Love Again

«Каждый вдох твой и выдох, Любое движенье твое, Любую разлуку твою, И шаг твой, куда бы он ни был, Я буду следить за тобой.

Каждый твой прожитый день, Любое сказанное слово, Всякую твою игру, И каждую ночь без сна, Я буду следить за тобой.»

Police — Every Breath You Take

Бернадет Леблан неожиданно оказалась в эпицентре событий. После ареста мужа, когда имя Себастьяна звучало в новостях чаще, чем имя президента страны, на её плечи обрушился весь груз семейного наследия. Фармацевтическая компания, многочисленные должностные контакты, сделки, кредиты, фонды — всё это словно паутина сомкнулось вокруг неё, но вместо того чтобы утонуть под этим грузом, Бернадет будто всплыла на поверхность ещё сильнее. Более того, именно теперь, когда внимание всех было приковано к громкому делу, в её руках оказалась и винодельня, возвращённая в семью почти демонстративно. Из руин репутации Лебланов вдруг выросла новая империя, и миллиарды, словно по волшебству, вновь вращались вокруг фамилии. Но то, что по-настоящему настораживало Дженсена, была вовсе не эта внезапная деловая хватка. На экране ноутбука, в газетных вырезках и репортажах Бернадет выглядела предельно собранной. Никаких слёз, никаких надломов. Только безупречный костюм, холодный взгляд и выверенные фразы: «Мы шокированы… Мы ничего не знали… Мы надеемся на справедливое наказание виновных». Казалось, будто арест мужа и крах его многолетних махинаций вовсе не поколебали её мира. Как будто она заранее знала, что так будет. — Она не просто держит удар, — тихо сказал Дженсен, пролистывая очередную статью. — Она строит новый порядок. И мы должны увидеть, к чему всё это приведёт. Так они и оказались на следе. За каждой встречей, каждым публичным выступлением Бернадет они видели не только женщину, играющую роль, но и потенциального игрока, который в одиночку мог затмить репутацию Себастьяна. И тогда появилась зацепка: торжественный приём в Париже. В конце февраля Париж жил одним из главных событий года — крупнейшей сельскохозяйственной выставкой Европы. Её масштабы поражали: сотни производителей, десятки павильонов, бесконечные толпы гостей, журналистов и политиков. Это было не просто демонстрацией достижений страны — это было ареной влияния, местом, где заключались контракты, рождались союзы и рушились репутации. В честь выставки устраивался грандиозный вечер — с кристальными люстрами, сценой, оркестром и десятками тысяч огней. Множество людей, смех, бокалы шампанского, наряды от кутюр — и именно эта роскошь делала её удобным прикрытием. Для Миши и Дженсена толпа становилась идеальным фоном: раствориться среди сотен лиц, наблюдать за семьёй Лебланов, оставаясь незамеченными. И сколько бы раз Коллинз ни говорил о риске, он всё равно выбрал лучшие костюмы, отглаженные до идеала, дорогую обувь и скромные, но безупречные украшения. Вливаться в серую массу — значит выглядеть безупречно, быть «своим» среди тех, кто привык считать себя избранными. — Этот костюм слишком хорош для такого места, — проворчал Дженсен, выходя из душевой и проводя рукой по волосам. — Но, чёрт возьми, ты выглядишь волшебно. Миша встал с кровати, подошёл ближе и взял его ладонь в свои. Аккуратно откатив рукав, он защёлкнул запонку, и та сверкнула в полумраке подвальной комнаты, словно чуждый блеск среди мрака. — В тех местах, где он по-настоящему уместен, ты слишком редко бываешь, — мягко заметил Коллинз, защёлкнув вторую запонку. Но ладони мужа отпускать не стал. — Один вечер. Только один. Хорошо? — Да, — согласился Дженсен и потянулся к нему, оставляя на губах короткий поцелуй. После той ссоры, что разорвала его душу изнутри, ему было жизненно необходимо убедиться: всё ещё по-прежнему, всё ещё крепко держится между ними, всё ещё — они вместе. — Нам уже пора? — спросил Миша, первым разрывая поцелуй и делая шаг назад. — Думаю, да. Бернадет будет открывать вечер. Пока доедем — всё как раз будет в самом разгаре. — Тогда я пойду прогрею машину. Не забудь прослушку. Дженсен охотно кивнул, почти с послушным видом школьника, получившего задание. Он накинул пальто, пока Миша уже поднимался по деревянной лестнице. Гулкие удары каблуков стихли, и подвальная тишина снова наполнилась лишь редким капаньем воды, словно само пространство затаило дыхание. Эклз бросил последний взгляд на экран ноутбука, где светилась свежая фотография Бернадет. Её безмятежный, даже надменный взгляд. Он выключил компьютер и позволил тишине окончательно накрыть его. Они зашли слишком далеко, чтобы отступать.

