Галка

      Бену пришлось провести неделю, изучая места встреч для мужчин в Лондоне. Он понятия не имел, бывает ли Джона часто в таких местах, предпочитает ли он сверкающие огни «Альгамбры» и бара «Критерион» или небольшие, неброские частные дома. Он был уверен, что Джона не стал бы платить за общение. Он бы прогуливался по Гайд-парку или Пикадилли, встречался с кем-то, и он знал бы место, где два парня могли бы снять комнату без лишних вопросов.       Все это при условии, что он никуда не уехал и не завел другого любовника, нашел себе новую жертву.       Угрюмо, без всякого удовольствия Бен знакомился с повадками лондонского подпольного мира. Он начал узнавать лица и сам привлек к себе некоторое внимание. Это казалось нелепым: он знал, что в нем нет ничего необычного, ничего такого, на что такой человек, как Джона, взглянул бы дважды без скрытого мотива. Но, очевидно, что-то в линии его рта и расправленных плечах делало его похожим на человека, который причиняет людям боль, а были мужчины, которым нравилось, когда их обижали. Однажды ночью он позволил хорошо одетому денди отсосать ему в тени Гайд-парка и дергал его за волосы до тех пор, пока у него на глазах не выступили слезы, потому что, похоже, именно этого парень и хотел. Это было не то, чего хотел Бен.       – Темноволосый мужчина, – повторял он всякий раз, когда считал уместным. – Темно-голубые глаза. Рост пять футов восемь дюймов. Улыбчивый. Нет, я не полицейский. Я просто должен найти его.       Большинство людей, которых он расспрашивал, не помогли. Они не знали Джону, а если и знали, то не собирались сдавать его кому-то настолько злому. Он ничего не нашел, и через неделю полицейские, патрулировавшие окраины неблагополучных районов, начали узнавать его.       Это было проблемой. Новый закон означал, что он мог быть арестован по подозрению в домогательствах и заключен в тюрьму за то, что, по мнению полиции, он мог совершить. Он смутно надеялся раздобыть какие-нибудь бумаги, что-нибудь, что он мог бы использовать, чтобы доказать цель своих поисков, но в шоке от того, что узнал, он забыл попросить у Джаносси какой-нибудь документ, подтверждавший его полномочия. Он предполагал, что мог бы вернуться или даже обратиться в Управление, но не хотел искушать судьбу.       Он спросил пару мужчин об укромных домах, где можно снять комнату на ночь. Конечно, это окончилось рядом недоразумений и недовольных комментариев. Это не приблизило его к цели.       Через девять дней после начала поисков он увидел Джону на улице.       Март выдался теплым, но к вечеру в воздухе все еще чувствовалась прохлада. Бен шел по Ньюман-стрит, направляясь к Кливленд-стрит, когда часы пробили восемь. В тот день он слишком долго пробыл на Пикадилли, и навстречу ему двинулся полицейский. Бен, знакомый с поведением констебля, у которого есть вопросы, нырнул в толпу и скрылся, уходя подальше. Ему не хотелось больше проводить время в Сохо, глядя в пустые, лихорадочно блестящие в темноте от бессмысленного удовольствия глаза, поэтому он направился на север, просто чтобы оказаться где-нибудь в другом месте, и там увидел Джону.       Он шел в нескольких ярдах впереди, так что Бен мог видеть в толпе только его спину, но ошибки быть не могло. Грациозная походка Джоны запечатлелась в его памяти, и у Бена перехватило дыхание при виде этого зрелища. На какой-то безумный миг ему захотелось крикнуть что-нибудь приветственное, позвать, чтобы Джона обернулся, улыбнулся и прыгнул в его объятия. Потом он вспомнил, и снова стало больно.       Он догнал его быстрыми, спокойными шагами. Казалось, Джона никуда не спешил. Он не оглядывался. Бен задумался, что делать – загнать его в переулок? Пристать к нему на улице? Какие силы мог призвать этот человек?       