Тот, кто поклоняется тени

Свисток оглушает. Разрывает нахуй барабанные перепонки, но физруку похуй. Физрук из бывших олимпийских чемпионов, получивших травму и прекративших карьеру. Физрук из тех, кто решил отыграться на нас за все свои неудачи, спустить десять потов для него херня, приговариваемая, что мы как девчонки. Физруку глубоко поебать, что вторую неделю подряд меня в туалете поджидают три уебища, решивших вершить инквизицию и правосудие за защиту чувств верующих. Три уебища не хотят ничего слушать, не хотят денег или чего еще, они хотят боли. Моей, блять, боли. В обычной ситуации я бы обязательно пожаловался администрации, но три уебища до сих пор не оставили мне ни одного синяка или царапины, хоть и все кости с внутренностями изнывают. Как у нас заведено — будет тело, тогда будет дело? Просто охуеть как весело. В своей школе я бы уже собрал своих ребят и святая троица уже блевала бы кровью, но не здесь. Здесь у меня никого нет. Даже рыжее уебище стало избегать меня, словно я превратился в ладан, а с остальными я не общаюсь вовсе, да и они ни разу ко мне не подходили с момента «снятия порчи». Здесь у меня никого нет, поэтому от стукачества без доказательств толку не будет. Здесь у меня никого нет, даже душу излить некому. И боже, блять, как я скучаю по дому. Как я скучаю по маме, что кричала на меня за прогулы и тусовки до утра. Даже за моих друзей-будущих наркоманов, что за пару лет спустят все наследство родителей — но это исключительно по ее мнению. Лучше бы она дальше кричала, а не все это. Пробежка проходит относительно неплохо, а вот разминка уже дается с трудом — слишком тяжело и больно вертеть корпусом, но я старательно держу лицо, хоть и чувствую как на меня косятся из-за кривых движений. Особенно это забавляет шатена — Никиту, как оказалось. Конечно, он же знает в чем причина. А вот на баскетболе я уже не выдерживаю — с пыхтением и шипением ухожу на лавочку, потому что еще один брошенный мяч и я кончусь. Прямо по среди этого зала разлягусь и буду лежать до приезда бригады скорой помощи. И наш местный супер-лекарь не поможет. Даже представить не могу кто мне поможет, если быть честным. Бог, которому я теперь взываю молитвами по три раза в день, как и положено, молчит, а дьявол будто сам наслал в насмешку этих троих. Может и Бог наслал в наказание за то, что встал на «кривую дорожку». Так и получается, что вокруг одна и беспросветная тьма, что все больше и больше сгущается надо мной. Некому подержать свечку или фонарик, чтобы не споткнуться в этой тьме. Я тут один и от этого невыносимо. Даже рыжее уебище стало бесить еще больше своим игнорированием, едко коля льдом голубых глаз. Будто я снова пустое место. Самое обидное, что я ничего не сделал. Полез бы сам к нему десна чесать — какие вопросы, виноват. Сказал чего обидное, сделал, но нет. Он обосрался и страдаю я. Вот дерьмо же. Хотя даже обосрался — не совсем верное утверждение. Всего лишь поцелуй. Можно подумать нам по двенадцать. Почти уверен, что у каждого такое было — намерено или на спор. Будто никто не играл в бутылочку. Будто это что-то особенно, Боже. Самое обидное, что Хлебников говорил не разгуливать после отбоя, накричал тогда на меня, а сам свалил и мне пришлось в одиночестве дожидаться рассвета. Помня прошлый опыт, было страшно выйти из чертового чулана, а он просто свалил. Как он это сделал — большая загадка. Но на меня положили большой и толстый болт. Вот что неприятно, вся эта совокупность от обмена бактериями меньше, чем минуту. — С тобой нормально все? — шлепается рядом со мной Миша, будто услышав мои мысли. Я в ответ только киваю. Не хочу жаловаться. Не ему точно. Я ему никто, как и он мне. То, что парень помог, когда мне стало плохо равноценно вызову скорой прохожему, не более. — Выглядишь нездорово. Может опять порчу наслали? Закатываю глаза. Не хотел, вот клянусь, оно само! Снова эти сатанинские штучки, которые, конечно, на прямую влияют на мое состояние сейчас, но дело далеко