Love Again

«Слова… Слова, как вуаль. Там, где тонкая диагональ, Звучит хрусталь. А ночь летит Куда-то вдаль, Не оставляя для нас Ходов, увы.

Стреляй! Скажи, почему боишься ты Сделать этот последний шаг? Давай! Пусть будет так, как хочешь ты! Я заплатил за свой урок… Прощай, мой ангелок. Давай! Жми на курок.»

Океан Эльзы — Стреляй

Снег ложился на землю мягко, почти беззвучно. Всё вокруг застыло в той глухой тишине, которая бывает только в лесу после сильной бури и на грани наступающей ночи. Ветки ели были согнуты под тяжестью снега, как будто уставшие от собственного веса. Старый дом стоял в отдалении от дороги, спрятанный среди деревьев, словно забытая сторожка. Скрипучее крыльцо, выцветшие доски, запах старого дерева и морозного воздуха — всё говорило о временности, укрытии, но не о доме. Миша сидел на ступеньке, закутавшись в куртку, локтями опираясь на колени. Он смотрел, как на ближайшей ветке скачет небольшая птица — серая, юркая. Она тыкалась клювом в кору, подёргивала хвостом и не замечала, что за ней наблюдают. Мир для неё был прост — снег, ветка, пища. А Миша чувствовал, будто его собственный мир треснул. Он вытащил Дженсена. Да, он спас его. Но как теперь смотреть ему в глаза, зная, в каком состоянии тот оказался? Зная, сколько боли, сколько одиночества он пережил за эти недели, дни, часы? Как снова касаться его рук, когда те руки были связаны, изломаны, изрезаны? Что теперь? Сидеть у его кровати? Ждать, когда он очнётся? Притвориться, что всё обойдётся? Он вытер лицо — ладонь была ледяной, но это хоть немного возвращало в реальность. Позади послышались шаги. Тихие, сдержанные. Миша не обернулся. Кто-то присел рядом. Было слышно, как зашелестела ткань куртки, потом щелчок — зажигалка. Оранжевый свет, короткое потрескивание — и китаец закурил. Молча. Несколько затяжек, и запах табака вплёлся в зимний воздух. — Надеюсь, у тебя есть план, Коллинз, — выдал Ли Син, устало выдыхая пар. — Потому что ситуация, мягко говоря, патовая. — Что с ним? — Гематомы, сотрясение, вывихнута левая кисть… — он затянулся сигаретой и, откинув голову, выпустил дым в серое небо. — Следы от уколов. Но без анализов не скажу, чем его накачивали. — Что он так долго с ним делает? — Слушай, Коллинз, Имицу — не врач из районной больницы. И это, очевидно, не санаторий. Приведёт его в порядок, насколько возможно. Наших парней он и не из таких задниц вытаскивал. Да и твой Дженсен, судя по всему, тот ещё зверь. Столько выдержал — и всё ещё жив. — Что дальше? Были какие-то указания от Сюэ? — Миша вскинул взгляд. — Не совсем. Сказал пока не высовываться в город. Конкретики — ноль. — Ясно, — Миша поднялся, поправляя куртку и обернулся к окну. За стеклом едва угадывался силуэт мужчины, склонившегося над кроватью. — Нас будут искать. — Нас уже ищут. Но здесь безопасно, мы за пределами Парижа. Надо запастись едой и… Ли Сина перебил звук открывающейся двери. На крыльцо вышел Имицу, вытирая руки белёсой тряпкой. Он жмурился от дневного света, втягивая морозный воздух. — Всё, что можно было перебинтовать, — перебинтовал. Оставил лекарства на случай боли, температуры, кровотечений. Ему нужен покой, как бы банально ни звучало. И тепло — топите как следует, скоро ударят морозы, — он спустился по ступенькам, ступая по узкой заснеженной тропинке. — Я могу к нему?.. — Миша шагнул вперёд. — Да, конечно, — обернулся Имицу и кивнул. — Имицу, — окликнул Ли Син, бросая окурок в снег. — Пару слов. Миша не стал обращать на них внимания и быстро юркнул в дом, плотно закрыв за собой дверь. В воздухе стоял густой запах медикаментов, гари, крови и чего-то ещё — странного, чужого. Хижина была маленькая, всего две комнаты, и всё казалось сжатым, давящим. Как сам воздух внутри. Он подошёл к камину, бросил несколько поленьев в огонь и замер на мгновение, глядя, как вспыхивают языки пламени. Потом направился к раковине на кухне. Медленно вымыл руки — холодной водой, без спешки, как будто каждая секунда отсрочивала неизбежное. Он боялся. До дрожи. До боли в груди. Посмотреть на Дженсена было пугающе. И невыносимо нужно. Потому что его место всегда было рядом. Миша вытер руки, выключил воду, глубоко вдохнул и направился в спальню. Дверь скрипнула. Он сделал шаг внутрь. Дженсен лежал на узкой кровати, неподвижно, как выброшенный на берег человек после шторма. Та же порванная одежда — грязная, в пятнах крови и копоти, — всё ещё была на нём, будто снять её означало нарушить хрупкое равновесие, в котором он ещё дышал. Поверх неё — множество тугих бинтов, белых, уже местами пропитанных. Пальцы были расцарапаны и синие, губы обветрены и лопались от сухости. Он был в себе: сознание присутствовало, но будто где-то далеко, словно он смотрел не на потолок хижины, а сквозь него — в какое-то серое, другое небо. Веки подрагивали, глаза не мигали, зрачки были направлены вверх, но ничего не отражали. Миша подошёл ближе, опустился на край кровати, даже не зная, как начать. Он хотел что-то сказать — столько всего, что горело в груди, — но горло сжало. Вместо слов Миша просто потянулся к голове мужа — хотел прикоснуться хоть на мгновение. Но едва его пальцы коснулись кожи, как здоровая рука Дженсена резко перехватила его ладонь. Взгляд Эклза мгновенно вцепился в Коллинза. Миша вздрогнул — он и представить не мог, что Дженсен в состоянии пошевелиться, тем более с такой силой. Но в этих глазах… в них пылала ярость. Не слабость, не боль — сила. Грозная, как шторм, готовая снести всё на своём пути. — Прости меня… Дженс… — сдавленно прошептал Миша. Эклз тяжело глотнул, облизнул сухие губы и уверенно произнёс: — Они не верили мне. Ни единому слову. Миша, словно заворожённый, смотрел в глаза мужа, всё ещё чувствуя крепкую хватку на своём запястье. Его сердце колотилось как бешеное, слёзы лились по щекам. — Я не делал этого… — сдавленно сказал Дженсен. — Я знаю, Дженс, я знаю! — Миша потянулся к нему, и хватка ослабла. Он обнял мужа, их лбы соприкоснулись. Слёзы Миши стекали по лицу Дженсена, срываясь каплями на бинты, на подушку. Он беззвучно всхлипывал, захлёбываясь. — Я не делал… не делал… — Дженсен повторял как мантру, его лицо искажала боль — не столько физическая, сколько внутренняя, едкая, всепроникающая. — Нас подставили, Дженс, — сквозь рыдания сказал Коллинз. — И я найду их, слышишь? Найду и заставлю страдать. Миша отстранился, вглядываясь в измученное лицо мужа. Сине-зелёные синяки обрамляли впалые глаза и скулы. Там, где раньше спадала длинная мягкая чёлка, теперь была лишь пустота. Эта непривычная нагота делала Дженсена уязвимым, и Мише казалось, что от этого он мёрзнет ещё сильнее. Хотелось прижать его, укрыть собой. Но Дженсен выставил ладонь ему в грудь. Пальцы вцепились в свитер. — Почему, Миша? — прошипел он, голос надломился. — Почему? Миша покачал головой, не в силах соврать, не в силах оправдаться. Слёзы текли свободно, не стесняясь и не таясь. — Я испугался, Дженс… Я позволил страху вести себя. Я думал, что делаю всё правильно… — Уэст и Вики, они… — Дженсен говорил глухо, но взгляд не отпускал. — С ними всё в порядке. Они в… — Коллинз! — раздался голос со спины. Резкий, зовущий. Миша вздрогнул. Всё внутри похолодело. Он стёр слёзы рукавом и обернулся. — Что? — Мы едем в соседний