Джона перешел дорогу, свернул на Кливленд-стрит и направился к заведению Рансимена. Бен слышал об этом заведении. Еще одно из бесконечных «скромных заведений», предлагавших напитки и компанию единомышленников, а также несколько комнат наверху для тех, кто пользуется преимуществами своего единомыслия. Таких как Джона, шлюха, утоляющая свой зуд в каком-нибудь грязном борделе, не думая о любовнике, которого он уничтожил. Какой-то мужчина шарахнулся в сторону, проходя мимо него, и Бен понял, что зарычал вслух.       Джона взбежал по ступенькам. Бен последовал за ним, дав швейцару на чай один из своих последних драгоценных шиллингов за право войти. Он не мог потерять Джону сейчас.       Вечер внутри был в самом разгаре. Комната была освещена газом и свечами, увешана сверкающими зеркалами в позолоченных рамах. Здесь были сплошь мужчины, некоторые в вечерних костюмах, пара в яркой униформе, которую они могли иметь, а могли и не иметь права носить. И в середине – Джона, направляющийся к бару.       Бен подождал, пока он закажет выпивку, наблюдая, как бармен смеется над чем-то, что он сказал, выглядя более чем профессионально заинтересованным, и шагнул вперед, когда Джона повернулся со стаканом джина в руке. На его лице все еще виднелась улыбка, адресованная бармену. Его взгляд упал на Бена, и на яркую, восхитительную секунду его улыбка расцвела, превратившись в чистую радость. Исчезла она так же быстро, как появилась, и Джона совершенно неподвижно застыл, слегка открыв рот.       – Добрый вечер, Джона, – Бен сделал еще один шаг вперед.       Глаза Джоны метались из стороны в сторону, словно ища спасения. Его губы растянулись в нерешительной улыбке.       – Бен.       Он выглядел как-то по-другому. Возможно, это было из-за того, что увлечение Бена прошло, или из-за эффекта освещения, но он, казалось, утратил часть того ослепительного блеска. Он казался усталым. А его волосы…       – Что случилось с твоими волосами? – спросил Бен и выругал себя. Это было совершенно не то, что он хотел сказать.       Рука Джоны поднялась к густой белой пряди, которая зигзагом пробивалась сквозь его черные локоны с одной стороны. Раньше ее там не было.       – Боже, разве это не ужасно, – его голос звучал рассеянно, как у актера, не очень умело играющего роль Джоны Пастерна. – Это была не моя идея. У меня была просто ужасная зима...       – Нет, – сказал Бен, – не была.       Джона уставился на него, и Бен мог себе представить, что он увидел. Новый шрам на виске, неровной формы полумесяц, оставленный разбитым стеклом, зашит грубыми стежками. Его тело, отмеченное тяжелым, принудительным физическим трудом, стало стройнее благодаря тому, что он жил впроголодь, экономя свои скудные сбережения и заработки. Его дешевая одежда, испачканная лондонской пылью и сажей, уже поношенная и истрепанная. Потрепанная, отмеченная тюрьмой тень порядочного человека.       Джона поднес стакан с джином к губам дрожащей рукой и пролил прозрачную жидкость себе на подбородок. Он не вытер ее. Единственная вязкая капля повисла на пальцах, державших стакан, но он не обратил на нее внимания. Все это время его темно-голубые глаза были прикованы ко взгляду Бена.       – Наверх, – сказал ему Бен. – Сейчас.       Джона поставил свой стакан и пошел, не сказав ни слова, сначала быстро, потом почти бегом, что-то настойчиво говоря швейцару, который пропустил их в заднюю половину дома и что-то пробормотал, указывая на дверь. Бен последовал за ним, чувствуя, как бурлит кровь.       Джона провел их на три лестничных пролета вверх, в маленькую комнату, и зажег газ, пока Бен закрывал дверь. Большая кровать с металлическим каркасом, застеленная поношенной простыней, в тусклом свете видны пятна. Стол, на котором стоял кувшин, полотенце и наполовину пустая бутылка масла. Ничего, кроме запаха пота и спермы от предыдущих клиентов.       Джона повернулся к нему лицом, его глаза были широко раскрыты и казались темными в тусклом свете.       – Это не очень изящно, но... – начал он, и Бен ударил его по губам.       