха одновременно. — Миша, мы не можем просто так всё бросить. Я должна знать, что происходит! Почему мы скрываемся? Что случилось? Ты должен сказать мне правду! Виктория внимательно вглядывалась в задумчивое лицо бывшего мужа, пытаясь отыскать в нём хоть тень здравого смысла, хоть искру прежней осознанности. В его глазах — чужое, незнакомое выражение. Он молчал. Даже не пытался оправдаться. Взгляд Миши был направлен на неё — или, может быть, сквозь неё. В полумраке спальни глаза Коллинза казались тусклыми, выжженно-безжизненными. — Во что ты вляпался? — её голос стал резче, почти дрожал от напряжения. Виктория поднялась и сделала шаг вперёд. В её глазах вспыхнуло тревожное, почти паническое пламя. — Объясни, Миша. Там — мои родители. Моя жизнь. Всё, что я знала. Он долго молчал, будто собирался с силами. Затем глухо произнёс: — Скажи им, чтобы не ехали в Париж. Ни при каких обстоятельствах. — Ты что несёшь? — она сорвалась, голос надломился, но тут же приглушила его, будто боялась разбудить Уэста. — Ты слышишь себя? — Послушай… — Миша провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с него усталость, боль и грехи последней жизни. — Просто сделай, как я говорю. Сейчас вам нужно быть здесь. Только здесь. И надолго. — Здесь?.. — она оглянулась на непривычную обстановку съёмной квартиры, обставленную пусто, безлико, как временное укрытие. — Ты прячешь нас? Он кивнул. Поднял на неё глаза — в них больше не было растерянности. Только решимость. Твёрдая, почти пугающая. — Вики… — начал он тихо, — всё началось ещё до Уэста. Я… я работал на одну семью. Это казалось тогда самым разумным выходом. Деньги, безопасность. Возможность дать нам обеспеченное будущее… — Семью? — она резко прервала, и в голосе её уже слышался ужас. — Ты говоришь о криминальной семье, да? Чёрт побери, Миша! — она вздрогнула от собственного крика и перешла на шёпот. — Ты с ума сошёл? Как ты вообще додумался до такого?! Я не верю своим ушам… — Прошу тебя, успокойся… — Всё это время… — Виктория качнула головой, будто пытаясь стряхнуть нарастающее безумие. — Всё это время ты мне врал. О работе, о деньгах… обо всём. — её голос становился всё громче, острее, как раскалённая проволока. — И теперь ты хочешь, чтобы я просто сидела тут, в заперти, с ребёнком, пока ты играешь в эти игры с убийцами? С… мафией? Миша резко встал с кресла. Его лицо потемнело. Голос стал жёстким, срывающимся на напряжение. — Это не игра, Вики! — он поднял руку, как бы останавливая её. — Я делаю всё, чтобы защитить вас. Если бы я рассказал тебе раньше — нас бы уже не было. За одни только эти слова меня могли бы прикончить. Она замерла. Поражённо смотрела на него, будто впервые за годы видела настоящего Мишу. Частички пазла начали складываться в голове. — Люди… которые пришли к нам тогда, в прошлом году… — прошептала она. — И твой внезапный отъезд на несколько недель… Это всё было связано? Он молча кивнул. Виктория медленно опустилась на край кровати, уронила лицо в ладони. Всё внутри сдавило. Словно кто-то вытащил воздух из комнаты. Спустя пару минут сдавленно, почти беззвучно, она спросила: — Что теперь с нами будет?.. С Уэстом? Мы здесь… в безопасности? — Да. — Миша присел рядом, глядя в пол. — Я сделаю всё, чтобы вы были в безопасности. Здесь вы сможете жить спокойно, без страха. Но, Вики… вам придётся остаться тут. По крайней мере на несколько лет. Он медленно поднялся с дивана, будто опасаясь, что одно неверное движение разрушит хрупкое равновесие внутри. Рука потянулась к планшету, пальцы быстро забегали по экрану. Поисковая строка заполнилась знакомыми словами: билеты в Париж, ближайший рейс. Он знал — пришло время возвращаться. Миссия, в каком-то смысле, была выполнена. Вики и Уэст были живы. Далеко. За тысячи миль от всего этого ужаса. Он вырвал их из огня, из бездны — и теперь им ничто не угрожало. Теперь он мог вернуться к нему. К Дженсену. Он знал — тот ждёт. Неважно, с ненавистью или отчаянием, с жаждой ответов или с пулей в кармане. Но ждёт. И это было единственное, что сейчас держало Мишу на ногах. Он решительно кликнул по кнопке покупки билета, не сомневаясь ни секунды. Уже завтра он окажется в аду. Снова. Но это была его жизнь. Его ад. Его выбор. И теперь у него была цель — выяснить, как именно в свет попали те документы. Кто открыл ящик Пандоры? Может, это был Тринадцатый? Хитрый, коварный шаг… Но зачем сливать собственную семью? Это выглядело как самоубийство. Не в его стиле. Не его почерк. Леблан? Возможно. С его-то мотивами — осадить нового-бывшего мэра, вернуть себе влияние. Но вместе с грязью