Тот, кто поклоняется тени

Связь уже не ловит примерно час, а мы все едем дальше. Телефон, на котором открыт навигатор работающий без интернета показывает еще полчаса пути, от чего мои глаза непроизвольно закатываются. Обычная школа — слишком просто, домашний арест — слишком легко, любое наказание — слишком непоучительно. Молодость дана, чтобы учиться на ошибках и набивать синяки — не аргумент для родителей. Депрессия — выдумка. Единственный способ сделать из меня человека — закрытая школа в глубине Сибири без связи с внешним миром. Что будет, если я заболею, сломаю ноги или вообще вскрою вены от ощущения полнейшей безысходности — одному Господу Богу известно. Чем дальше мы едем — тем больше я понимаю, что сбежать не выйдет, такси не приедет и даже не найдет, потому что постоянно сворачиваем на проселочные дороги с лужами и грязью, что плещут во все стороны. Я только мысленно смеюсь, что отцу вряд ли удастся быстро смыть это дерьмо с машины. — Дани, — заметив выражение моего лица, отдергивает мать, вынуждая обратно нацепить маску холодного безразличия. — Если ты уже придумываешь планы побега, то спешу тебя расстроить — не выйдет. Выстрой лучше план своей реабилитации. Чем раньше это произойдет, тем быстрее вернешься домой. Словно подтверждая свои слова, мама стучит указательным пальцем по приборной панели, а отец кивает, поддерживая ее. Мне нечего на это ответить. Весь август я с ними спорил и единственное, что удалось выторговать, не без помощи курящего отца, несколько блоков сигарет и некоторую сумму налички на всякий случай. Не исправлюсь в этом «детском лагере» — куда-то там лягу. Куда — неизвестно. Аргумент, что зависимости у меня нет ни к наркотикам, ни к алкоголю вообще не действует. Мать считает, что у меня ломка и я все придумываю. Да и вообще — сигареты взял, а значит от них зависимость есть, что тоже грех. Возможно, оно и к лучшему. К лучшему, что до новогодних каникул не услышу очередной лекции матери о том, что нельзя пускать по пизде свою жизнь и здоровье, не увижу безразличных кивков отца. Не буду слушать снова и снова, что я порчу их репутацию. Мимолетно проносится мысль о побеге в ночи и моем хладном трупе на обжигающе ледяной каталке в морге. Интересно, тогда тоже испорчу репутацию или им уже будет неважна волшебная пыль на кончике моего носа и участие в пьяном угоне машины отца друга. Нужно быть тихим и послушным. Нужно держать «марку» и не выебываться. Не выкладывать в инстаграм истории с вечеринки одноклассницы, где шишек было больше, чем в лесу. Не кривить морду, когда очередная переколотая ботексом отвратительная тетка — в бывшем бизнес-львица с очередной сетью шоу-румов — будет пытаться сосватать меня со своей внучатой племянницей и плевать, что этой племяннице давно за сорок и она мне в матери годится. Главное — держать лицо. Наследник же. Единственный. Десять часов в муках рожали не для того, чтобы теперь краснеть. — Ну, наконец-то! — радостно выдыхает мать, вылезая из машины и разминая конечности. Можно откровенно не радоваться, что спихнула меня на неопределенное время из дома, дорогая матушка. Вылезаю следом, оглядывая трехметровый кирпичный забор с колючей проволокой. Мило. Интересно, учителя с автоматами наперевес ходить будут? Опоздал на урок — лови пулю в чашечку. В следующий раз точно успеешь. Проходим через забор с самым настоящим КПП с огромной надписью «посторонним вход запрещен!», точно в концлагере, забрав несколько сумок моих вещей. Внутри территория большая и ухоженная — аккуратные дорожки, ровный газон с кустиками вокруг плетеных беседок, ажурные уличные фонари. Читал в их буклете, что сзади здания есть еще стадион приличных размеров. Само здание огромное четырехэтажное бело-синее, явно исторической постройки с крупными колоннами-подпорьями. У входа в здание стоит пара — мужчина и женщина в строгих серых костюмах, приветственно улыбаются и кивают входящим внутрь. Типичная серая масса школьных работников. Почти всегда выглядят одинаково, словно штампуют на одном заводе. Бывают исключения, но эта парочка явно не входит в их число. — Очень солидно выглядит. Охрана приличная, — рассматривая территорию, выносит вердикт отец. — Еще бы, за такие деньги, — хмыкает мать, подталкивая меня в спину. — Это директор и зам на входе. Пойдем познакомимся.

