Галка

Прошлой осенью       Их идиллия продлилась несколько блаженных месяцев, с марта по октябрь, с долгими прогулками по летним лесам и полям, бесконечными занятиями любовью, иногда выпивкой в пабе, где приятель Спенсера, Пастерн, теперь был привычным лицом – хотя никогда не пил с его коллегами из полиции – и любимым делом Бена: ночи вдвоем на первом этаже маленького коттеджа, Бен в большом кресле с подлокотниками, а Джона на полу, прислонившись к его ногам, пока Бен читал ему. Они читали «Холодный дом» и «Домби и сын» и «Лавку старинных диковинок», которые заставляли Джону плакать и смеяться над собой сквозь слезы. Это было самое радостное время в жизни Бена.       Потом Джона сжег все это дотла.       Конец был близко уже в сентябре, хотя Бен этого и не знал. Именно тогда число дерзких краж со взломом через крышу из офисов и роскошных домов в Хартфордшире достигло такого масштаба, что возмущенные богачи графства начали оказывать давление на главного суперинтенданта, требуя результатов. Вот тогда-то и пришли юстициарии.       Бену раньше не приходилось иметь дела с юстициариями. Он знал о них: забавных, не совсем полицейских, которые занимались необычными делами. Не в форме, не дисциплинированные, все они излучали странную уверенность и имели привычку к бесполезным замечаниям и внезапным исчезновениям. Этими двумя были мисс Ноддер, веснушчатая, властная зеленоглазая женщина, и смуглый неопрятный мужчина по имени Уэбстер, который пугающе часто курил турецкие сигары. Он слышал, что они объехали весь Хартфордшир, получив доступ к досье о кражах со взломом, и теперь обосновались в Беркхемстеде, появляясь и исчезая, потребовали кабинет в полицейском участке и выселили его предыдущего владельца без объяснений. Поговаривали о том, что они почти поймали этого домушника.       Через пару недель после прибытия юстициариев, одним погожим октябрьским днем, они вызвали четырех человек, в том числе Бена, и объявили, что их привлекли для выполнения особой работы. Было известно, что вор-домушник нацелился на музей Тринга. Юстициарии будут ждать его там и возьмут с поличным следующей ночью. Констебли будут действовать как подкрепление, дополнительная рабочая сила, на случай если это потребуется. Мисс Ноддер сказала им, что они были выбраны за их уравновешенность и осмотрительность. Это были люди, которые не будут паниковать или молоть языком.       – Им можно доверять, – сказала она с уверенностью, и в ее голосе прозвучала очень легкая нотка «а иначе».       Бен бы все рассказал Джоне. Он рассказывал Джоне все, всегда, восхищаясь его страстным интересом и тем, как счастливо светятся от гордости его глаза за любое из маленьких достижений Бена. Он рассказал ему о расследовании ограблений, подстегиваемый бесконечным любопытством Джоны, и он, не задумываясь, нарушил бы предписание мисс Ноддер о том, что никто из них вообще не должен говорить об операции. Ради всего святого, это был Джона. Бен мог доверять ему.       У него не оказалось такой возможности. Джона вернулся домой очень поздно той ночью и лег спать где-то перед рассветом. Он ничего не говорил, просто крепко прижимал Бена к себе, яростно, почти отчаянно. На следующее утро он ушел еще до того, как Бен встал.       Итак, той ночью Бен ждал в музее Тринга, в безмолвной темноте, окруженный призрачными тенями давно умерших предметов.       Он находился в главном холле на первом этаже, рядом с большой деревянной дверью, а его коллега-констебль – в другом конце комнаты. Первый этаж был в основном пустым, только вдоль стен стояли витрины, так что пространство просматривалось с пола до потолка.       Он ожидал чего-то – юстициарии, казалось, были совершенно уверены в своей информации – но все равно был сильно шокирован, когда сердитые голоса разорвали тишину. С первого этажа донесся грохот, вспыхнул какой-то ярко-желтый свет, и Бен увидел, как темная фигура подбежала к перилам, которые окружали площадку первого этажа, и с непринужденной грацией перепрыгнула через железо, прямо с тридцатифутовой высоты на мраморную площадку внизу.       