Джона тяжело отшатнулся, и рухнул на кровать, схватившись за лицо. Бен мгновенно оказался рядом с ним. Он яростно ударил Джону кулаком в живот, и когда его добыча согнулась пополам, Бен схватил его за запястье и потащил к каркасу кровати. С тех пор, как он начал поиски, он носил на поясе пару железных наручников, специально для этого. Он спланировал это.       Наручник защелкнулся на запястье Джоны, другой защелкнулся за железную перекладину кровати, и так он был пойман.       Джона посмотрел вверх, хватая влажным, красным и распахнутым ртом воздух, не делая никаких попыток двигаться или бороться. Он наполовину растянулся на кровати, упершись коленями в пол, а Бен стоял над ним и чувствовал, как внутри медленно разгорается темная потребность.       – Ты дерьмо. Ты ублюдок. Но теперь ты у меня в руках.       – Бен. – Джона провел языком по разбитой губе. – Пожалуйста.       – Пожалуйста, что? Пожалуйста, что? – пальцы Бена сжались в кулаки. – Ты уничтожил меня. Ты погубил меня. Я отсидел десять недель, чертов трус, пока ты убегал.       – О Боже, – всхлипнул он. – Прости, мне так жаль.       – Десять недель тюрьмы, каторги. С позором уволен из полиции. Мои родители… – он наклонился и схватил Джону за воротник, туго закручивая ткань и подтягивая его за шею. – Я заставлю тебя заплатить за то, что ты сделал, ты вероломное дерьмо. Отдать тебя полиции, смотреть, как тебя стреножат и посадят в тюрьму. Я надеюсь, что каждая минута, которую ты просидишь, будет такой же ужасной, как и моя. О, но теперь ведь ты убийца? Надеюсь, тебя повесят.       Джона захрипел, пытаясь что-то сказать, и покраснел. Бен отпустил его, и он откинулся на кровать, хватая ртом воздух.       – Нет, – выдавил он. – Я никого не убивал, клянусь.       – Заткнись. Мне все равно. Больше никакой лжи.       Джона сглотнул.       – Бен…       – Заткнись!       Он так часто мечтал об этом моменте, о Джоне, таком же беспомощном, каким он сделал Бена, наконец получающем по заслугам. Он представлял, как избивает этого человека до полусмерти, видит его плачущим и умоляющим, как испытывает удовлетворение, исправляя свою катастрофическую ошибку и, наконец, передавая Джону в руки закона. Эта мысль доставила ему единственное удовольствие, которое он испытывал за последние месяцы.       Он и представить себе не мог того ужасного, потерянного отчаяния, которое сейчас увидел в глазах Джоны, когда сделал это.       – Позволь мне сказать... – голос Джоны дрогнул. – Позволь мне сказать тебе. Мне пришлось...       – Нет. Не пришлось. Ты решил спасти себя и погубить меня.       – Нет. Бен, я знаю, ты мне не веришь и никогда не поверишь, но... – он сглотнул. – Я люблю тебя.       Бен уставился вниз. Джона поднял глаза, влажные и мерцающие в свете газового фонаря. Седая прядь в его волосах сияла.       – Как ты смеешь, – сказал наконец Бен. Оскорбление было невероятным. Насмешливая, гротескная пародия на то, во что он верил, насмешка над его идиотской страстью. – Как смеешь ты так говорить. После всего. После того, как ты сбежал и бросил меня – вот так – ты считаешь меня настолько тупым? Думаешь, тебе достаточно прошептать что-нибудь ласковое и покачать задницей, и я забуду, что ты со мной сделал?       Джона покачал головой.       – Я все испортил, я знаю, но, клянусь, я ничего не мог поделать...       Пощечина Бена хлестнула его по щеке, отчего голова дернулась вбок.       – Дерьмо собачье!       Джона поднес свободную руку к лицу в безнадежном движении.       – Я бы изменил все, если бы мог, – прошептал он. – Я никогда не хотел, чтобы с тобой такое случилось. Я знаю, что причинил тебе боль, и ты презираешь меня, – он слегка вздрогнул. – Полагаю, я заслуживаю этого. Мне очень жаль.       – Прекрати ныть. Черт бы тебя побрал, прекрати это!       Господи, почему он не дрался? Бен хотел, чтобы он дрался. Он мог бы забить этого человека до смерти, если бы только тот сопротивлялся.       Джона покачал головой.       – Я люблю тебя, Бен.       – Я тебя ненавижу, – сказал Бен и схватил его.       