***

По итогу знакомства мне выдают ключик с номером моей комнаты, которая еще и оказывается не одиночной. Остается молиться на хорошего соседа. Внутри здание претерпело не сильно много изменений со времен постройки — под потолком крупные старинные люстры, в которых разве что стоят современные лампы, колонны и вензеля на лестницах. В разных крылах оказывается учебная и жилая часть. С родителями прощаюсь скупо — свою обиду на их решение не могу засунуть на столько глубоко, чтобы обнять их от сердца, хоть и понимаю, что еще долго не увидимся. В комнате 248 — как гласит номерок на ключе — уже оказывается Мой сосед, что крупно вздрагивает, когда я, зайдя внутрь, хлопаю дверью. — Привет, — произношу, подходя к еще не занятой кровати. В ответ лишь кивок после нескольких секунд рассматривания меня обворожительного. Не слишком дружелюбно, хотя директор обещал, что мой сосед обязательно проведет мне экскурсию. — Я — Даниэль, — бросаю сумки у кровати, сам же плюхаюсь на ее. Спасибо за матрас не из сена, но до домашнего все равно не дотягивает. Очень сильно не дотягивает. — Ярик, — кивает в ответ сосед, не отрываясь от разбора вещей на кровати. К слову, Ярик вещей привез минимум вдвое больше меня — кучу шмоток, книги, даже плед запихнул, который расстелил по кровати, закончив с разбором вещей. Я же хотел рассмотреть комнату и смириться с нахождением здесь. Обстановка вообще не радужная — в небольшой комнате зеркально друг к другу две одноместные кровати с полками над ними, два узких шкафа и по столу со стулом. Все белое. Почти лагерь, хоть я никогда там и не был. Всегда был домашним и все поездки были исключительно с родителями, максимум на ночевку к другу после пьяной тусы, чтобы не слишком бесить родителей и не слушать лишний раз нотации. Именно поэтому я сейчас нервничаю, ведь кроме одежды я ничего не взял, не считая мелочей вроде зарядки для телефона, белья и смазки. Хотя последнего, кажется, взял излишне много, что заметил даже отец, когда я застегивал сумку и наградил удивленным взглядом, но как обычно бывает — никак не прокомментировал. Еще бы — такая же проблема, как и у меня. Зато обрезанный и попаду в рай. Плевать, что в синагогу мы ходили, кажется, в прошлом году крайний раз и моя семья нарушила кучу заветов, плевать, что Шаббат не соблюдается отцом регулярно, но зато наследник, как и отец, обрезан. С тяжелым вдохом поднимаюсь и начинаю раскидывать вещи в шкаф, борясь с рвотным рефлексом из-за запаха затхлости из него. Неужели нельзя было вонючку положить или открытым оставить? Остальное радует чуть больше — пыли и грязи не замечаю. Убираться должны уборщицы раз в неделю, стирка по необходимости. Уже что-то. Из дополнительного неприятного — обязательная форма. Классический костюм с эмблемой школы с изображением дерева. Пусть и качественный, но ходить в нем ежедневно можно сойти с ума, но как комментирует сосед, наградив меня презрительным взглядом — без него даже на завтрак не пустят. Концлагерь точно. Ближе к вечеру Ярик, оторвавшись от книги, сообщает, что пора идти на ужин и это была вторая фраза, произнесенная им. Сам парень был среднего роста с длинными светлыми волосами, закрывающими шею и достаточно худым. Столовая мало чем отличается от стандартной школьной — длинные столы, разделенные по классам с уже стоящей порцией еды для каждого. В каждом классе, как Оказалось, по двенадцать человек. Каждого класса по одному на поток. На ужин оказывается кусок мяса и овощи с каким-то непонятным соком. Есть хотелось к этому времени нещадно, но меня ждало полнейшее разочарование при первом же укусе — свинина, которая запрещена, да и не усваивается у меня. Цепляю салфетку и в нее сплевываю мясо, откладываю в сторону. Как я понимаю, место совсем не из разряда бюджетных, но кормить они решили дерьмом. Интересный подход. В итоге съедаю только овощи, сделав несколько глотков сока, от которого меня передергивает — какая-то овощная бурда. Лучше бы воды дали. — У вас тут где покурить можно? — негромко спрашиваю я. Голод абсолютно не утолён, но ситуацию может неплохо спасти никотин, притупив ощущения. В ответ одноклассники и сосед лишь подняли на меня хмурые взгляды, будто я спросил где младенца прикупить можно. — В нашем заведении учащиеся не курят, Даниэль, — раздалось из-за спины строгим женским голосом. — Будем считать, что я этого не слышала, поскольку у тебя первый день. Оборачиваюсь и вижу ту же женщину, что днем радостно улыбалась мне и родителям, рассказывая какая у них невероятная школа. Сейчас же на ее лицо ни осталось и тени улыбки, только холодный взгляд, даже будто брезгливый. Снова. — Еще раз такое спросишь, меня вместе с тобой накажут, — тихо, перекатывая остатки зеленого горошка по тарелке, произнес Ярик, даже не понимая на меня взгляда как только женщина ушла к соседнему столу. — Может стоило правила концлагеря сказать до, а не разглядывать книгу. — рыкнул я, отодвигая тарелку. Легкая злость отлично заменила никотин и аппетит пропал абсолютно, особенно в такой компании. Правда курить захотелось еще больше. — А задницу тебе не подтереть? — произнес парень рядом. Я поднял взгляд на него — бледно-рыжие волнистые волосы, явно уложенные, высокие скулы и пронзительный взгляд голубых глаз. Лицо явно выражает неприязнь и брезгливость, не смотря на смешки за столом после его фразы. Лидер, получается или местный клоун? — Интересные у тебя фетиши, — отвечаю в тон парню. — Ярик, ты бы научил новенького, а то опять один будешь, — хмыкнув, переключился он. Ярик в ответ только активно закивал, говоря, что все сделает. Не нравится мне сосед, абсолютно не нравится. Если поначалу показался мне тихим ботаником, сейчас сложилось впечатление шестерки. К таким примыкать я не собираюсь. Шестерки подо мной всегда ходили, а не я с ними. Рыжий тоже не нравится. Можно подумать я что-то ужасное сделал. Завтра нужно побольше узнать о нем и других одноклассниках.