на семью Тринадцатого в сеть попали и компрометирующие файлы на самого Леблана: итальянцы, поставки оружия, политические связи — спрятанные от всех. Он сам себя закопал. Это не имело смысла. Миша знал одно: кто бы ни слил эту информацию, он хотел одним ударом обрушить всё. И теперь на острие ножа были они с Дженсеном. Единственные, кто видел бумаги. Кто держал их в руках. А Дженсен — технический мозг, тот, кто имел доступ к большей части внутренней системы La Ronde des Treize. Он знал слишком много. Коллинз сжал челюсть. Дженсен — первый, кого уберут. Без разговоров. Без предупреждений. Мысль об этом вспыхнула, как факел в груди. Заставила кровь бежать быстрее, разум — сосредоточиться. Он больше не колебался. Он возвращается. Сейчас. Немедленно. Пока ещё есть шанс всё исправить. Пока ещё сердце Дженсена не остыло окончательно. — Знаешь… — заговорила вдруг Виктория спустя долгое молчание. Голос её звучал тише, мягче. Миша и не заметил, как она подошла к окну, глядя на ночной город, рассыпанный жёлтыми огнями, будто бы всё ещё надеялась найти в них хоть какую-то опору. — Может, это и есть наш шанс? Новый. Настоящий. Начать всё заново. Мы трое. Вместе. Без лжи. Без страха. Без… прошлого. Миша не сразу ответил. Он сидел на краю кровати, ссутулившись, сцепив пальцы в замок, будто хотел удержать себя от чего-то болезненно необходимого. — Вики, — наконец тихо сказал он. — Я… я хочу верить тебе. Правда. Но я больше не тот человек, с которым ты когда-то шла по одной дороге. Она обернулась, посмотрела на него с болью и надеждой одновременно. — Но ты всё ещё отец моего сына, — сказала она мягко. — И человек, которому я… до сих пор верю. Я не знаю, как так вышло, но я верю тебе, Миша. Несмотря ни на что. Коллинз вздохнул. Тяжело. Глубоко. — Я могу жить здесь, — продолжила она. — Найти работу, устроить Уэста в садик, мы можем… попытаться снова. Построить что-то настоящее. Пусть с нуля, пусть всё разрушено, но ведь ты с нами. Это главное. Правда? Он медленно поднял на неё глаза. В них было всё: горечь, благодарность, растерянность… и невозможность. — Вики… — голос его дрогнул. — Я не смогу. Она будто окаменела. — Что ты… — начала она, но он перебил, тихо, но твёрдо: — Я не смогу жить, зная, что он там. Один. Под прицелом. В этой грёбаной темноте, — он встал, прошёлся по комнате. — Каждый день, каждая ночь — я думаю о нём. О том, где он. Что он чувствует. О том, как он, наверное, теперь… ненавидит меня. И он прав. Абсолютно. Я предал его. Но… Он остановился у стены, опёрся лбом о холодную штукатурку. — …Но это не отменяет того, что я его люблю, — тихо. Почти шёпотом. — До боли. До последнего чёртова нерва в теле. И я не смогу спокойно дышать, пока не узнаю, жив ли он. Цел ли. Пока не… пока не посмотрю ему в глаза и не скажу всё. Даже если он меня после этого убьёт. — Миша… — её голос дрогнул, полный боли и страха. Он повернулся к ней, и на лице уже не было сомнений — только решимость и любовь, загнанная в угол. — Прости, — он подошёл ближе, коснулся её плеча. — Вы — моя семья. Вы — моя кровь. Но он… он — моя жизнь. — Он тоже связан со всем этим? — прошептала она. Миша кивнул, едва заметно, будто этот жест стоил ему сил. Он протянул руку и коснулся пальцами белёсовой стены. Ему казалось, будто на подушечках ещё осталась память о мягкой коже Дженсена — фантомное тепло, упрямое, мимолётное. Но стоило прикоснуться к холодной, безжизненной поверхности, как всё исчезало. Как исчезали мечты о том, что они с Эклзом смогут всё вернуть. Исправить. Пережить. Он думал о нём постоянно. О том, как Дженсен, быть может, сейчас рвёт всё вокруг в поисках. Движимый яростью. Болью. Предательством. О том, как их любовь — пылкая, отчаянная — стала теперь ядом. Медленным, мучительным, разъедающим всё внутри. Отравляя воспоминания, дыхание, разум. И с каждым днём эта отрава проникала глубже. Он знал: впереди — бессонные ночи. Бесконечные. Сомнения, от которых не укрыться, решения, от которых будет болеть грудь. Война только начиналась. И она уже отбирала у него всё. — Миш, — тихо произнесла Виктория, не оборачиваясь. — Что бы ни случилось… помни об Уэсте. Я не прошу большего. Он посмотрел на её силуэт, подсвеченный бледным светом ночного города за окном. И кивнул. — Всё будет хорошо. Выкрутимся. Слова прозвучали глухо, слишком ровно, чтобы быть утешением. Но между ними — в этой комнате, наполненной тревогой и недосказанностью, — всё же осталась крошечная, почти невидимая частица надежды. Не на светлое будущее. Не на новую жизнь. А просто — на то, что они ещё увидятся. Где-то. Когда-то.