город: продукты, медикаменты. Мне ещё нужно отвезти Имицу обратно. Справитесь здесь? — Да, — твёрдо ответил Миша, вставая и подходя ближе. — Свяжись с Сюэ. Скажи, что нам нужно выехать из страны как можно быстрее. Я хочу увезти его отсюда. — Нет. Коллинз резко обернулся. Дженсен — бледный, всё ещё измученный — приподнялся на кровати, морщась от боли. — Дженс, прошу тебя. Ты не понимаешь. Это опасно. — Иди к чёрту, Миша, — выдохнул он с трудом, сквозь зубы. — Они чуть не убили меня. — Именно поэтому мы должны… — Именно поэтому ты можешь валить. Как ты умеешь. Давай, иди! — Дженс! — Миша повысил голос, сорвался, но тут же отстранился, тяжело дыша. Он бросил взгляд на Ли Сина. — Передай Сюэ, понял? Тот коротко кивнул, последний раз взглянув на Дженсена, и вышел. Вскоре за дверью послышался звук мотора, и хижину снова накрыла гнетущая, густая тишина. Миша тяжело обернулся. Его взгляд застыл на Дженсене — тот медленно, будто нащупывая себя заново, провёл рукой по коротким волосам. Движения были осторожны, почти боязливы, словно он опасался даже собственного прикосновения. Коллинз замер на пороге, вцепившись руками в дверной косяк, и просто смотрел. Он молчал, потому что больше не знал, что сказать. Потому что иногда «прости» — это слишком мало.

***

Миша стоял у старой облупленной раковины и ждал, пока наберётся ванна. Тёплая вода с лёгким шумом стекала по потускневшей эмали, и медленно по комнате начал рассеиваться пар, смягчая холод деревенского дома. Он выдохнул, посмотрел на своё отражение в треснувшем зеркале: потухший взгляд, тени под глазами, давно небритое лицо. В дверях стоял Дженсен — босой, закутанный в тёмное покрывало, будто в кокон. Сгорбленный, отстранённый, с затуманенными глазами. Миша подошёл, обнял его за плечи и, не говоря ни слова, повёл внутрь. — Осторожно, — тихо сказал он, опуская Дженсена на край ванны и помогая снять с него остатки одежды. Дженсен не сопротивлялся, не говорил. Лишь взгляд скользнул по стенам, по собственным синякам, по рукам мужа — как будто издалека. Миша снял бинты с руки, проверяя, не задето ли что-то ещё, и, как мог бережно, усадил его в воду. Дженсен едва заметно вздрогнул, но не отдёрнулся. Он был почти недвижим. Коллинз присел рядом, зачерпнул воду в ладони и медленно начал поливать плечи мужа, смывая пыль, засохшую кровь, пот — всё, что осталось от того ада. Всё, кроме боли, от которой так просто не избавиться. — Мы за пределами Парижа, — тихо заговорил он, подбирая слова так, будто любое могло ранить. — Здесь… относительно безопасно. Но это не выход. Прятаться в лесу — не решение. Рано или поздно нас всё равно найдут. Он взял мягкую тряпку, окунул её в воду и осторожно коснулся лица Дженсена, обходя ссадины и синяки. — Мне не так много удалось выяснить, но кое-что есть… Не знаю, насколько ты в курсе… тебя держали люди Шестого. Он теперь у руля. Перехватил все нити после ухода Тринадцатого. Помнишь Рене? Та ещё сволочь. Пальцы Миши на мгновение замерли, будто сквозь кожу передавалась дрожь. — В «семье» полный бардак, — продолжил он. — Похоже, кто-то слил инфу наружу, и теперь всё горит. Я не знаю, как это случилось. Мы были осторожны, Дженс… или думали, что были. Но кто-то сдал нас. Всех. Дженсен смотрел в одну точку. Пар стекал по его ключицам, по грудной клетке, обтянутой кожей, словно он весь состоял только из костей и шрамов. Губы чуть приоткрыты, дыхание тяжёлое, но ровное. Он всё слышал. Просто молчал. Миша молча взял шампунь, втер в волосы мужа — коротко остриженные, грубые, почти не держащие форму. Пальцы двигались медленно, почти медитативно. В какой-то