***

Одиночные парты — невероятно удобно. С одной стороны. Никто не мешает, не пихает и не бесит тем, что громко дышит. С другой же — сложнее с кем-то познакомиться. Ситуация усугубляется тем, что мой сосед, зайдя в класс, сухо со всеми поздоровался, но ближе пообщаться ни к кому не подошел и сразу сел за парту. Я все же питал надежды, что он с кем-нибудь еще, да познакомит. — Всем привет! — натягиваю самую доброжелательную улыбку из всех, что имеется у меня в арсенале, оглядывая новых одноклассников. В ответ вчерашние хмурые взгляды. Не сказать, что я сам дофига социальный, но хоть одного вынужденного друга завести необходимо. Просто чтобы был. Просто чтобы было с кем пообщаться о раздражающих учителях, о девчонках или прочем бесполезном дерьме без лишнего напряга. Желание знакомиться улетучивается, но продолжаю держать улыбку, проходя к свободной парте. Чувствую себя идиотом, но застываю взглядом на вчерашнем рыжем парне. Пока он единственный кто хоть слово мне в этом классе говорил, помимо соседа. Первый день — всегда особенный. Первый учебный день — всегда сложный. Первый учебный день в новой школе среди недружественных одноклассников — маленький апокалипсис. — Поговорим еще о твоих фетишах? — пытаюсь шутить, но сам понимаю, что звучит странно. Рыжий переводит на меня взгляд, отвлекаясь от разговора с другим парнем. На лице читается насмешка, а стоящие рядом прыскают с еле слышным смешком. — Да ты бьешь все рекорды. — спокойным тоном выдает парень.— Так быстро ко мне на член еще никто не хотел залезть. Парень оскаливается, а вокруг смеются и с интересом поглядывают то на меня, то на рыжего. — Прости, но я не педик и рыжие уебища в перечень сексуальных фантазий не входят. Рискую. Не плохо так рискую, но записывать меня в голубую гвардию не позволю даже если за это придется получить в морду. В морду получить и даже быть избитым не так плохо, как стать объектом для буллинга на ближайшие полгода, а может и больше. Да и не то, чтобы я был гомофобом — были поцелуи и с мальчиками, и с девочками, но постель я делил исключительно с прекрасным полом. — Какой интересный у Вас словарный запас, молодой человек, — раздался голос и следом хлопнула дверь. В кабинет зашел мужчина в синем костюме-тройке и очках, придерживая одной рукой несколько книг у груди. Достаточно молодой, но явно учитель. — Марк, что ты успел сделать новенькому? — Ничего, Константин Сергеевич, — улыбаясь, ответил рыжий. — В таком случае, рассаживаемся по местам, — мужчина прошел к столу и выжидающе оглядел класс. Рыжий все также стоял, улыбаясь и глядя мне в глаза, а у меня мерзкие мурашки по спине от его взгляда. Один лед в нем приправленный напряжением, а на губах улыбка медленно, но верно превращалась в оскал. — Хлебников, садись, пожалуйста. — все там же спокойным, почти умиротворяющим голосом просит Константин Сергеевич. — Даниэль, тоже садись. — Да, извините, — секунда и у рыжего уже спокойное лицо. Он проходит мимо меня, чуть цепляя плечом. — Придурок. — на выдохе происходит парень. Да кто спорит с этим? Второй раз меньше, чем за сутки говорю херню при преподавателях. Чуйкой природа меня явно обделила. В остальном день проходит достаточно спокойно, мы сидим в одном классе, а преподаватели сами приходят к нам. Напрягает только сосед и рыжий, как оказалось — Марк Хлебников, который на каждой перемене решил, что эта его прямая обязанность пытаться меня подколоть. Вот так и подружился. Ярик же на каждую фразу в мой адрес смотрел на меня волком с толикой, кажется, ненависти. Очаровательный прием. Курить от всей обстановки хочется еще больше. В жизни не поверю, что никто из учеников не курит — так, блять, не бывает. То и дело смотрю за передвижениями одноклассников и поглядываю на улицу в надежде понять есть ли тут курилка или «ебись как хочешь». От стресса и желания никотиновой палочки даже сгрыз карандаш со странным, почти мазохистским удовольствием ощущая горечь грифеля на кончике языка. От этого было почти хорошо, но ключевое здесь «почти». Хлебников решил, что это безумно забавно.