Он не хотел этого. Он не знал, что намеревался сделать сейчас. Его разум был охвачен яростью и страданием, а Джона лежал на кровати, как делал это так часто, с умоляющими голубыми глазами, устремленными на Бена, и прошло так много времени с тех пор, как Бену было не все равно, или хотелось чего-то, или он что-либо чувствовал.       Теперь он чувствовал. Он хотел Джону, и он хотел причинить ему боль.       Он поднял Джону с матраса, перевернул его и бросил лицом вниз, так что тот оказался перегнутым через край кровати, стоящим на коленях на полу, неловко подвернув под себя зажатую руку. Джона застонал и попытался выпрямиться, но Бен толкнул его ладонью между лопаток. Он нащупал застежки на талии Джоны, задрал рубашку, спустил брюки и нижнее белье до колен.       – Бен, – прошептал Джона. Его голос был хриплым от слез.       – Заткнись, – Бен схватил бутылку с маслом.       Оно расплескалось, когда он возился с крышкой, потекло по его пальцам, как джин по пальцам Джоны. Он расстегнул пуговицы, отодвинул свою одежду в сторону и опустился на колени позади голой задницы Джоны, размазывая масло по своему твердому члену дрожащими пальцами. Джона резко втянул воздух.       Господи Иисусе, что он делал?       У него едва ли встал на того, кто умолял дать ему возможность отсосать. Теперь он собирался – собирался же? –навязать себя мужчине, который этого не хотел, Джоне, и он был таким твердым, что чувствовал, что его собственная кожа едва может сдержать его.       Я разрушен. Я сломлен. Что со мной случилось?       – Черт, – он отдернулся, его затошнило, и Джона обернулся. Бен увидел слезы, блестевшие в его глазах.       – Господи, Бен. Пожалуйста, не...       – Заткнись, – голос Бена был хриплым, незнакомым даже ему самому. Он не мог этого сделать, конечно, не мог, но слышать, как этот человек молит о пощаде, было бы невыносимо. – Закрой свой рот.       – Не останавливайся, – сказал Джона. – Трахни меня. Даже если ты меня ненавидишь. Пожалуйста.       Бен уставился на него.       – Пожалуйста, – повторил Джона. – Еще раз.       – Повернись, – слова прозвучали чужими. – Я не хочу видеть твое лицо.       Джона повернулся. Бен двинулся вперед, как автомат, широко расставив бедра, накрывая Джону. Тот сменил позу, привычно реагируя, точно зная, что делать, и если до этого член Бена был твердым, то теперь он болезненно заныл. Он понимал, что не подготовил Джону, что ему будет больно, и часть его разума поморщилась от осознания этого, в то время как другая часть получала дикое удовольствие от этого факта. Третья часть, самая сильная, знала, что это вообще не имеет значения. Он собирался трахнуть Джону в последний раз, и все будет кончено, абсолютно, навсегда.       – Я ненавижу тебя, – прошептал он и толкнулся в него.       Джона дернулся, инстинктивно уходя от боли. Бен повторил:       – Я тебя ненавижу, – и толкнулся сильнее.       Джона был узким, тяжело дышал, не протестовал, двигаясь только в попытке принять его. Бен рванулся вперед, преодолевая сопротивляющиеся мышцы, чувствуя, что сдерживается, чтобы нанести меньше вреда, и в то же время проклиная свою слабость. Он толкнулся снова, пока не оказался полностью в Джоне, и они оба вскрикнули.       – Боже, – голос Джоны звучал хрипло. – Бен.       – Ты сам напросился, – прохрипел Бен и схватился за спинку кровати, чтобы опереться.       Потом он трахался. Он никогда раньше не был груб с Джоной, никогда не хотел быть таким, и от неправильности этого что-то выло в нем, когда он вталкивался в Джону с грубой силой, снова и снова. Джона хныкал при каждом толчке, его тело двигалось под Беном ужасающе знакомо. Бен схватил его за пестрые волосы, дергая голову назад. – Не двигайся. Это не для тебя. Это для меня.       Джона согласно прошептал, тело замерло и обмякло, и Бен набросился на него, крепко держа за волосы, вбиваясь без оглядки, прижимаясь бедрами к телу Джоны. Он трахал Джону и бормотал слова презрения и ненависти вместо других слов, которые он так часто использовал, отказываясь думать о том, был ли Джона возбужден, о чем он думал. Ты любишь меня сейчас? Правда?       