момент Дженсен чуть склонил голову вперёд — позволил. Это было ничтожно, но Миша поймал это движение, как спасательный круг. — Я думал, что потерял тебя, — прошептал он, опуская руки в воду, — и не знал, как жить дальше. Я всё бы отдал, лишь бы повернуть время. Дженсен поднял на него глаза — мутные, тяжёлые, с обломками боли внутри. Но там что-то было. Может быть — тень того, кем он был. — Ты хочешь справедливости, — едва слышно сказал Миша, — но это не цена, которую ты готов заплатить. Мы готовы. Он облил его чистой водой, смыл пену и снова сел рядом. Просто молча сидел, следя, как на поверхности воды колышутся отражения. Как в этот холодный, сдавленный вечер в тишине дрожит дыхание того, кого он любит больше жизни. Но Дженсен оставался будто за стеной — глухой ко всему. Он смотрел в одну точку — пусто, далеко, как будто его самого здесь не было. Миша аккуратно достал его из воды, обтёр тёплым полотенцем, закутал в плотное одеяло, словно в кокон, и бережно усадил на диван в просторной, но всё ещё сырой гостиной. Поставив чайник на старую газовую конфорку, он направился к камину, опустился на колени и стал подкладывать дрова, стараясь разжечь пламя сильнее. Оно трещало и выдыхало тепло, но Миша знал — его не хватит, чтобы согреть то, что замёрзло внутри. Как только чайник зашипел, Миша открыл банку с супом, вылил его в металлическую миску, заварил чай. Он поставил чашку и тарелку на низкий столик перед диваном, потом протянул Дженсену ложку. — Попробуй немного, — мягко сказал он, присаживаясь рядом. — Тебе нужно поесть. Набраться сил. Дженсен не шевелился. Его взгляд упирался куда-то сквозь огонь — в пламя, в тени, в то, что осталось за гранью слов. Миша вздохнул, потёр лицо ладонью и всё-таки заговорил: — Ты хочешь бороться — я это понимаю. Но, Дженс, послушай меня… Мы реально в заднице. Тринадцатый и Леблан в тюрьме. На нас охотится половина «семьи», и люди Леблана думают, что это мы слили документы. Понимаешь? И самое ужасное — не прикопаешься. Мы были единственные, кто держал файлы. Нам не поверят. А если мы попробуем двинуть на них с оружием или угрозами — это самоубийство. Он замолчал. Только дыхание Дженсена давало понять, что он ещё здесь. — Если мы останемся, — продолжил Миша тише, — мы станем мишенью. Но если уедем… возможно, потеряем шанс найти правду. Я не знаю… есть ли вообще смысл? — Смысл? — вдруг заговорил Дженсен, его взгляд резко метнулся на мужа. — А в чём смысл прятаться? Жить в страхе, в бегах? Я никогда не убегал, Миша. И не собираюсь. Я знал, на что шёл, когда подписался работать на «семью». Миша опешил, но сдержался. Повернулся к нему. — Я не говорю про побег. Я говорю про выживание, Дженс! Про нас. Про Уэста. Про… — Ты хочешь жить, — процедил Дженсен. — А я не хочу прятаться. — Я хочу спасти тебя! — сорвался Миша. — Ты чуть не умер, чёрт тебя побери! — Потому что ты меня бросил! — Дженсен резко поднялся, его тело дрожало от напряжения, голос хрипел от сдерживаемой ярости. — Ты ушёл. А я остался. Один! С ними! — Ты вообще в своём уме, Дженс? Ты себя видел? В таком состоянии ты собираешься идти на них? Да это же семья, Дженсен! Миша поднялся следом, шагнул к нему, но не успел — первый удар пришёл внезапно, в скулу. Второй — в плечо. Он пошатнулся, ударился ногой о столик, чашки со звоном упали, горячий чай хлынул по доскам. — Это за то, что бросил меня, — прохрипел Дженсен, его глаза горели болью. Он снова ударил, сильнее — по щеке. Миша не сопротивлялся, только закрыл глаза, будто принимая. — А это — за то, что вернулся! Последний удар был слабее — рука дрожала. Дженсен отшатнулся, грудь