не в порче. Хочется съязвить, но ничего внятного на ум не приходит — все звучит либо как нытье, либо слишком грубо, а я вообще-то из интеллигентной семьи, а не быдло подзаборное. Так и сижу на скамье молча почти до самого звонка, пока не гонят всех в душ и раздевалку и — о, чудо — поймал несколько взглядов на себе господина Хлебникова, но тот скорее интересовался другом, что решил посидеть со мной. Вроде бы плевать, но угнетает, потому что не привык находиться один, как не привык к агрессивно-похуистическому настрою окружающих. Если всеобщий пофигизм и принятие меня за пустое место я выносил с трудом, то агресссию я не перевариваю. Сколько же сраная святая троица будет меня бить? Еще неделю? Месяц? Пока органы не будут в мясо? Так внезапно, на уроке литературы, пока я пытался просверлить дыру в электронной доске под рассказ преподавателя литературы о Достоевском, понял, что в последнее время у меня нет одной навязчивой мысли. Мысли, которая вообще-то и заставляла меня творить любую дичь. Ведь какая разница насколько сильно ты накосячишь, если в ближайшее время сделаешь самовыпил? Не скажу, что попыток у меня было много, но они были. Особенно врезалась в память та, где я на двадцать пятом этаже стоял на краю и почти чувствовал свободу. Она была почти осязаема, без всех этих уроков и обязательных мероприятий родителей, где они демонстрируют меня — наследника. Почти легко, но появился Женя и под смех о том, что я перепил, сдернул меня с края. На этой же крыше мы накурились после, а потом еле вернулись обратно на вечеринку в честь жены кого-то-там-важного. С накуру съели, кажется, половину закусок, хоть это и дурной тон, но так было похуй. Было похуй даже на мать, что кричала на меня в машине всю дорогу до дома, что у меня зрачки как блюдца и что я на месяц урезан в карманных. Она не понимала, что я лишился главного в тот вечер. И мне так, сука, странно, что в голове нет мыслей о смерти, когда мне так больно. Просто дико от самого себя, что руки не ломит от того, как сильно мне хочется закинуться волшебной пылью. Даже страшно, что не хочется заняться селфхармом. Просто терплю боль. Как долго и зачем — не понимаю, но просто терплю, будто в этом есть какой-то смысл. Забыться все равно хочется, но нечем. Будь я чуть умнее, привез бы с собой бутылочку другую вискаря или коньяка. Просто, чтобы было, ведь никогда не знаешь когда пригодится. Чтобы было чем забыться в такой ситуации, но я, видимо, все же тупой, раз не сделал даже этого. Чувствую на себе взгляд. Снова. Пробегаюсь бегло по классу. Никто не смотрит. Правильно, никому я нахуй не сдался. Даже родители отправили меня сюда, потому что стал неудобный. Удобный я лишь когда улыбаюсь и веду себя тихо, хожу на все мероприятия и не выебываюсь, бонус в виде успеваемости поощряется. Идеальный сын, будущее семейного бизнеса. А я не хочу быть сраным Буратино, у которого вырезали все изъяны. Я живой человек со своими слабостями и желаниями, какими бы они не были. Не бывает идеальных людей. Просто не существует. Все ошибаются, все косячат. Возможно, у меня это получается чуть больше, чем у других, но это не повод списывать меня со счетов и сдавать в концлагерь. Совсем не повод. Снова взгляд, от которого волосы на затылке начали шевелиться. Липкий, колючий, неприятный. Кручусь, пытаясь понять от кого он исходит, но привлекаю слишком много внимания, что учитель на несколько секунд прерывает свой монолог. Хочу домой. Есть, что вздумается, просыпаться, когда хочется и далее по списку. Звонок, который раньше был спасительным. Сейчас так похуй. Заразился всеобщим настроем, похоже. Краем глаза замечаю, что вышел Никита, а через минуту и Марк. Плевать. Какое мне до них дело. За этот урок решил, что нифига я выходить вечером не буду. Лучше лицезреть недовольную рожу Хлебникова, чем продолжать терпеть избиения, пусть и такие своеобразные. Я не терпила и никогда им не был. С таким уж точно не стоит начинать — обычно плохо заканчивается.