***

Коллинз задержал взгляд на роскошной горке бокалов с шампанским, выстроенной на белоснежном, словно покрытом инеем, круглом столе. Хрусталь тонко переливался в свете софитов, словно дразня его своим совершенством. На фоне гудела толпа: голоса перемешивались с тихой камерной музыкой, превращаясь в вязкий, тягучий гул. Атмосфера вечера казалась одновременно вычурной и удушающей, насыщенной до предела — так, что временами Мише чудилось: само время замедляет свой бег, подстраиваясь под шаги гостей, блеск их украшений, манеры и фальшивые улыбки. Но расслабиться он не мог. Вены будто наполнились тревожным током. Его мозг, натянутый как струна, был перегружен слежкой, внимательностью и… Дженсеном. Муж скрывался в одной из комнат огромного здания, чтобы оценить обстановку и проложить маршрут к самым потайным местам торжества. Коллинз знал: через минуту Эклз вернётся с той хищной уверенностью, которая всегда заставляла сердце биться быстрее, — и с планом, что неизменно вёл их глубже в опасность. Как и ожидалось, открытие выставки прошло громко, с размахом, как подобает столице. Речь Бернадет уже разлетелась по новостным лентам, а парижские СМИ, словно стервятники, рвали её слова на цитаты, каждый поворачивая их в свою сторону. Любая новость, связанная с семьёй Леблан, становилась топливом для заголовков. И только Миша с Дженсеном понимали: это не совпадение. Всё — спланировано. Кому-то выгодно подбрасывать дрова в этот костёр, держать ситуацию на пике — как минимум до конца суда над Себастьяном и Тринадцатым. Для города это всего лишь политический скандал. Для них — это никогда не закончится. В их мире слухи были оружием, а каждая ошибка стоила жизни. Коллинз ясно осознавал: сколько бы судеб ни было вплетено в эту сеть, их с Дженсеном путь ведёт всё глубже — туда, где уже не будет дороги назад. Иногда ему казалось, что они упираются в глухой угол: слишком много подозреваемых, слишком мало смысла. Но он не мог предать мужа. Он дал себе обещание идти рядом до конца, какой бы ад их ни ждал впереди. Задавать Дженсену вопрос: «Что дальше, если правды так и не будет?» — было бессмысленно. Миша знал ответ. Эклз всё равно шагнёт дальше, прямиком в логово La Ronde des Treize. А там ставки взлетят в сотни раз, и их мечта о тихом будущем умрёт, даже не успев родиться. Но пока у них была возможность, они боролись. Боролись в этом зале, полном разодетых буржуев, сияющих камней и улыбок, за которыми скрывались сделки, предательства и кровь. Никто из этих людей не задумывался о том, что творится на улицах Парижа, когда он погружается во тьму. Никто, кроме тех, кто сам был тенью. Очередная пафосная речь очередного спонсора отвлекла Мишу от созерцания банкетного стола. Он чуть дёрнул плечами, поправил бабочку и вновь оглядел зал. Бернадет по-прежнему сидела на своём месте, окружённая гостями. Изящная, холодная, словно из мрамора, она смотрелась здесь не просто хозяйкой вечера, а хозяйкой положения. Дженсена всё не было, и раздражённое беспокойство постепенно накрывало Мишу. Виски тянуло тупой болью, мысли спутывались, словно в густом дыму. Он решительно двинулся вдоль ряда высоких плетёных корзин, доверху набитых пышными разноцветными цветами — декоративная роскошь, призванная скрыть пустоту. Почти дойдя до длинного коридора, ведущего к туалетам, его взгляд вдруг зацепился за знакомую фигуру. Адриан. Сын Леблана как раз выходил из мужской комнаты, нервно поправляя волосы. Его движения были порывисты, словно он пытался стереть с себя что-то неприятное. Коллинз мгновенно отступил, вжал плечо в стену и резко развернулся, чтобы тот даже краем глаза не зацепил его силуэт. Но опасения оказались напрасны — Адриан шёл прямо, упрямо, будто сбегая от кого-то или от самого себя. Миша всё же уловил детали: слегка расстёгнутая рубашка, сползший набок галстук, дрожащие пальцы, которыми тот