Галка

Прошлый апрель       – О Боже, мне нужно вставать, – пробормотал Бен, затуманенным взором глядя на дневной свет сквозь тяжелые коричневые шторы. – Уже больше девяти.       – Почему... О, регби, – Джона перекатился на бок, проведя рукой по редким волоскам на груди Бена.       На удивление, у него было гораздо больше волос, густые черные заросли покрывали грудные мышцы, предплечья и икры. Это вызывало у Бена странный трепет, причину которого он не мог точно определить. Ему нравилось, что он крупнее из них двоих, хотя бы ненамного, ему нравилось, как его крепкое телосложение регбиста дополняло атлетическую силу Джоны и противостояло ей. Но было что-то в волосах на теле Джоны, это неопровержимое свидетельство его мужественности, что заставляло Бена чувствовать... Не то чтобы он был менее мужественным, но что Джона был более. Он сонно подумал, что, вероятно, в этом не было никакого смысла, но ему было все равно.       – Регби, – пробормотал он, потому что исследующая рука Джоны заставила его подумать о других играх. – Отвали, Джей. Надо вставать.       – Можно мне прийти?       Бен моргнул, услышав это. Не то чтобы Джона на самом деле был тайной. Бен уже представил его в пабе, небрежно, как приятеля, с которым они делят аренду. В этом не было ничего необычного, и скрытность привлекла бы больше внимания, чем открытость. И все же, чтобы Джона пришел и понаблюдал за ним на публике...       – Нет, если ты не хочешь, – Джона прочитал выражение его лица. – Я просто подумал... – на его лице было легкое разочарование, возможно, немного обиды, но их почти сразу стерла улыбка, – я просто подумал, что хотел бы увидеть тебя в шортах. Как ты сжимаешь все эти накачанные бедра.       – Я не делаю ничего подобного.       – Ты играешь в полузащите, – сказал Джона. – Я знаю, что это такое. Все обжимаются и суют головы друг другу между ног. Я ревную.       – Ты мое наказание, – сказал ему Бен и, схватив его за плечи, перевернул на себя для поцелуя. Джона легко поддался на рывок – удивительно, каким легким он иногда казался, почти невесомым, – и удобно устроился на Бене, проникая теплым языком ему в рот и исследуя его руками.       – Хм, – наконец пробормотал Бен. – Мне пора.       – Я знаю, – Джона поцеловал его в нос. – Я подожду.       – Приходи, если хочешь.       Бен не хотел этого говорить, но, сказав это, понял, как было абсурдно ему отказывать. Ради всего святого, почему бы его приятелю не посмотреть матч? Многие местные приходили, множество друзей болели за их команду. Джона мог поболеть за него. Его тайный любовник, его Джей, там, в толпе. Эта мысль привела Бена в трепет.       – Правда? – глаза Джоны широко распахнулись. – Можно мне, Бен?       В такие моменты он казался почти ребенком, как будто любая подобная уступка была для него неожиданной и волнующей. Каждый раз у Бена перехватывало дыхание.       – Конечно, ты можешь. Я хочу, чтобы ты наблюдал за мной.       – О, так и собираюсь поступить, – улыбка Джоны была ослепительной. – За каждым захватом, схваткой и, эм...       – Пасом.       – Пасом, – согласился Джона. – И забей для меня гол.       – Совершить попытку, – терпеливо сказал Бен.       – Не просто попытку, забей гол, – Джона взвизгнул, когда Бен снова перевернул его на спину. – Эй!       – Это называется попыткой, ты, мартышка, – Бен, смеясь, встряхнул его. – Тебе придется выучить правила.       – Я научусь. И ты совершишь для меня попытку. А когда мы вернемся домой, я попытаюсь разобраться с захватом.       Бен сделал попытку – фактически, две, безрассудную и непобедимую, зная, что на него смотрит его возлюбленный – и Джона зааплодировал из-за боковой линии, вокруг него уже образовалась толпа новых друзей. Часть толпы. Часть жизни Бена.       – Соверши для меня попытку, – так говорил Джона после этого каждую игру, и чаще всего Бен так и делал.       Даже в то время, когда у Бена кружилась голова от постоянного смеха и болтовни, заполнивших его тихую обыденную жизнь, и от ошеломляющего удовольствия от Джоны, растянувшегося в его постели, у него были вопросы. Самым очевидным было то, откуда этот человек берет деньги. Джона не умел читать, даже нескольких слов, но по его рукам было видно, что он не чернорабочий. Работа по контракту, сказал он, когда Бен на него надавил, а он отвлек Бена поцелуем. Джона время от времени исчезал на день, два или три, а потом возвращался, энергичный, сияющий и ликующий, ломясь от гиней.       Бен не спрашивал. Он не позволял себе задуматься, стоит ли. Это было прекрасно, невозможно идеально, и спросить значило бы разрушить чары, подобно сказочному принцу, который зажег свечу, чтобы посмотреть на свою возлюбленную, и потерял ее. Казалось нелепым видеть себя самого в этой роли, но все было похоже на сказку или фантазию. Великолепный Джона, с его вечно сияющими глазами и горячим, бесстыдным телом, и все это для степенного, прямолинейного, серьезного Бена.       Однажды ночью они лежали в объятиях друг друга на все еще горячем вечернем воздухе, а легкий дождик барабанил по открытому окну, которое ни у кого из них не было сил поднять и закрыть. Джона чудесно трахнул его, ликуя от удовольствия, когда Бен выгибался и вскрикивал под ним, шептал его имя, ловя свой оргазм. Бен потом обнимал его, насытившись и испытывая приятную боль, и Джона уткнулся головой в изгиб плеча Бена и сказал:       – Я люблю тебя.       Он говорил это так свободно, так часто, что каждый раз это заставляло Бена выделять ему чуть больше места в своем сердце.       – Я тоже тебя люблю, – Бен поцеловал его взъерошенные черные волосы. Джона устроился поудобнее с удовлетворенным вздохом, но Бен не мог этого так оставить. – Почему?       – Почему что? – спросил Джона. – Почему я люблю тебя?       – Ну... да.       Джона посмотрел на него с некоторым замешательством, или даже весельем.       – Но почему бы и нет? Конечно, я люблю тебя.       Он говорил так, словно это было аксиомой. Я Джона, поэтому я люблю Бена. И верно было бы обратное, вспомнил Бен из почти забытых правил арифметики. Я Бен, поэтому я люблю Джону.       – Но ты - совершенство. Ты необыкновенный. А я такой обычный.       Бен не чувствовал себя обычным в объятиях Джоны, он понимал, что прибедняется, но вопрос все еще крутился на языке.       – Но ты не обычный. Ты Бенедикт Спенсер. В мире есть только один такой, как ты, и ты любишь меня. Никто никогда не был менее заурядным, чем ты, – Джона сделал паузу, глядя на Бена, и смех исчез из его глаз, сменившись глубокой серьезностью. Следующие слова он произнес медленней, как будто он тщательно подбирал их. – Ты необычный, Бен, но... ты заставляешь меня чувствовать себя обычным.       – Тебя? Что ты имеешь в виду?       – Я не имею в виду скучным. Я имею в виду... Ты заставляешь меня чувствовать, что во мне нет ничего особенного. Что нет никаких причин, по которым кто-то должен ненавидеть меня, или осуждать, или арестовывать, или даже смотреть косо. Я всего лишь обычный человек, спокойно живущий своей спокойной жизнью, и я делаю это с тобой, – Джона улыбнулся ему. Это была более мягкая, серьезная улыбка, чем обычный ослепительный блеск, и это взволновало Бена еще больше. – Это чудесно.       Бену показалось, что он понял, что имел в виду Джона, что он имел в виду их незаконную связь. Он понятия не имел, что его возлюбленный был так близок к признанию.        