***

Тёплая ладонь осторожно коснулась плеча Коллинза, и он вздрогнул — резко, будто его выдернули из кошмара. В ушах ещё стоял гул турбин, и голова была будто ватная после бессонных ночей, наполненных тревогой. Вокруг уже не было ни души — салон опустел, все пассажиры давно покинули борт. Перед ним стояла высокая, коренастая девушка в форме стюардессы. Её взгляд был настороженным, но вежливым. — Мы приземлились в Париже, месье. Прошу вас покинуть самолёт, — произнесла она с сильным английским акцентом, явно приняв его за ещё одного туриста из Штатов. — Да… конечно. — Миша резко пришёл в себя, потёр лицо, пытаясь согнать остатки сна и тревоги. Вскочив с кресла, он быстро достал рюкзак с верхней полки и, не оборачиваясь, вышел из самолёта, будто каждый шаг назад отнимал у него драгоценное время. На парковке аэропорта его ждал тот же, покрытый пылью семейный седан, который Коллинз заботливо оставил Викторие после развода. Он открыл заднюю дверь, бросил туда рюкзак и на секунду замер, впитывая влажный парижский воздух — родной, но в этот раз какой-то особенно гнетущий. Мотор завёлся с первого раза. Коллинз выехал на трассу, ведущую в сторону Эссона — туда, где был их с Эклзом дом. Тихий, почти загородный район, утопающий в зелени, прятавший от остального мира всё то, чем они были друг для друга. Дженсен и он. Тогда. Эти недолгие, но насыщенные месяцы были настоящим подарком. Они будто пытались догнать те четыре потерянных года, в которых жили порознь. Разобраться во всём, закрыть старые раны, стать тем самым единым целым, о котором когда-то мечтали. Новая, уже супружеская жизнь нисколько не пугала их. Даже бытовые ссоры, разногласия, глупые попытки перетянуть одеяло и доминировать друг над другом — всё это меркло, стоило им перешагнуть порог спальни. Там они снова становились близкими, настоящими, незащищёнными. Но даже этот уголок покоя не смог уцелеть. Было наивно надеяться, что прошлое отпустит их насовсем. Война, которую они когда-то покинули, снова их догнала. Семья не прощает ухода. Из неё выходят только через смерть. Сбавив скорость, Коллинз нащупал в кармане телефон и включил его. Аппарат ожил, экран вспыхнул — и тут же раздалась череда вибраций: уведомления, десятки пропущенных. Терять было больше нечего. Он сразу же набрал Дженсена. Послышались бесконечные гудки. «Абонент недоступен». Миша сжал телефон сильнее, нажал на вызов снова. Потом — ещё раз. И снова. Никакого ответа. — Чёрт, — выдохнул он, сжав руль так, что костяшки побелели. Он ожидал этого. В глубине души знал: если Дженсен не отвечает — значит, что-то пошло не так. Может, он тоже прячется. А может… Миша заставил себя не думать дальше. Он был готов ко всему: к упрёкам, к разбитой губе, к злому, полному боли взгляду. Но не к молчанию. Не к пустоте. Дорога до дома тянулась как сквозь вату. Каждый километр резал изнутри. Когда он подъехал, фары осветили знакомый фасад — всё было тихо, аккуратно. Никаких следов взлома. Ни тревоги, ни чужого присутствия. Слишком спокойно. Подозрительно спокойно. Он осторожно открыл дверь. Внутри — глухая, почти свинцовая тишина. Дом встретил его запахом пыли, дерева и слабым, ускользающим ароматом Дженсена: мятной жвачки, геля для душа, его воздуха. Он шёл медленно, ступая сдержанно, как по льду. Прислушивался к каждому шороху, каждому звуку. На кухне царила мёртвая умиротворённость. Будто время застыло. На столе — почти полная чашка чая. Остывшая. Забытая. Рядом — записка. Написанная его же рукой. Та самая, что он оставил перед своим внезапным отъездом. Миша сел, не чувствуя под собой стула. Сердце стучало глухо, как будто забилось в стену. Всё выглядело так, будто никто не входил сюда с тех пор. Но внутри что-то было не так. Чутьё подсказывало: страшное случилось. Вина пронзила его, как нож. Он корил себя с той самой ночи, когда уехал без объяснений. Всё внутри сжималось при мысли, что, возможно, он потерял больше, чем когда-либо. Он не просил прощения, не ждал его, но надеялся, что Дженсен… поймёт. Просто поймёт. Потому что он знал: будь всё наоборот, Эклз поступил бы так же. — Где ты?.. — прошептал он, глядя на неподвижную чашку. — Где ты, Дженс? Но в ответ была — только тишина.