***

Отсчитаю буквально секунды до полуночи. Слишком много стресса за эти два дня, так и седым к окончанию школы стать можно. Курить хочется так, что уши и пухнут, и в трубочку скручиваются, а нервная система начинает трещать по швам — бесит все. Бесит тонкая синтипоновая подушка, бесит жесткий матрас, бесит сосед, что раз в несколько минут издает храп, но это все еще мелочи. Больше всего бесит вся эта школа и ее правила как в сраном концлагере. Все больше думаю о том, что для родителей означает моя реабилитация? Подтянуть оценки за эти полгода? Не употреблять? Не бухать? Это все легко, особенно с учетом того, что тут этого всего нет, а из развлечений только учебники. Полгода учебы и свобода? Телефон вибрирует на груди, сообщая, что наступила полночь. Отключаю будильник и выждав еще несколько минут, тихо, стараясь не издавать звуков и дышать через раз, выбираюсь из комнаты. Практически на мысочках иду по абсолютно пустому коридору к туалетам. Шаги раздаются эхом и даже собственное дыхание кажется слишком, непозволительно громким и я в сотый раз за эти дни проклинаю себя за то, что не купил жвачки с никотином, чтобы так не страдать. Добираюсь до туалета, захожу в кабинку и наконец, достав из кармана пачку с зажигалкой, закуриваю. С первой тяжки вставляет так, будто она первая в жизни — закладывает уши и перед глазами появляется дымка, а по всему телу идет легкая вибрация. С последующих практически подкашиваются ноги и я облокачиваюсь на перегородку. Докурив, выбрасываю бычок в унитаз и думаю о том, что было бы неплохо накуриться как следует, приговорив еще одну сигарету, как слышу звук открытия двери в туалет. Быстро сажусь на унитаз на корточки, пытаясь не шуметь. Это будет фиаско, если на второй день пребывания меня спалят за курением ночью. — Так когда месса будет? — тихий голос следует вдоль кабинок и открывает окно на улицу. Следует характерный щелчок зажигалки и до меня доходят ментоловый запах. — В следующие выходные сделает, — еще один щелчок. На этот раз голос точно могу отличить — Марк. — Как раз посвящение будет. Не станут задавать лишних вопросов почему мы уйдем. Кое как сдерживаю себя, чтобы не выбежать и не начать кричать на весь коридор, что здесь курят, но к счастью, понимаю, что мне тоже влетит. Только это и останавливает. Вот так в этой школе не курят. Все как и везде — невероятная статистическая истина, только наказания отличаются, наверно. В обычных школах вызывают родителей, а сюда вряд ли поедут ради выговора. К слову, я так и не выяснил, а Ярик, которого попросили уже дважды, ничего не рассказал о местных правилах. Только в общих чертах общие правила для всех учебных заведений или лагерей — уроки учи, ночью в лес не ходи, а то волки сожрут. Непонятно только действительно ли они тут есть. Тут еще какая-то месса во время посвящения. Вроде как не религиозная направленность в школе, хотя не исключаю, что я что-то упустил. Про посвящение я видел информацию рядом с расписанием — предполагается скорее детское чаепитие, чем то, что привыкли считать посвящением с алкоголем и гуляниями до утра. Зовут на чай с печеньками. И вкусно, и грустно, как говорится. — У нас вроде теперь людей не хватает, Дима выпустился, — хмыкает второй голос, делая затяжку со звуком, смачным таким. Тоже закурить бы вторую желанную сигарету, но уже сижу тут как мышь. Будто специально подслушиваю. — Найдем потом. На первый раз не нужно. — отвечает Марк и включает воду в раковине, после чего происходит тихое шипение. — Саня опять бросает? — Да, пиздец заебал, — отвечает второй голос и закрывает окно. — Пошли, обход через пять минут будет. Дверь тихо закрывается и я остаюсь один. Если через несколько минут действительно обход, то мне крышка. Нужно уходить и побыстрее. А побыстрее получается шумно и виной тому развившаяся паника и учащенный пульс, что ебошит по ушам. В начале коридора воображение то и дело рисует силуэты и звуки, из-за чего я только больше топаю и скриплю по довоенному паркету, хоть и крадусь обратно не в тапках, а босиком. Закрываю дверь тоже слишком шумно, о чем свидетельствует Ярик, который недовольно смотрит на меня, щуря глаза в свете тусклого фонаря с улицы. Смотрю на своего