ходила ходуном. Затем он резко развернулся и, пошатываясь, ушёл в спальню, с грохотом захлопнув дверь за собой. Миша резко дёрнулся, отшатнулся к стене и с глухим стуком вбил кулак в старые доски. — Чёрт!.. — вырвалось у него. Злость пульсировала внутри — на себя, на мир, на Дженсена. Он всего лишь хотел спасти его, вытащить, собрать по кускам. Хотел быть рядом. Но хрупкое доверие, которое он пытался выстроить за последние полгода, треснуло тогда же, когда он впервые отступил. Он снова всё разрушил. В который раз. И что хуже — он понимал: не имел права предъявлять что-либо Дженсену. Теперь его слова — просто пыль, пустой шум в ушах человека, которого он потерял ещё в тот день, когда исчез. Коллинз зажмурился, провёл руками по лицу и, тяжело дыша, оторвался от стены. Он пошёл к выходу, распахнул дверь — и тут же столкнулся взглядом с китайцем, стоявшим на пороге с пакетами в руках. Тот вопросительно вскинул бровь. — Что случилось? — спокойно спросил Ли Син, просканировав взглядом Мишу. — Ничего, — резко выдал Коллинз и отступил, пропуская того внутрь. — Ясно, — отозвался китаец, мимоходом бросив взгляд на закрытую дверь спальни. — Как он? — Лучше. Намного, — выдохнул Миша, опускаясь на диван и упираясь локтями в колени. — Я отправил гонца к Сюэ. Но вам сейчас действительно лучше не светиться. — Сидеть тут — тоже не выход. — Знаю, — пожал плечами Ли Син, присаживаясь рядом и начиная разбирать упаковки. — Но, похоже, другого выбора у вас пока нет. — Давно работаешь на Сюэ? — Не совсем, — усмехнулся тот, разрывая пакет лапши. — Знаю его давно, но больше был в логистике, организации. Париж — не моя зона. Хотя… теперь уже и она моя. — Организация? — переспросил Миша. — У нас внутри тоже целая система. Свой квартал, свои правила. И Сюэ нужен кто-то, кто держит всё в руках. Он не из тех, кто доверяет абы кому, — он замолчал, задумчиво уставившись в пламя камина, потом продолжил: — А теперь, когда La Ronde des Treize больше не работает с нами, — придётся разгребать и это. — Сюэ говорил, что ваши люди тоже ищут виновника. Есть зацепки? — Пока нет. Но думаю, это кто-то, кому это было нужно. В комнате повисла пауза. Голос из-за спины пронзил её, как игла: — Кто-то, на кого бы в жизни не подумали. Оба резко обернулись. В дверном проёме спальни стоял Дженсен. Он держался за грудь, придерживая перебинтованную руку. Лицо было бледным, но взгляд — ярким, живым. В нём уже не было растерянности — только сосредоточенность. И боль: пронзительная, тихая, настоящая. Миша мгновенно поднялся с дивана. — Дженс… — Я не могу просто сидеть, — перебил тот, тяжело дыша. — Если мы хотим докопаться до правды, надо начинать с самого простого: искать тех, кто остался в тени, тех, кто знал обо всём, но не был на виду. Он перевёл взгляд на китайца: — И мне плевать, насколько это опасно. Я не собираюсь снова стать пешкой в их игре. Коллинз шагнул ближе, осторожно коснувшись плеча мужа. — Я буду с тобой. Мы не можем терять друг друга снова. Дженсен посмотрел на него. Долго. Впервые — по-настоящему. Зелёные, уставшие глаза будто заглянули в самую суть, в ту глубину, которую Миша так отчаянно пытался спрятать под словами, под действиями, под страхом. И всё же Дженсен видел. Он чувствовал это не разумом — подкоркой, кожей. Где-то сбоку по щеке Миши стекала тонкая струйка крови, оставшаяся от недавнего удара: тёплая, живая, немая — как доказательство того, сколько боли между ними снова возникло. Но он стоял. И не ушёл. Дженсен медленно протянул руку и провёл пальцем по щеке, стирая каплю — осторожно, почти нежно. — Я знаю, Миш, — прошептал он. — Я знаю.