Это не имело значения. Это была месть, не более. Бен использовал свои икры, чтобы прижать ноги Джоны к полу, шипя при каждом негромком стоне и вздохе, которые он вырывал у того. Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя...       Боже, но все же ему было хорошо. Мускулистая спина, которую он так хорошо знал, изгибалась под ним, сопротивляясь хватке Бена за волосы. Джона снова зашевелился, двигаясь навстречу Бену, издавая бессвязные звуки, которые могли означать боль, а могли и нет, и Бен мог думать только о том, чтобы поглубже засадить Джоне, убедиться, что он никогда его не забудет.       – Принимай меня, – выдохнул он на ухо Джоне. – Черт возьми, принимай. Назови мое имя.       – Бен, – голова Джоны запрокинулась, когда Бен потянул его за волосы, обнажив горло. – Бен. Еще.       Он был возбужден, Бен был уверен в этом. Эта дрожь в его голосе. Джона хотел этого, и этот факт должен был вызвать у Бена отвращение, как от Джоны, так и от него самого, но, Боже милостивый, этого не произошло, и это только разозлило его еще больше.       – Ты ублюдок, – он отпустил волосы Джоны и впечатался в него бедрами, дополняя слова сильными толчками. – Ты злобная, никчемная свинья. Я ненавижу тебя. Ты знаешь это?       – Я знаю, – захныкал Джона. – Прости. Прости...       Бен уставился на склоненную голову Джоны, черный комок на фоне простыни, белая полоса на которой была намного ярче, чем сама ткань.       – Я ненавижу тебя, – прошептал Бен и кончил, прерывисто дыша, почти рыдая.       Только когда толчки в теле утихли, он осознал, что его рука, протянутая к каркасу кровати, сжимает скованную наручниками руку Джоны, их пальцы переплелись, ладонь к ладони.       Он оттолкнул ее. Джона позволил своей руке упасть на матрас, не протестуя. Бен резко вышел из него, сев на корточки, эрекция быстро ослабла. Джона не двигался. Он лежал полуголый, на коже виднелись следы жестоких пальцев.       Он не стал бы спрашивать, все ли в порядке с Джоной. Он бы не стал.       Молчание затянулось.       – Я собираюсь отвести тебя в полицию, – наконец сказал Бен. – В Управление. Ты отправишься в тюрьму.       – Да, – голос Джоны был приглушен простынями. – Но я сбегу. Ты понимаешь это? Я всегда сбегаю.       – Я тебе не позволю.       – Ты сделаешь то, что должен, – голос Джоны звучал очень устало. – И я сделаю то же самое.       – Конечно, ты это сделаешь. Ты уже сделал и разрушил этим мою жизнь. Теперь твоя очередь.       Плечи Джоны обмякли под простынями.       – О Боже, Бен. Если бы ты только… – он резко вскинулся. – Что это было?       Это был оглушительный грохот снизу, и как только Бен повернул голову, он услышал неповторимый звук полицейского свистка.       – Ради Бога, – Джона заговорил с неожиданной энергией. – Это рейд.       Бен отшатнулся, как от удара. Нет. Конечно, нет. Только не это, не сейчас…       Уличен в содомии в доме для встреч между мужчинами. Еще один приговор. На этот раз это будет двухлетняя каторга, возможно, даже порка, для такого бессовестного рецидивиста, как он сам, спустя немногим более четырех месяцев после последнего приговора. Его видели по всем злачным местам Лондона, полиция наверняка знает его в лицо. Они могли бы осудить его только на этом основании, не говоря уже о комнате, простынях, вони спермы и полуголом мужчине, прикованном цепью к промокшей кровати.       Он не мог пройти через это во второй раз. Он не мог вернуться в тюрьму.       – Бен, – настойчиво позвал Джона. – Отпусти меня.       Его жизнь, то, что от нее осталось, рассыпалось в прах, а Джона мог думать только о себе.       – Нет. Если я иду ко дну, то и ты тоже.       – Бен...       Ноги в тяжелых ботинках прогрохотали вверх по лестнице и по коридорам. Раздались крики страха, визг протеста, стук распахнутых дверей. Скоро они придут в эту комнату. Машинально Бен начал поправлять одежду, не в надежде что-то скрыть просто для того, чтобы сохранить достоинство.       – Бен! Ну и черт с тобой, – свободная рука Джоны на секунду юркнула в карман и вытащила скрученную проволоку, и он поднялся с кровати, освободив запястье, прежде чем Бен успел застегнуть пуговицы.       – Что...       – Хоть немного отдай мне должное, – Джона поправил одежду. Его губа была разбита, а на щеке виднелся синяк, но в глазах появился намек на прежний сапфировый блеск. – Кажется, сейчас подходящий момент, чтобы уйти.       Он шагнул к окну, и Бен с тошнотворным ужасом осознал, что он собирается сделать это снова. Он собирался использовать свое проклятое колдовство, оставить Бена на произвол судьбы, снова...       – Ты идешь?       -Что?       Джона быстрым движением распахнул окно.       – До следующей крыши около двадцати футов. Мы справимся. Я подойду первым, а ты побежишь ко мне, хорошо?       – Что?       Казалось, это все, что Бен мог сказать.       – Я хожу по воздуху, Бен. Я могу проводить тебя. Просто беги ко мне. Или ты можешь остаться здесь и быть арестованным, но я хочу, чтобы ты этого не делал. Позволь мне вытащить нас отсюда. Пожалуйста.       – Каким образом?       – Просто закрой глаза и беги прямо ко мне. Представь, что ты на поле для регби, – губы Джоны слегка дернулись. – Дай мне шанс.       С лестницы донесся грохот и крик. Полиция была уже на их этаже.       – Я ухожу, – Джона перекинул ногу через подоконник. – Иди за мной, когда я помашу. Я поддержу тебя. Не останавливайся, не медли. Если ты остановишься, то упадешь, – он сделал паузу и неуверенно улыбнулся Бену. – Доверишься мне? Всего лишь еще раз?       Затем он исчез. Бен бросился к окну, высунул голову и увидел, как он пронесся по воздуху несколькими длинными шагами. Он приземлился, развернувшись, словно танцор, на темную черепичную крышу напротив, в двадцати футах впереди и примерно на шесть футов ниже.       Тяжелые шаги приблизились к двери.       Если он останется, ему дадут два года каторги, и это был смертный приговор для многих мужчин. Если он прыгнет и упадет, это будет смертный приговор без каторги, и, по крайней мере, все будет кончено. Во всяком случае, именно об этом он думал, когда отомстил Джоне, и в его жизни ничего не осталось.       Если бы он мог доверять Джоне...       Он не мог. Это было безумие.       Он не мог вернуться в тюрьму. Что бы ни случилось, он не мог этого вынести.       Бен перекинул одну ногу через подоконник, затем другую. Дверь комнаты с грохотом распахнулась, и полицейский, взревев, бросился к нему. Джона сидел на крыше напротив и махал рукой. Бен закрыл глаза и бросился в пустоту.       Его нога на что-то оперлась.       Он дернулся и заколебался, и она ухнула вниз, и Джона закричал:       – Беги, черт возьми! – воздух вновь затвердел у него под ногами.       Из окна позади него донесся низкий рев. Бен бежал, зажмурив глаза, делая шаг за шагом, ни о чем не думая. Знакомые руки схватили его и потянули, и внезапно он опрокинулся на теплое тело Джоны и услышал его торжествующий смех.       – Получилось! – воскликнул Джона.       – Эй! – взревел голос из дома напротив. – Вы там! Как...       – Давай, – настойчиво сказал Джона.       Он вывернулся из-под Бена, схватил его за руку, и они снова побежали. Это было полное безумие. Хрупкая от возраста черепица была с крутым уклоном и плохо скреплена. Она трещала под ногами Бена, и он ничего не мог разглядеть, и каждый шаг мог привести их к краю пропасти, к падению на вымощенную камнем улицу внизу.       Но рука Джоны была теплой и крепко держала его, и когда нога Бена соскользнула, воздух сильно, невозможно сильно толкнул его, и он снова выпрямился.       – Эй, – Джона остановился. Они пробежали вдоль ряда домов с террасами и оказались в конце квартала. – Там, – он указал по диагонали туда, где другая улица соединялась с их улицей под острым углом. – Мы собираемся добежать по воздуху вон туда, сначала я, потом ты, а потом мы отправимся восвояси, хорошо? Готов?       – Нет! – Бен взвизгнул, когда Джона попытался высвободить свою руку. – Господи!       Джона ухмыльнулся.       – О, да ладно. Это весело. Разве нет?       – Весело?       – Весело, – заверил его Джона. С улицы внизу раздался полицейский свисток. – Черт возьми. Давай, уберемся отсюда подальше. Я пойду туда первым, я не могу удержать нас обоих сразу. Жди моего сигнала, закрой глаза и беги. Не колеблясь. Если ты остановишься, ты упадешь. Пошли.       Он отдернул руку, повернулся и побежал. Несколько гибких шагов в никуда – и он оказался на крыше напротив. Он протянул руку, дьявольски ухмыляясь.       Бен закрыл глаза и рванулся вперед, и на этот раз он не остановился. То, что находилось у него под ногами, слегка пружинило, возникало ощущение чего-то, что не удержит его надолго, но всепоглощающий ужас от того, что это вообще не удержит его, был намного сильнее любого исследовательского интереса. Он рухнул на крышу напротив, и Джона обхватил его руками, падая навзничь на наклонный край крыши и на сухую, скользкую черепицу.       Бен лежал на Джоне, обхватив его своими сильными руками и уткнувшись лицом ему в грудь. От него пахло самим собой, потом и дерзостью, чем-то таким, что, как подумал Бен, могло быть сандаловым деревом, незнакомым ароматом. Он сжимал плечи Бена, раздвигая бедра, словно для того, чтобы дать ему удобней лечь поверх, и Бен резко вдохнул и открыл глаза.       Джона смотрел на него снизу вверх, покрытое синяками лицо было непроницаемо в лунных тенях. Бен уставился вниз. Наступил долгий, невыносимый момент, когда ни один из них не знал, что делать, а затем Джона легонько подтолкнул Бена.       – Поднимайся. Давай, поднимайся. Я не дам тебе упасть, – Бен поднялся на ноги, и Джона снова схватил его за руку. Он не сопротивлялся. – Этот ряд пересекается с другим, так что теперь это просто прогулка. И пошли.       Бен не назвал бы это прогулкой, он скользил по крышам домов, не глядя вниз, ноги сводило судорогой из-за неудобного угла наклона, карабкался по чердачным окнам и дымоходам, но, наконец, Джона остановился.       – Сюда, наверх, – он потянул Бена за руку, и что-то толкнулось ему под ноги. Они вскарабкались наверх, и Бен обнаружил, что сидит на закругленном коньке крыши, спиной к дымовой трубе, настолько прочно, насколько это возможно на крыше на высоте трех этажей.       – Вот, – Джона присел на выступающие плитки чуть дальше и поморщился, когда опускался. – Ой.       Стыд, темный, как смоль, стыд, накрыл Бена волнами жара.       – Ты... тебе больно?       – Что ж, я узнаю об этом завтра, – сказал Джона. – Все в порядке.       – Я...       Сожалел ли он? Нет, не мог сожалеть. Джона заслужил это, и даже хуже. Он предал его.       Предал его и спас.       – Я не понимаю. Я вообще ничего не понимаю. Как ты... почему...       – Тсс, – Джона придвинулся ближе, похлопал Бена по руке, указывая пальцем. – Смотри.       Бен посмотрел, не уверенный, на что он указывает, и увидел Лондон.       Пейзаж простирался перед ним по меньшей мере на милю – лужайки и холмы из кирпича, черепицы и шифера, неровно увенчанные косыми линиями крыш, пронзенные шпилями и дымовыми трубами. Вдалеке, похожий на кротовью нору, возвышался купол собора Святого Павла. Темный город, невообразимо огромный, лунный свет делал его суровым и серебристым.       – Просто взгляни на это на минутку, – мягко сказал Джона. – Не многие могут это увидеть.       Они сидели, молча глядя на Лондон. Бен знал, что должен кричать, обвинять, столкнуть ублюдка с крыши, но тот недавний взрыв насилия оставил в нем чувство опустошенности и безвольности, и он был пойман в ловушку в этот подвешенный момент над городом, еще не готовый нарушить тишину и очарование.       Ничего не изменилось, ничто не могло заглушить его боль, гнев и ненависть. Джона был вором, лжецом, соучастником убийства. Но он сказал: «Дай мне шанс», и эти слова сладостно пронзили сердце Бена.