соседа и прикидываю промолчать или высказать все, что я о нем думаю. О нем, о его нежелании что-то рассказывать мне, о запахе в комнате благодаря его удушающе-сладкому аксу, вообще обо всем. — Фу, ну и вонища от тебя. — недовольным шепотом тянет Ярик и отворачивается к стенке, подминая под себя подушку. — Хорошо, не спалился. Буквально в полуметре от меня, но за дверью раздались характерные шаги. По мере их отдаления я чувствовал как волнами уходит паника на место которой приходит раздражение. Со злостью плюхаюсь на кровать и пытаюсь успокоиться — не самая лучшая идея ссориться с соседом, у которого есть доступ к твоим личным вещам. Кто знает, что он захочет сделать от обиды? Стараюсь ровно дышать, считая про себя. После никотина значительно легче. Будто кто-то снял с головы плотную шапку и теперь ничто не давит на мозг. — Ярик. — тихо зову я, выжидая хоть какого-то ответа от парня, но его нет, хотя он явно не спит. Чем я успел заслужить к себе такое пренебрежительное отношение? — Что за месса? — Тебя позвали? — в полный голос, развернувшись ко мне и широко раскрыв глаза, явно удивленно спрашивает он. Интересная реакция. — Нет. — А… — взгляд соседа сменился на привычный безразличный будто по щелчку. — Тогда забудь вообще про это. — перекатился обратно к стене. Заебись.

***

Как и ожидалось, посвящение больше напоминает чаепитие. Учителя и директор рассказывают про невероятную историю усадьбы, успешных выпусков — и не важно, что все они дети известных и влиятельных людей — и конечно же особенную программу обучения с особым подходом для каждого. С последнего особенно смешно. Что-то не заметил к себе подобного. Начинается все это после обеда в субботу и меня, как и другие старшие классы, просили помочь перенести стулья, тарелки и прочую лабуду, но получилось отмазаться Шаббатом, что снова невероятно рассмешило Хлебникова, но от комментариев в присутствии преподавательского состава он благоразумно отказался. Никому же не нужны конфликты на религиозной почве. Ближе к вечеру, когда часть ребят ушли в комнаты или гулять вокруг территории, я решил сделать ход конем — доебаться до Ярика. Момента лучше не придумаешь — парень не залипал на уроки или книги, как это делал всю неделю в комнате, будто игнорируя меня, а я очень-очень не люблю, когда меня игнорируют. Такое выходило отлично у матери в моем детстве, когда я не хотел что-то делать. Больше дня игнора я никогда не выдерживал и соглашался с тем, чего она хотела. Правда с возрастом все прошло — я сам стал реже контактировать с ней и если игнорирование было, я его особо не замечал. — Ярик, — подсаживаюсь поближе к парню и снова ловлю его холодный взгляд. — Я что-то тебе сделал? — Да, появился, — хмыкает парень и подливает себе чаю в маленькую чашечку. — Не понял. — вылетает раньше, чем успеваю переварить мысль. Я так-то не горю желанием здесь учиться, не я выбирал. — Я надеялся в этом году жить один, а тут ты свалился, — говорит, будто младенцу объясняет, разжевывает, глядя перед собой. — Теперь вместо спокойствия за тобой смотреть. Ярик отпивает чай, чуть поведя бровь, а я вспыхиваю. Будь мы наедине — кинулся бы на него с кулаками, чтоб вместо рожи кровавое месиво осталось. Много усилий приходится приложить, чтобы как минимум не схватить за патлы и не стукнуть пару раз о стол и чай его сверху вылить за шиворот. — Где же ты за мной смотришь? — Тебя не избили до сих пор только из-за меня, — все тем же тоном отвечает сосед. Бесит максимально. — Ты знаешь сколько денег платят мои родители за этот концлагерь? Они тут до тла все сожгут, если меня изобьют. — Да что ты? — Ярик резко поворачивается ко мне и вопреки тону, смотрит серьезно и даже как-то сочувственно. В первые за все время смотрит дольше нескольких секунд. — У всех здесь родители выкладывают круглую сумму за обучение, но моего прошлого соседа это не спасло. Тупо пялюсь на него в ответ и даже страшно спросить — что у него произошло? Неужели до смерти избили? Избили и родители забрали? Не самый плохой вариант. Даже отличный я бы сказал. Но Ярик продолжает также смотреть на меня, будто пытаясь что-то высмотреть то ли в моем лице, то ли во взгляде — не пойму. Не выдерживаю и отвожу