Сейчас       Кошка высунула голову из-за каминной трубы и вывела Бена из задумчивости. Джона рассмеялся тем веселым смехом, которого так долго не было в жизни Бена.       – Наручники, – резко сказал Бен. – Ты мог вскрыть его. Освободиться.       – Да, я мог бы. Более того, я практик, Бен. Я могу манипулировать эфиром, воздухом вокруг нас. Твоими мыслями. Я могу делать... много чего. Я мог бы вообще помешать тебе надеть его на меня.       – Почему ты этого не сделал?       Джона пожал одним плечом. Он сполз по крыше так, чтобы лечь спиной на черепицу, упершись ногой в водосточный желоб.       Бен посмотрел на него, на свои руки, на черепицу крыши, а затем наружу, на ночной город.       – Почему ты не сказал мне, кто ты такой? – будто это было самым важным, но именно в ответе на этот вопрос Бен нуждался сейчас.       – Я не хотел, – голос Джоны был спокойным и отстраненным. – Я не хотел, чтобы ты знал. Я хотел, чтобы ты увидел меня. Не ветрохода или практика. Не вора. Не то, что я делаю или что я могу сделать, а того, кто я есть. Просто Джону, который любил тебя. Если бы рассказал тебе, то как именно? Кстати, любимый, я хожу по воздуху. Кстати, я зарабатываю на жизнь воровством с двенадцати лет. Кстати, ты не можешь мне доверять, – он уставился в небо. – Я не хотел, чтобы это было правдой. Я хотел быть кем-то другим. С тобой.       Бен сжал губы и вонзил ногти в ладони.       – Я не очень хорош в планировании, – продолжал Джона. – Я должен был знать, что не смогу оставаться на одном месте, а если бы и остался, то мне пришлось бы уезжать дальше, чтобы воровать без опаски. Я этого не сделал. Я хотел быть с тобой, а не отправляться в Манчестер или Бирмингем. Это было глупо. Я знаю это, но я... верил, что это сработает, я верил в нас, и мы, казалось, были зачарованы. Пока они не нашли меня.       – Они нашли тебя, и ты сбежал, – выдавил Бен. – Ты использовал меня и бросил, и за это они посадили меня в тюрьму.       Ночь лежала между ними и накрывала их, как стеганое одеяло.       – В тюрьме было плохо? – спросил наконец Джона.       Это был невероятно выводящий из себя вопрос, но он был настолько в стиле Джоны.       – Да, – отстраненно ответил Бен. – Было очень плохо.       – И ты потерял работу.       – Уволен с позором, – слова отдавали горечью. – Они лишили меня должности на глазах у всех. Домовладелец нас выселил. Мои родители отреклись от меня.       – О Боже, – Джона был знаком с родителями Бена, заходил к ним на чай. Приятный парень. Приятель нашего Бенедикта. – О, Бен.       – Они никогда больше не заговорят со мной, – Бену пришлось с трудом сглотнуть от этой мысли. Его голос дрогнул. – Я потерял их, я потерял все, когда потерял тебя. Когда ты бросил меня и ушел.       Джона уставился на луну.       – Я хочу рассказать тебе, почему, – сказал он наконец. – Почему я тогда сбежал.       Бен почувствовал, как в нем закипает гнев.       – Ты уже говорил мне, – он передразнил интонации Джоны. – Ты всегда убегаешь.       Джона сел быстрым, плавным движением, которое заставило Бена вздрогнуть от инстинктивного страха перед пропастью, разверзшейся под ними.       – Я не говорю, что тебе понравится то, что ты услышишь, или что ты простишь меня. Я и не жду этого. Но если ты выслушаешь...       – Нет. Я не хочу.       – Почему нет?       – Потому что я не хочу знать! – закричал Бен. – Я не хочу знать, что было важнее меня!       Его голос гулким эхом отразился от черепицы крыши. Внизу хрипло взвизгнула собака.       – Я мог бы сказать тебе... – начал Джона.       – Это не имеет значения. Мне все равно. То, как именно ты бросил меня, вынесло мне тюремный приговор. С тем же успехом ты мог свидетельствовать против меня в суде. Ты не можешь сказать ничего такого, что могло бы что-то изменить.       – Это ничего не изменит. Но если бы ты понял...       – Я никогда не пойму. Или нет. Я уже понимаю. Ты сказал, что любишь меня, но ты спасал себя. Вот и все.       Они уставились друг на друга, потерявшись в боли, и между ними была пропасть в три фута.       – Ты встретишься со мной? – наконец спросил Джона.       – Что? Зачем?       – Скажем, Риджентс-парк. Сады королевы Марии, завтра в четыре. Если бы ты был готов выслушать меня, я мог бы рассказать тебе кое-что, а если нет, мы... я полагаю, поговорим о чем-нибудь другом.       – Есть еще о чем поговорить?       – Я не знаю, – Джона подтянул колени к груди, сгорбившись. – Может, и нет. Мы могли бы выяснить, если бы ты пришел, – он взглянул на Бена, нерешительно замолчавшего, и продолжил. – Ну, я буду там. И если тебя там не будет, я буду там в следующую среду в четыре, и в следующую, и в следующую, пока мне не придется уехать из Лондона, что весьма вероятно. Но я буду возвращаться, когда смогу. На случай, если ты захочешь выслушать.       Бен потер глаза руками. Он чувствовал себя опустошенным.       – Джона...       – Я больше ничего не могу сделать, – сказал Джона. – Я все время принимал неверные решения. Я не очень хорош в планировании. Я ужасно обошелся с тобой, с нами, но я могу дать тебе хоть какое-то объяснение, когда ты захочешь его услышать. Или, если ты хочешь вечно ненавидеть меня, никогда не узнав, за что, ты можешь так и поступить. У меня осталось не так уж много вариантов.       – А что, если я появлюсь завтра с копами и юстициариями, которые придут за тобой?       – Тогда я сбегу.       – Конечно, сбежишь, – Бен прислонился головой к кирпичной кладке. Ночной холод пробирался сквозь его тонкую куртку. – Хорошо. Ты будешь в Саду королевы Марии в четыре. Я... Я подумаю об этом.       Джона кивнул.       – Если хочешь, я сейчас спущу тебя вниз. Полиция уже давно уехала.       Он протянул руку, твердо стоя на крыше, и Бен принял ее, поднимаясь гораздо более осторожно. Джона был дочиста омыт лунным светом, кровь и синяки, нанесенные Беном, казались лишь тенями под его пестрыми волосами, и Бену на какой-то глупый, болезненный миг захотелось поцеловать линию его шеи и манящий изгиб рта, увидеть, как он снова улыбается.       Конечно, Джона не был черствым или безразличным. Он никогда им не был. Бен мысленно превратил его в монстра, потому что это позволяло ему оставаться в здравом уме, но такова была реальность: глубоко порочный человек, вор, трус, который сбежал. Этим вечером он спас Бена, потому что у него была возможность, но он же бросил его, когда такой возможности не было, и Бен с угрюмой тяжестью на сердце знал, что объяснение, обещанное Джоной, будет не более чем голой, печальной правдой о спасении себя любой ценой, облеченной в красивые слова. Галка в павлиньих перьях.       Хотя, возможно, Бену все же удалось бы перестать ненавидеть его. Это было бы уже что-то, маленькая победа над одиночеством, если он не будет полон ненависти.       – Поблизости никого, – Джона выглянул с крыши. – Пойдем, я отведу тебя обратно на землю. ****       Той ночью Бен почти не спал. Он, вероятно, все равно бы не заснул, но это не помогало: каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел первый шаткий шаг в пустоту. Тот факт, что у него были закрыты глаза, не имел значения ни здесь, ни там: его воображение нарисовало зияющую пропасть, в которую он падал, пока Джона смеялся с крыши дома напротив.       Он не мог заснуть и не мог решить, что делать.       Он мог бы пойти к юстициариям. Привести их в Риджентс-парк. Возможно, Джоне удалось бы сбежать, но, по крайней мере, он выполнил бы свой долг.       