***

Открываю дверь к спальню и натыкаюсь на спину Ярика, а тот сразу же отходит в сторону. Передо мной предстает то, что сделали с нашей комнатой. Точнее, то что от нее осталось. Раскиданные книги, перевернутые столы и кровати, где-то валяются клочки бумаги, вскрытые пачки сигарет, одежда просто повсюду, как и разномастные купюры, а в центре всего этого Никита с плотоядной улыбкой и под ногами у него моя, сука, смазка. — Сатанист еще и пидорасом оказался? — со смешком спрашивает шатен, складывая руки на груди. — Мало пиздили, что ты еще таким тут занимаешься? Держать лицо. Главное — держать лицо, не показывать свои эмоции. Не сейчас. Совсем скоро каникулы. Пусть меня не заберут, но возможно Святого Никиту родители любят и заберут, в отличие от меня. Спокойной, не реагируй, не провоцируй. Перевожу взгляд на Ярика. Тот просто пялится в пол и, кажется, не против провалиться под него. Его лицо и шея покрылось уродливыми красными пятнами, а руки, висящие по бокам, шли мелкой дрожью. Неужели боится настолько сильно? Нас же двое и мы легко сделаем Никиту. — Че молчим, педики? — продолжает провоцировать парень. Сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза с большим трудом. Я не педик, тем более не занимаюсь ничем таким с Яриком, Боже упаси. — Богатая у тебя фантазия, но если тебе нужно, можешь взять, — подхожу ближе и поднимаю один из флакончиков на полу, протягивая его шатену. Секунда глаза в глаза и мне прилетает с кулака по скуле. Хорошо так пролетает, что еле удерживаюсь на ногах, зато Никита быстро вылетает из комнаты, чуть задев меня плечом. — Тебе спокойно не живется, да? — сквозь стиснутые зубы шипит сосед. Кажется, вот-вот кинется на меня и продолжит то, что начал Никита. — Что бы там не было, в нашей стране свобода вероисповедания и он не имеет никакого права меня притеснять за это. Выхожу из комнаты следом за Никитой, громко хлопая дверью. Не хватало еще всем на обозрение нашу комнату оставлять. Я своего добился — ублюдок ударил по лицу, а это уже непосредственное доказательство. Как там Хлебников сказал? Не подставлять вторую щеку? Этим сейчас и займусь. Уверено шагаю в медкабинет, чувствуя на себе кучу взглядов. Конечно, за все время с разбитым лицом я первый. На Дениса я тогда не жаловался, да и не за чем было — на следующий день был только небольшой отек, а на этого еблана, после которого болит каждый сантиметр тела, с радостью. Я не безродный щенок для битья, чтобы делать это безнаказанно. Нихуя подобного. — Что с лицом? Звучит где-то сзади. Явно молодой голос, а значит не директор и не учитель. Иду вперед, не оглядываясь. Не до всех остальных сейчас. — Эй! Продолжаю идти дальше и уже у двери в медпункт меня хватают за руку, с силой разворачивая. — Что с рожей? Надо же, Хлебников. Собственной персоны снизошел до меня, еще и с Мишей за спиной. — Тебе не все равно? — пытаюсь вырвать руку, но хватка слишком сильная. Можно и ударить по руке, но привлекать к себе внимание еще больше не хочется. — С Яриком подрались? — Со святой, блять, инквизицией. Лицо рыжего ублюдка на несколько секунд теряется в немом недоумении, а Каверин хмыкает. Парни переглядываются и кивают друг другу, а уже в следующую секунду меня тащат обратно к комнатам, не смотря на все мои препирания и требования отпустить. Борьба слепого с глухим прямо-таки. Смотрят уже все, но плевать. Не хочу спускать на тормоза, когда можно схватить за яйца. Тащил меня один Марк и в моей голове не укладывалось откуда в парне столько силы, Миша пошел в медпункт вместо меня. — Ты почему такой проблемный? — уже у двери комнаты на выдохе спрашивает рыжий. В ответ лишь неопределенно веду плечом. Проблемы у меня только здесь, за пределами все отлично, даже слишком, не считая желания вскрыться двадцать четыре на семь. Но это мелочи, правда же. Не вскрылся до сих пор, а значит все идет по маслу. Хлебников открывает дверь в комнату. Точно такая же, как и моя, не смотря на ее расположение на этаж выше, но отличие все же есть. У меня в комнате нет кучи свечей, такого количества книг и черепов с сушеными травами на полках, а вот у Дениса, лежащего на кровати и удивленно переводящего взгляд с меня на рыжего, есть. — Давай рассказывай все. С самого начала. Марк, подтолкнув меня в спину, проходит в комнату и садится за стол боком. Денис же только широко улыбается и, отложив в сторону книгу, что была в его руках когда мы вошли, садится на кровати, с интересом смотря на меня. Ну, что же.