беспорядочно теребил ткань. Парень растворился в толпе, оставив после себя странное ощущение неловкой тайны. Коллинз снова шагнул к туалету. Но едва коснувшись ручки двери, он столкнулся с каким-то мужчиной, который стремглав вылетел оттуда. Тот вздрогнул, забормотал сбивчивые извинения и, не поднимая глаз, почти бегом покинул коридор. Миша даже не успел рассмотреть его лица. Атмосфера вечера продолжала давить. Всё происходящее казалось вязким, словно он увяз в тягучем мёду: двигался, но каждый шаг давался с трудом. Он искал что-то, не зная — что именно. Следил, но не понимал — за кем и ради чего. Это вызывало раздражение, но показывать его он не собирался. Перед кем? Перед Дженсеном? Смешно. Тот лишь усмехнулся бы, не поверив в этот маленький спектакль, не придав значения чужим слабостям. Миша вошёл в туалет, подошёл к раковинам. Открыл воду и обдал лицо прохладой, надеясь хоть на мгновение сбросить с себя груз состояния. Холодные капли стекали по скулам, падали на воротник. Свет от длинной лампы над зеркалом бил прямо в глаза. В отражении он увидел их — красные, воспалённые, усталые, будто у человека, не спавшего неделями. «Выгляжу как чёртова развалина», — мрачно отметил он, потянувшись к бумажным полотенцам. И в этот момент за спиной послышался лёгкий скрип. Шорох из глубины одной из кабинок, короткий щелчок — и дверь отворилась. Высокая стройная фигура Дженсена вышла из полумрака. — Я устал тебя ждать, — пробормотал Миша, вытирая лицо и руки. — Ещё миг у барной стойки — и я бы согрешил парой шотов. — Прости, дорогой, — с лёгкой насмешкой произнёс Дженсен, подходя ближе и кладя ладонь на его плечо. — Пришлось стать случайным свидетелем… очередной интрижки Адриана. — О чём ты? — Миша скривился, но тут же скользнул взглядом по помещению. Остальные кабинки были пусты. Они здесь одни. Дженсен чуть приподнял уголок губ, но лицо его тут же стало серьёзным: — Сынок Леблана мило беседовал с каким-то Айзеком. Очень тесно, знаешь ли, беседовал… — он выразительно изогнул бровь, намекнув на характерный подтекст. — О чём беседовал? — прищурившись, Миша скрестил руки на груди, словно ставя невидимую преграду между собой и мужем. Рука Эклза, будто сама по себе, поднялась к лицу Коллинза и мягко коснулась его щеки. — Разговоров там было мало, — шепнул Дженсен, и в уголках его губ мелькнула хищная усмешка. — В основном… вот это. Он наклонился ближе и коснулся губ мужа лёгким поцелуем. Его язык осторожно провёл по линии губ, требуя разрешения, как будто спрашивая: «Можно?» Тело Миши напряглось, словно струна, а затем резко оттаяло под этой знакомой негой. Ласка — такая простая и в то же время обжигающая — прошла по коже электричеством, заставив сердце забиться быстрее. Он ответил на поцелуй — короткий, но полный жара. Однако почти сразу отстранился, не сводя взгляда с Дженсена. Ему на миг показалось, что перед ним — другой человек, будто он никогда не видел мужа таким. Но это была лишь иллюзия, зыбкое помутнение. Он слишком хорошо знал Эклза. Именно таким он полюбил его много лет назад: настойчивым, дерзким, тем, кто делает первый шаг, не боясь ни сомнений, ни преград. Упрямым, смелым, тем, кто изменил его жизнь — и продолжал менять её каждый день. Конечно, Дженсен постарел: усталость в глазах, новые морщины, которые прорисовало время. Но сейчас, в этот миг, он снова был тем же самым человеком, который когда-то вырвал Мишу из мрака и научил жить. Мысль о том, что Дженсен мог бы когда-то разлюбить его, показалась Мише абсурдной, даже преступной. Если бы муж умел читать мысли, он уже высмеял бы его за эту глупость, а может, и «выбил» бы её из головы своим прямым, бескомпромиссным способом. Миша мог бы вечно смотреть в эти зелёные глаза, ощущать на своей коже прикосновения мужа, молить о новом поцелуе. Но не здесь. Не сейчас. — Думаю, личная жизнь Адриана нам мало чем