взгляд. Слишком от него холодно и неуютно. — Извини, мне не нужны приятели. — внезапно произносит парень и отворачивается, снова хватая в руки чашечку. — Они тут никому не нужны. Считай это советом. Как в воду опустил. Грязную, стоячую. Воду, после которой остается ощущение грязи и мерзкой пленки на коже вместо свежести и чистоты. Интересно, можно ли к кому другому подселиться? Было бы неплохо поменяться с кем-то, но за первую неделю я так ни с кем не начал даже банального общения. Все смотрят на меня как на прокаженного и это угнетает. Сколько я в такой атмосфере выдержу? Месяц? Два? А если мать решит, что полгода здесь недостаточно и решит оставить на целый год? А если на два, чтобы выйти в невероятно офигительным местным аттестатом. Становится так дурно, что почти тошнит. Вроде и понимаю, что сам себя накручиваю, но остановиться не могу. Мысли сами гонят вперед, накидывая образы и картинки. Снова всплывает в голове образ моего трупа на ледяной каталке, но в этот раз не смешно и даже не забавно. От этой мысли хочется затеряться в лесу и не мучиться так долго, чтобы в итоге все равно прийти к тому же финалу. Даже не помню как начинаю ходить вокруг здания и подхожу к посту на входе. — Тоже к ручью идешь? — добродушно хмыкает охранник — плотный мужичок лет пятидесяти с седыми усиками, и открывает ворота. — Да, — на чистом рефлексе отвечаю, смотря только в глубину деревьев. — Далеко до него? — Прямо минут пятнадцать, но давай не долго. Темно скоро будет и до отбоя два часа. Киваю и выхожу за ворота. К ручью, значит? Сколько иду прямо, прежде чем услышать легкое журчание воды — не понимаю, но явно больше даже двадцати минут, потому что успеваю прилично так замерзнуть. Найдут мой хладный труп под сосной какой-нибудь и все. Несколько минут пялюсь на воду, что вытекает из груды камней и небольшим потоком стекает вниз, а после снова уходит в камни. Даже завораживает и хочется попробовать оттуда воды, но сдерживаю себя. Неизвестно насколько это безопасно. Начинаю немного хохотать и иду вперед. Воду из ручья пить боюсь, зато иду без связи в лес, где меня хер кто найдет. Со стендапом выступать можно. Сколько я иду еще вперед понять трудно, но становится практически ничего не видно и я то и дело спотыкаюсь о корни и ветки, чудом ни разу не упав. Не понятно — так глубоко зашел, что не попадает солнечный свет или уже наступил отбой? Плевать. На все плевать. Вот обрадуется матушка, когда ей скажут, что ее сыночка-идиот ушел в лес, заблудился и замерз насмерть. Картинка с собственным телом в морге снова мелькает перед глазами и я с силой трясу головой, впечатываюсь в дерево. Нет, я слишком молод, чтобы умирать. Не сейчас, не здесь и не сегодня. В далеке вижу свет. Кажется на несколько секунд, что это глюк, но иду вперед. Свет исходит как от костра и чем ближе подхожу, тем четче чувствую запах горелых листьев и дерева, даже практически чувствую тепло. Практически подойдя к источнику света, встаю около дерева и наблюдаю за огнем, вокруг которого столпились люди. В некоторых из присутствующих узнаю своих одноклассников. Боюсь пошевелиться, будто спугну морок. Тело даже вдали от огня медленно, но верно отогревается, разливаясь теплом по задубевшим конечностям. Люди рядом с пламенем накидывают на себя черные балахоны с звездами в кругу, выносят свечи, стол и череп. Блять, череп, мать его. Меня окатывает волной паники, по позвоночнику бегут стаи мурашек, а на лбу появляется испарина. Вот тебе и отогрелся. Делаю шаг назад и упираюсь во что-то. Не помню дерева за собой. — Ты, полудурок, что здесь забыл? — над ухом раздалось рычание. Оборачиваюсь и вижу Марка. Парень стоит так близко, что даже в такой полутьме я могу разглядеть каждый капилляр в его глазах. Явно ждет от меня ответ, подняв одну бровь. Стряхивает в сторону пепел с тлеющей сигареты и делает глубокий затяг. — Заблудился и уже ухожу. Без раздумий, на сработавшем инстинкте самосохранения отвечаю я и обхожу парня. Нахуй это дерьмо. Такое дерьмо мне синагога не простит. — Стоять, — рычит Хлебников, хватая меня за локоть. — Хочешь, чтобы нас всех спалили? Я встал как вкопанный, только подергиваю рукой, пытаясь сбросить хватку, но тот не отпускает. Паника