Он мог уйти. Покинуть Лондон, вернуться домой – нет, дома не было. Уйти куда-нибудь. Взять новое имя, начать новую жизнь, оставить все это позади. Забыть о мести, забыть о предательстве, помнить только, что никогда больше не следует доверять другому человеку или открываться кому-либо. Это было не в духе Бена, но, возможно, в этом и заключалась его ошибка.       Или он мог бы перешагнуть через парапет ближайшего моста, через мутные воды Темзы, и прыгнуть. Это мучило его в течение долгих месяцев – желание, чтобы все поскорее закончилось, потому что не для чего было продолжать.       (Джона, лежащий под ним, отвечающий его движениям. Джона протягивающий руку, когда Бен побежал к нему.)       Бен часами лежал без сна, обдумывая все варианты, разные пути к пустому будущему. Когда он наконец заснул, его слишком рано разбудила суматоха вокруг: другие мужчины в дешевой, вонючей ночлежке поднимались со своих тюфяков, готовясь к очередному дню выживания. Он умылся под струей холодной воды из насоса, не обращая внимания на насмешки пары мальчишек, которые считали, что чистота уступает теплу. Когда он поежился и вытерся своим грязным полотенцем, то понял, к чему они клонят.       В тот день он отправился на поиски работы, присоединившись к разношерстной толпе мужчин, искавших предложения поработать руками. Он становился слишком убогим для чего угодно, кроме тяжелой работы, но в Лондоне было полно безработных, которые добивались сдельной оплаты, чего угодно, лишь бы отогнать голод, и он был одним из тысяч голодающих.       Ничего не нашлось. Он записал свое имя в список нескольких мужчин с жесткими глазами, которые утверждали, что могли бы найти ему работу за долю от тех нескольких пенсов, которые это могло принести, и позавтракал горячим жирным пудингом из сала, который набил его желудок, словно бетон. В четыре часа он сидел на скамейке в саду королевы Марии, глядя на цветы и крокусы, пробивающиеся сквозь голую сухую землю.       – Бен, – в голосе Джоны, донесшемся из-за его спины слышались неуверенность и удовольствие, и Бену пришлось сделать глубокий вдох, чтобы оставаться спокойным и контролировать себя.       – Я здесь. О чем ты хочешь поговорить?       – Может, прогуляемся?       Бен встал, повернулся, и черные брови Джоны сошлись на переносице.       – С тобой все в порядке? Ты выглядишь...       – Усталым. Я устал.       Усталый, голодный и потрепанный, и Джона в чистом белье и элегантном синем жилете, оттеняющем его глаза, хотя на его лице все еще виднелись следы ударов Бена. Нахлынуло негодование. Бен развернулся на каблуках и, не дожидаясь, пошел прочь. Джона догнал его через пару шагов. Он ничего не говорил, просто шел рядом с Беном.       Бен хотел и не хотел спрашивать. Вместо этого он сказал:       – Расскажи мне об убийствах.       – Убийства?       – Мертвые полицейские. Ты должен помнить.       – Ну да, но это был не я, – в голосе Джоны звучало легкое возмущение.       – Это была твоя банда. Так сказали юстициарии. Твои преступные сообщники...       – Придержи коней. Не знаю, что они тебе сказали, но у меня никогда не было банды.       – Они сказали, что вас было четверо.       – Их было трое, и я, – четко произнес Джона. – Я ни к кому не присоединяюсь, Бен. Я не присоединяюсь ни к бандам, ни к юстициариям, ни к профсоюзам, ни к квакерам, ни к кому-либо еще. Смотри, там был колдун. Похожая на гарпию женщина по имени леди Брутон, и на нее работал художник. Боже, художник. Я ненавидел этого человека. Я бы убил его, если бы мог.       – Художника? – недоуменно спросил Бен. – Почему?       Джона содрогнулся.       – Он был убийцей. Он рисовал людей и убивал их, уничтожая картины. Ему было все равно, кого и почему, ему просто нравилось это делать. Действительно нравилось, Бен, это возбуждало его. Леди Брутон указала ему на несколько жертв, и он делал все, что ему говорили.       – Как ты?       Нижняя губа Джоны упрямо выпятилась.       – Леди Брутон держала меня на коротком поводке. Ей нужен был ветроход, чтобы осуществить часть своего плана, и она нашла меня. Я не хотел работать на нее. Она заставила меня это сделать.       – Да ладно тебе. Ты хоть представляешь, как часто я это слышал?       Джона резко обернулся, лицо его потемнело.       – Я не оправдываюсь. Леди Брутон была чертовски сильной, а у меня даже нет надлежащей подготовки. Она могла бы сама разобрать меня на части. Ради всего святого, они с художником поставили Стивена Дэя на колени – одного из старших юстициариев, абсолютного ублюдка – и мне бы не хотелось встретить кого-то более могущественного, чем он, в темном переулке. Или скорее более утомительно уверенного в своей правоте, – добавил он с чувством. – Отвратительный маленький человечек, но чертовски сильный. Если Брутон смогла уложить его, у меня не было бы ни единого шанса.       – А что насчет полицейских? Кто их убил?       – Художник. По приказу леди Брутон.       – И ты позволил им умереть?       Джона издал разочарованный звук.       – Что я должен был делать, бежать к юстициариям? Ты не понимаешь, Бен. Я мог полагаться только на себя...       – Кто в этом виноват? – зарычал Бен. – Ты заботился только о себе, даже если ради этого тебе пришлось бросить меня и убивать людей.       – Я не...       – С таким же успехом ты мог бы сделать это сам. Если ты стоишь в стороне и смотришь, как твой работодатель совершает убийство, и ты ни черта не делаешь, чтобы остановить его, это делает тебя виновным. С точки зрения закона, понятия обычной порядочности, с любой точки зрения.       – О, так мне следовало просто принести себя в жертву на алтарь добродетели? – с жаром воскликнул Джона. – Позволить Брутон уничтожить меня ради людей, которых я даже никогда не встречал? Что, черт возьми, сделала бы для меня парочка копов, кроме как отправить меня в тюрьму на каторгу?       – Боже, Джона. Нельзя решать, позволишь ли ты кому-то умереть, исходя из того, насколько он тебе полезен.       – Я забочусь о себе. Потому что никто другой этого не делает. И мне жаль, если ты думаешь, что я должен был больше заботиться о людях, которых я не знаю, чем о тех, кого знаю, но если ты просто позволишь мне сказать тебе...       – Я не хочу этого слышать, – Бен развернулся на каблуках и поспешил прочь.       – Бен! – Джона бросился за ним. – Ты позволишь мне рассказать?       Бен остановился и повернулся к нему лицом, чуть не столкнувшись. Джона был на несколько дюймов ниже, ровно настолько, чтобы ему пришлось поднять лицо, а Бену наклонить голову для поцелуя. Теперь он смотрел вниз так, словно они никогда не соприкасались, никогда не встречались, будто между ними был только его гнев.       – Я не хочу говорить, – процедил он сквозь зубы. – Я не хочу тебя слушать. Ты… – он быстро огляделся, но они были одни на тропинке. – Ты не тот мужчина, в которого я влюбился. Это была ложь с самого начала, твоя ложь, потому что я никогда бы не полюбил такую эгоцентричную черствую свинью, как ты. Уходи.       Джона стоял, потеряв дар речи, с обиженным выражением лица, когда Бен повернулся и зашагал по тропинке, не зная, куда идти. Он проклял себя. Он не должен был приходить, должен был знать, что это будет не что иное, как ложь и оправдания, но Джона был как открытая рана, которую он продолжал тревожить, усугубляя инфекцию.       – Бен, – позвал Джона у него за спиной. – Я вернусь. Приду завтра, в это же время. Я буду ждать тебя.       – Ты можешь ждать вечно, – сказал Бен вслух, обращаясь то ли к самому себе, то ли к воздуху, и зашагал дальше.