поможет, — тихо произнёс он, мягко убирая руку Дженсена с лица и кладя её себе на грудь. — Давай закончим с этим. Эклз прикусил нижнюю губу, взгляд его оставался прикован к Мише, будто он боролся с желанием продолжить. Но через секунду он едва заметно кивнул и почти мгновенно собрался, словно спрятав только что вспыхнувшую нежность под броню хладнокровия. — Мне удалось достать список гостей, — он достал телефон, протянул экран мужу. — Думаю, он неполный. Здесь в основном имена тех, кто имеет отношение к выставке, плюс спонсоры. Есть и люди Бернадет, но далеко не все. — Не думаю, что нам это поможет, — Миша пролистал список, сдерживая раздражение. — Нам нужно подобраться к ней самой. — Мы всё ещё не знаем, узнает ли она нас в лицо, — процедил Дженсен, убирая телефон в карман. — Андреа сам сказал, что наших имён нигде нет. Как думаешь? — Я не думаю, Миш. Я учитываю все варианты, — жёстко ответил Эклз. — Мы могли засветиться на камерах. В винодельне. В офисе Леблана. Уверенность — роскошь, которую мы себе позволить не можем. — Тогда рискнём, — с неожиданным воодушевлением произнёс Миша. Он крепко взял мужа под локоть и потянул к выходу. — У неё наверняка есть свита, люди, с которыми она проведёт весь вечер. Вычислим их — и впишемся в компанию. Давай. — Звучит легко, да? — усмехнулся Дженсен, аккуратно высвобождая руку. — Только вот на деле… Они вернулись в зал. Толпа бурлила, словно живое море. И почти сразу взгляд Миши выхватил её. Бернадет. Она принимала бокал шампанского от невысокого пухлого мужчины, сопровождаемого статной рыжеволосой красавицей в ярко-красном бархатном платье до пола. Женщина тут же обвила Бернадет объятиями, сияя бесконечной улыбкой, и что-то оживлённо, настойчиво рассказывала ей на ухо. Они обе выглядели так, словно были самыми давними подругами: улыбки, лёгкие прикосновения, смех, плавные жесты — всё это производило впечатление близости и доверия. Но Миша слишком хорошо знал цену подобным проявлениям. Женщины умеют скрывать эмоции ничуть не хуже мужчин, а иногда и куда искуснее: за мягким взглядом может таиться хищный расчёт, за нежной улыбкой — холодная сталь. Рассредоточившись в толпе, он и Дженсен осторожно приблизились, выбрав место неподалёку, так, чтобы можно было наблюдать и при этом выглядеть естественными, погружёнными в свой разговор. Миша недовольно отметил, что шум зала полностью заглушал речь женщин. Подобраться ближе было опасно — Бернадет могла их заметить. Вдруг рыжеволосая резко кивнула своей собеседнице и развернулась. Каблуки её шпилек звонко стучали по паркету, когда она направилась прямо в их сторону. Рядом вальяжно семенил её невысокий спутник, лениво оглядывая пространство, будто высматривал кого-то. Миша всё ещё следил за Бернадет: теперь она оживлённо беседовала с другим гостем, но в её глазах уже не было того искристого блеска, что сиял, пока рядом стояла рыжеволосая. И именно в этот момент он заметил, что Дженсен изменился в лице. Эклз застыл, словно каменное изваяние. Его пальцы нервно сжали край пиджака, а взгляд, полный ужаса, был прикован к женщине, которая неумолимо приближалась. И когда она подняла голову, проходя мимо, их глаза встретились. Мишу пронзила дрожь — не его, а Дженсена. Удар, словно невидимый кулак, схватил мужа за горло: зрачки Дженсена расширились, взгляд потемнел, лицо стало серым. Он судорожно повернул голову, провожая рыжеволосую, и только когда та скрылась за спинами гостей, Эклз будто очнулся. Его всего трясло. Он с трудом сглотнул, рука безвольно потянулась к Мише, цепляясь за рукав, как за последнюю опору. — Что с тобой? — Коллинз шагнул ближе, вглядываясь в лицо мужа. — Дженс, ты как будто призрака увидел… — Не может быть, — хрипло прошептал Эклз. — Мне, наверное, показалось… но… Миша молчал, только крепче сжал его ладонь, терпеливо дожидаясь объяснений. — Я видел её, — наконец