накатывает еще большая, когда я оборачиваюсь и вижу как на стол кладут кусок мяса, большой такой с ладонь размером, с которого обильными крупными каплями стекает кровь. — Не будь ссыклом, стой молча и повторяй за остальными. Обратно с нами пойдешь. Времени нет с тобой разбираться. — Марк тащит меня к костру, швыряет в меня один из балахонов. Меня трясет. Трясет так, что я не могу расправить ткань негнущимися пальцами. Чувствую множество взглядов на себе и тихие перешептывания о том, что я тут вообще делаю. Сам не знаю, что я тут делаю и с радостью свалил бы отсюда. Каким хером я сюда поперся, нужно было валить еще от сраного ручья. Рядом со мной начинают вставать люди друг за другом, образуя вокруг костра круг и натягивая капюшоны на лицо. — Да помогите уже этому долбаебу! — по другую сторону круга рычит Марк. Тут же с двух сторон ко мне подходят, расправляют балахон и натягивают его на меня, будто куклу одевают четкими движениями. Даже боюсь представить откуда такой опыт. Раздается звон гонга, а за ним еще два и следом кто-то начинает читать будто бы молитву, но не на русском или иврите. Остальные стоят молча, только в паузах вставляя «Vade retro, Satana», от чего меня начинает трясти еще больше. Они сраные сатанисты. Дьяволопоклонники. Кажется, выговор за то, что я пришел после отбоя меньшее, чем то, что нахожусь сейчас здесь. В голове невольно всплывают обрывки новостей о том, что по стране за последний год выловили несколько сатанинских сект. Помню это даже с учетом того, что находился нетрезвым практически весь прошлый год, да и за новостями не следил особо. — Да будет так! Слава Сатане! — скандирует весь живой круг спустя, кажется, вечность. Кто-то выходит из круга, подходит к столу и берет тот самый кусок мяса с ножом, направляясь ближе к огню. Когда этот «кто-то» встает у костра, вижу, что это Марк. Он протыкает мясо ножом и по его рукам начинает стекать кровь, швыряет его в пламя и выкрикивает: — Слава Сатане! — следом за ним повторяют остальные. В огне вспыхивают черные искры, следом валит красный дым и черные языки пламени. Мне бы отшатнуться от такого, но нет — так и стою, боясь даже пошевелиться, хотя чувствую как колени предательски подгибаются. Паника ушла и на ее место присел леденящий страх, что прибил гвоздями меня к месту и лишь он заставляет меня не отключиться, свалившись на землю. Слышал, что сатанисты в жертву и людей приносят. Бог мой, что здесь происходит вообще? Добавили красители или химикаты какие, чтобы цвет был? Очень хочется верить в это. Есть ведь пиротехники всякие. Может шоу для своих решили устроить? Красиво и эффектно, ничего не скажешь. Точно — это пиротехника, а ребята вокруг — будущие гениальные химики. Постарались, молодцы. Красиво и вправду. Особенно красиво, когда огонь будто сам начинает гаснуть с белыми искрами. — Че застыл? — перед моим носом щелкают пальцами и я крупно вздрагиваю. Огонь практически погас и большая его часть сейчас представляет собой тлеющие угольки. — Все уже пошли, почему с ними не ушел? Мне с тобой нянчиться? Марк достает из кармана пачку и закуривает. Мне бы самому закурить, но ничего не взял с собой — все в комнате, а просить кажется слишком. Передергиваю плечами и иду следом за голосами впереди. — Ты так и не ответил, — раздается чуть позади голос Марка. — Каким чертом ты тут забыл? — Я ответил. — Реально заблудился? — парень начинает ржать и нагоняет меня, шагая со мной вровень. — Нахера ушел? — Сосед — мудак. — Это факт. — не останавливая смеха, отвечает парень. Значит, Ярик не исключительно ко мне мудак, а в принципе. Не сильно легче от этой информации, но как-то чуть спокойнее. Хотелось бы думать, что все его россказни херня на палочке, но то, что происходило со сраным огнем не вписывается в рамки моего понятия «нормально». Даже и близко не вписывается. Марк тем временем закуривает вторую сигарету и бесит этим. Бесит, потому что тоже хочу. Тоже хочу набрать дыма с никотином в легкие, чтобы увиденное дерьмо хоть немного отпустило. Чтобы так не трясло уже неизвестно сколько времени. Сколько я в этом ебаном лесу? Два, три часа? Перевожу взгляд на его руки с внезапным осознанием, что в руках одноклассника был нож — уже не в крови, что радует, иначе стошнило бы прямо здесь. Интересно, откуда они мясо это взяли? Нож у него с собой за пазухой или оставил у костра? — Хватит коситься на меня, — тяжело выдыхает парень и протягивает мне пачку. — Должен будешь. — Без проблем. — киваю и вытягиваю сигарету трясущимися руками, а следом перехватываю зажигалку. Прикурить не получается даже с третьего — колесико выдает лишь искры, даже после активной тряски из-за чего меня начинает трясти еще больше. Не день, а сплошное дерьмо. Марк хватает меня за локоть, уже второй раз за день, выхватывает из моих пальцев зажигалку и чиркает ей перед моим носом. Судорожно затягиваюсь, разом скуривая треть сигареты. Толстые, крепкие, но сейчас даже прима показалась бы мне детской жвачкой. — Что думаешь? — разбивая тишину, спрашивает парень. Мы уже подошли к забору школы и остановились в нескольких метрах. Правда, остановились мы далеко не у центрального входа, а где-то сбоку, где под сооружением был приличного размера подкоп, куда один за другим пролезали ребята прямо в тех же балахонах, видно, чтобы не пачкать свою одежду. Думаю я много чего — например, что эта школа — дерьмо. Одноклассники мои тоже дерьмо, одно из которых стоит сейчас рядом со мной. Внеурочные занятия тот еще пиздец преследуемый по закону. Лучше бы эти химики мет варили. Я бы про спонсировал. — Это и была месса? — только и могу спросить. Не привык выкатывать все жалобы на малознакомых людей, особенно когда сам человек входит в эти самые жалобы. — Наслышан значит? — Марк кивает и достает еще одну сигарету. Сколько же он курит? — Нам как раз одного не хватает. Не хочется мелких набирать. — Извини, но это был какой-то пиздец! — выхватываю у парня сигарету вместе с зажигалкой и — о чудо! — в этот раз получается с первого раза. — И я еврей, так что мимо, уж извини. Пожимаю плечами и смотрю неотрывно Хлебникову в глаза, выдыхая дым в сторону. Лицо напротив начинает ухмыляться, а после, выдает откровенный смех. Протяжный и неприятный, почти лающий, из-за которого становится не по себе, хотя казалось — куда больше? — Правильный еврейский мальчик, получается? — Марк выхватывает у меня сигарету и затягивается. О брезгливости он, похоже, не слышал. Хотя о чем это я? Он же недавно мясо в руках держал. — Ты сейчас куришь, да и вся школа в курсе, что тебя за веселящие вещества сюда сбагрили. Правильным еврейским мальчикам такие вещи запрещены. Отвожу взгляд, чуть нахмурившись. Спасибо, что только о волшебной пыльце рассказали, но тоже не сильно приятно. В этом причина всех презрительных взглядов в мою сторону? Из-за этого я стал изгоем еще до того, как моя нога перешагнула порог сего заведения? — Сатанизм — это слишком. — Если ты судишь по новостям, то мы подобным не занимаемся. — мгновенно отсекает парень, делая лицо серьезным. — Что за хрень была вообще там? — тыкаю пальцем в сторону леса, откуда мы пришли. Пытаюсь заблокировать в всплывающие картинки в голове, но выходит слабо — паника маленькими шагами снова подбирается и встает на место, как родная, будто никуда не уходила. — Сам же сказал — месса. Если конкретнее — на хороший год с полным благополучием. — снисходительно отвечает, будто одолжение делает. Будто я просил об этом.- Все прошло прекрасно, что удивительно. — Ты кидал мясо в костер. — Не мясо, а сердце. Марк кивает в сторону забора все также снисходительно и подойдя, пролезает под ним, а я следом. По обратную сторону оказывается раздраконенная клумба и валяющаяся на земле лопата, которой он заметает следы ног и дыру. Если Хлебников думал, что от этой информации мне станет легче, то нифига подобного. Чье сердце? Откуда его взяли? На сколько давно его взяли, если с него ручьем текла кровь? Что значит «прошло прекрасно»? Если бы прошло не очень, то сгорели бы там к чертовой матери? Все произошедшее начинает крутиться калейдоскопом в голове, раз за разом нагоняя тошноту от вида сердца. — Можем сделать так — я дам тебе книгу, почитаешь и потом ответишь. Тебе вообще очень повезло. Обычно мы носом воротим кого брать, а не наоборот. — пряча лопату, произнес парень. Снова снисходительный, сука, тон. — Да я счастливчик. — хмыкнул я и двинулся вслед за парнем.