выдохнул Дженсен. — Она жива… — Кто? — Та женщина, Миш… та самая. Которую я тогда убил. Или думал, что убил… Чёрт, — лицо Эклза исказилось. Он резко выдернул руку. — Твою мать! Голос его прозвучал слишком громко, и тут же Дженсен рванулся вперёд, почти бегом нырнув в толпу. — Постой! — крикнул Миша и бросился следом, но потерял его уже через несколько шагов. В спешке он врезался в мужчину, сбив бокал, и стекло с глухим звоном разлетелось о пол. — Простите! — выдохнул Миша, но на него уже оборачивались десятки голов. Любопытные лица с интересом всматривались в него, а он, раздражённый, резко отвёл взгляд. И тут его внимание зацепила другая картина. Бернадет вместе с Адрианом стремительно удалялись к лестнице на второй этаж. Женщина явно была раздражена — её руки раз за разом резко взлетали в воздух, жестикулируя и споря с сыном. Миша замер. Секунда — и подол её платья исчез за ступенями. Коллинз скривил лицо в мрачной гримасе и сжал кулаки. Другого шанса не будет. Он бросился к лестнице, взлетая по ступеням почти бегом. На миг он оглянулся в зал, ища глазами Дженсена. Но тот растворился в толпе, будто его и не было.

***

Мягкий ковёр глушил каждый шаг, словно сам дом пытался спрятать тайну, за которой крался Миша. Его туфли почти не издавали звука, но сердце стучало так громко, что казалось — Бернадет с Адрианом должны были услышать его пульс. Их недавняя громкая перепалка стихла, но по походке женщины всё ещё чувствовалась злость: шаги её были резкими, полными ярости, а короткий толчок, которым она оттолкнула сына вперёд, говорил о том, что разговор далеко не окончен. Через миг они свернули влево, и их шаги приглушённо растворились где-то впереди. Миша, пригнувшись, осторожно двинулся следом, прячась в тени. У самого поворота он остановился, задержал дыхание и медленно выглянул из-за угла. Примерно в пяти метрах темнела высокая арка, обрамлённая резными колоннами. За ней открывалась застеклённая веранда, полускрытая тяжёлыми шторами и мозаичными витражами. Сквозь стекло проникал тусклый свет ночных фонарей сада, отливая зелёными и янтарными отблесками. Миша ступил ближе. Его взгляд зацепил картину: Адриан, мрачный и сгорбленный, сидел на плетёном диванчике, нервно сжимая руки, будто прятал их от мира. А напротив него, не находя себе места, расхаживала Бернадет. Она напоминала хищницу в клетке — её шаги были острыми, резкими, а каждая взмахивающая рука — ударом кнута. Словно слова, которые она бросала сыну, не были речью, а настоящими ударами, от которых не защититься. — Уму непостижимо! — голос Бернадет разрезал тишину, как хлыст. — Другого места не нашёл?! Разве так сложно — держать лицо, вести себя достойно?! — Да ты сама-то ни капли не похожа на горюющую жену! — резко бросил Адриан, нервно закинув ногу на ногу, будто выставлял барьер между собой и матерью. Его пальцы судорожно теребили край пиджака. Миша прикусил губу, чтобы не выдохнуть в голос: слова парня разрезали воздух, как кинжал. — Как ты смеешь так говорить со мной?! — Бернадет остановилась прямо перед ним, сверкая глазами. — Я, как белка в колесе, рву себя на части, чтобы наше имя не покатилось к чёрту, а ты… ты вместо того, чтобы помочь мне, устраиваешь жалкие романы с мужиками — да ещё и у всех на виду! Коллинз нахмурился. Вот оно. Тайны семьи Лебланов выплёскивались наружу в самой неприкрытой форме, и он чувствовал, что становится свидетелем чего-то большего, чем просто ссора матери и сына. — А тебе-то что?! — Адриан вскочил, его голос дрожал от злости и обиды. — Тебе вообще плевать на меня, на семью! Всё, что тебя волнует, — как урвать ещё больше денег и не потерять свой чёртов статус! — Мне плевать?! — Бернадет резко вскинула руку, будто собиралась ударить, но удержалась. Голос её сорвался. — Да если бы мне было плевать, ты бы уже давно шатался по улицам без гроша и без имени! — Ты даже не пытаешься помочь отцу! — с надрывом выкрикнул Адриан. — Не пытаешься вытащить его оттуда! Думаешь, он один в этом виноват? Думаешь, он единственный, кто имел дело с этими людьми?! — Я пальцем о палец не ударю ради Себастьяна, — отрезала она ледяным тоном, — и я тебе это уже говорила. Он заслужил своё. — Он мой отец! — голос Адриана надломился, и на миг в нём прозвучала мальчишеская беспомощность. — Он предатель, Адриан! — глаза Бернадет метнули молнии. — Он предал меня, предал нас, всю семью! Променял на какую-то дешёвку, связался с теми, с кем связываться было нельзя! Миша почувствовал, как холодный пот скользнул по спине. Её слова были полны ненависти, но за ними явно скрывалось нечто большее — личная обида, рана, которую она не позволила затянуться. — Все ошибаются… — выдохнул Адриан, но голос его дрогнул. — И ты тоже! Без отца — конец всему. Конец семейному бизнесу. — С чего ты это взял? — прищурилась Бернадет, шагнув ближе. — Я видел письма, — глухо произнёс он. — Они угрожают. Угрожают семье. Говорят, убьют нас из-за отца. — Они и пальцем нас не тронут, слышишь? — Бернадет схватила сына за плечи и встряхнула, словно вырывая его из собственных мыслей. — Просто не смей делать глупостей! Сейчас не время играть в избалованного ребёнка. Надо думать о будущем! Ты — наследник, и пора уже шевелить мозгами, а не… — А что, если я не хочу этого? — перебил он её почти шёпотом, но в этом шёпоте прозвучала вся его усталость и отчаяние. Бернадет медленно отстранилась от сына, и в её взгляде появилась стальная холодность, от которой даже у Миши за аркой пробежал мороз по коже. — Поверь мне, дорогой, — процедила она с ядовитой мягкостью, — есть сотни людей, которые с радостью займут твоё место. Она резко шагнула к Адриану и железной хваткой вцепилась в его руку, дёрнув так, что парень чуть не вскрикнул. — Но мне нужен именно ты. Только ты. Запомни это. Скоро всё изменится. В глазах Адриана мелькнул испуг. Он метался взглядом между лицом матери и её пальцами, впившимися в его запястье. — Ч-что изменится? — спросил он срывающимся голосом, будто боялся услышать ответ. Бернадет резко вдохнула, готовая выдать очередную тираду, но вдруг дёрнулась, словно её пронзило электричеством: в клатче дребезжаще зазвонил телефон. Звук в этой замкнутой веранде прозвучал особенно резко. Она рывком выхватила мобильник, отпустив руку сына, и поднесла его к уху. — Да? — отозвалась раздражённо, едва сдерживая злость. Потом её лицо исказилось. — Что?.. Он здесь? Миша заметил, как она нервно повела головой, окидывая взглядом сумрачную веранду, будто пыталась выцепить невидимого наблюдателя. У него перехватило дыхание. — Отправляйся на второй этаж, — резко скомандовала она и оборвала звонок. — Мам… что случилось? — пробормотал Адриан, голос его дрожал. — Видимо, кто-то поверил в себя, — холодно бросила она и стремительно пошла к выходу. Миша едва успел отшатнуться назад. Он пятился так поспешно, что чуть не споткнулся о ковёр в коридоре. Спасаясь, метнулся в первую попавшуюся дверь, оказавшись в крошечной комнате, наполненной запахом старой бумаги и лака. Это оказалась маленькая библиотека — полки до потолка, стеснённое пространство, давящая тишина. Он прижался спиной к стене и задержал дыхание. Тяжёлые каблуки Бернадет простучали по полу мимо двери, за ними послышались торопливые шаги сына. Только когда звук затих вдали, Миша позволил себе выдохнуть. Сжав зубы, он вытащил телефон и набрал номер мужа. Долгие гудки тянулись мучительно, словно насмешка, и не обещали ничего хорошего. Тишина библиотеки давила на уши, усиливая тревогу. — Чёрт… — прошептал он, зло ударив кулаком о дверной косяк. Всё рушилось, план катился по наклонной. Не теряя времени, Миша выскользнул в коридор и поспешил вниз по лестнице; сердце его колотилось, а мысли бились лишь об одном: найти Дженсена. Найти, пока не поздно.