Он закричал, думая, что наблюдает, как человек летит к своей смерти, а потом снова закричал, потому что человек не упал. Он приземлился посреди пустого воздуха, как будто это была твердая земля, ни на что не опираясь ногами, пробежал несколько шагов и отшатнулся в сторону, когда что-то похожее на порыв ветра зашипело в воздухе, отчего у Бена заложило уши.       Другой полицейский яростно ругался, разинув рот. Мисс Ноддер перегнулась через балкон, вытянув руку, будто кидала что-то, ее зеленые глаза были прищурены, сосредоточены и светились, как у кошки. Грабитель менял направление в воздухе, прыгая, как белка между ветками, и Бен услышал, как он громко рассмеялся.       Этот смех.       Этого не могло быть.       Бен уставился вверх, открыв рот от тошнотворного шока, когда грабитель заплясал в воздухе над ним. Грабитель опустил глаза, и их взгляды встретились.       Радостная, дикая улыбка Джоны исчезла. Он споткнулся, внезапно хватаясь за воздух, как будто то, что поддерживало его, исчезло. Он рванулся к невидимой опоре и подтянулся, когда что-то просвистело в комнате над его головой. Джона в последний раз оглянулся и посмотрел на Бена, а затем снова побежал, нырнув в окно на первом этаже, которое разбилось прежде, чем он успел к нему приблизиться.       Он ушел, оставив мисс Ноддер выкрикивать приказы с балкона, а Бена с зияющей дырой в груди, которую, он знал, ничто больше не заполнит.       ****       Сейчас       Бен дал юстициариям адрес паба для связи, поскольку не хотел признаваться, что живет в ночлежке, и не был уверен, хочет ли он, чтобы они его нашли. Это был «Красный лев», расположенный чуть дальше по улице от его грязного жилища, где бригадиры собирались в поисках случайной работы, и когда он зашел туда на следующее утро, его приветствовал крик хозяина.       – Эй, приятель! Констебль Маршалл, верно?       Покраснев, чувствуя презрительные взгляды, брошенные на его поношенную одежду, Бен взял письмо, которое протянул мужчина. Это была лаконично сформулированная просьба о его присутствии в одиннадцать утра от Питера Джаносси, без указания причины.       Он не мог представить, зачем он понадобился юстициариям. Сейчас они были ему не нужны, и он должен был искать работу. Но бесплодные поиски истощали силы, и эта встреча могла оказаться полезной, а еще ему было любопытно. Он позавтракал черствой булочкой и кофе из уличного ларька и убил время до назначенного часа в церкви, чтобы посидеть в тишине.       В одиннадцать он был в здании Совета, его проводили в кабинет Джаносси. К юстициарию присоединился еще один мужчина, невысокий, довольно бедно одетый парень с копной слишком отросших темно-рыжих кудрей. Он выглядел несколько моложе самого Бена, которому было двадцать шесть, если не считать морщинок вокруг его удивительно ярких золотистых глаз. Он встал, протягивая руку, и Бен был поражен, увидев, что его рост не превышает пяти футов.       – Стивен Дэй, – сказал коротышка, и его пальцы сомкнулись на пальцах Бена.       – Боже! – Бен отшатнулся, услышав электрический треск, и отдернул руку. Было такое чувство, словно его укусила змея.       – Извините, – сказал Дэй. – С моими руками так бывает. Вы констебль Маршалл из Хартфордшира?       – Да, сэр, – Бен держался прямо. Это казалось благоразумным. Хоть Дэй не выглядел слишком опасным, он помнил слова Джоны. Старший юстициарий. Абсолютный ублюдок.       – И вы хотите арестовать Джону Пастерна.       – Сэр.       – Садитесь, – Дэй указал ему на стул. – Я очень рад, что вы здесь, констебль Маршалл. Вы нашли какие-нибудь признаки того, что Пастерн все еще в Лондоне?       Бен думал о том, как он ответит на это, сидя в церкви. Он решил, что скажет правду. Джона не мог рассчитывать на его защиту, и то, чего он ожидал, в любом случае не имело значения. Он сам признался в том, что виновен, и Бен не мог вводить в заблуждение представителей закона.       Это было то, что он решил. Так что он сказал он сказал:       – У меня есть несколько полезных зацепок, сэр.       – О, хорошо. Что ж, возможно, мы сможем вам помочь, – Дэй придвинул к себе папку из плотной бумаги, которая лежала на столе. – Вам кто-нибудь рассказывал о художнике?       Бен не мог вспомнить, сказал ему Джаносси или нет. Он решил действовать осторожно.       – Если вас не затруднит, сэр.       – Один из криминальных сообщников Пастерна. Он рисовал людей и уничтожал рисунки, и это убивало их. Он убил человека на моих глазах, – голос Дэя был спокойным и ровным, но Бен обнаружил, что сидит прямо, по коже побежали мурашки. – Он нарисовал моего друга и пригрозил разорвать картину, чтобы заставить меня повиноваться. Пастерн работал под той же угрозой.       Он сказал это так, будто хотел просто проинформировать, как будто это был простой факт, вряд ли имеющий какое-то значение.       – Ему угрожали рисунком? – повторил Бен. – Рисунком кого?       – Именно, – сказал Дэй, казалось, не расслышав последнего вопроса. – Ньюхаус нарисовал картину и угрожал ею Пастерну. Я невысокого мнения о Джоне Пастерне. Опасный, аморальный, эгоцентричный мерзавец, – в голосе Дэя было довольно много чувства. – Но нет никаких сомнений, что он выполнял приказы леди Брутон только из-за картины. Когда угроза была снята, он сбежал, как крыса по водосточной трубе.       Бен оцепенело кивнул.       – Я уверен, вам интересно, откуда мы это знаем, – продолжал Дэй. – В спешке спасая свою шкуру, Пастерн оставил рисунок, как только убедился, что он безопасен. Мы подобрали его и прикрепили к материалам дела, и Джосс, прилагающий похвальные усилия, чтобы помочь вашему поиску, смог его откопать, что впечатляет даже с учетом его таланта к зрению. Поэтому мы позвали вас сюда. Мы подумали, что было бы полезно, если бы у вас было изображение единственного человека, о котором заботится Пастерн, который не является Джоной Пастерном. Возможно, вам удастся разыскать этого парня. Задать ему несколько вопросов о том, кто он такой и что ему известно. Именно это я бы и сделал.       Во рту у Бена было сухо, язык был как наждачная бумага, а по краям поля зрения стояла чернота. Мужчина, о котором заботился Джона. Могло ли это быть оправданием, объяснением того, через что прошел Бен? Другой мужчина?       Нет. Что угодно, только не это.       – Хотите посмотреть? Это может оказаться поучительным.       Бен не мог говорить. Ему удалось только дернуть головой.       Юстициарий открыл папку, вынул лист плотной бумаги для рисования. Она была испачкана чем-то коричневым, похожим на засохшую кровь, и порвана в нескольких местах, прямыми аккуратными линиями, идущими от самого края. Дэй перевернул его, чтобы показать рисунок, и положил на стол.       Бен посмотрел на свое собственное лицо.       На секунду воцарилась полная тишина, затем он вскочил со стула…       Только этого не произошло, потому что, хотя он и напряг все мышцы, что-то сжалось вокруг него, удерживая руки и ноги как приклеенные, сделав их свинцово-тяжелыми, заставляя его чувствовать себя как в ночном кошмаре. Он бесполезно напрягался, ощущая нарастающую ужасающую беспомощность, но его усилия ничего не изменили.       – Нет, вы оставайтесь там, констебль Маршалл, – Дэй обошел стол. – Вернее, так называемый Маршалл. Джосс был очень поражен, когда нашел этот рисунок, поэтому мы послали кое-кого с ним в Хартфордшир. Это констебль Маршалл, спросила она. На самом деле, как выяснилось, она спросила самого констебля Маршалла. Все прошло не очень хорошо. Я не думаю, что он был очень рад, узнав, что вы использовали его имя, – Дэй подпрыгнул и примостился на краю стола. – Вы Бенедикт Спенсер. Это имя легко запомнить, прочитав досье Пастерна.       Бен попытался вырваться из невидимых пут, но безрезультатно. Он не мог пошевелиться и, осознал, что не может говорить. Он был пойман в ловушку, как муха на липучке. Его сердце гулко колотилось, легкие сдавило от страха.       Дэй задумчиво продолжал:       – Бенедикт Спенсер. Констебль Спенсер, до вашего увольнения из полиции. Мужчина, который жил с Джоной Пастерном.       – Как муж и жена, – насмешливо вставил Джаносси.       – Я говорю, Джосс, – голос Дэя был совершенно спокоен, но Джаносси плотно сжал губы. – Человек, который помог Пастерну избежать ареста. Человек, которого Пастерн оставил страдать вместо себя. Каково это? – он улыбнулся. Улыбка не коснулась его глаз. – Любовник Джона Пастерна, брошенный на произвол судьбы, а затем спасенный ценой четырех других жизней. Жизней настоящих полицейских, мистер Спенсер, а не коррумпированных, с позором уволенных из полиции, которые общаются с уголовниками. И вот вы здесь, тратите наше время, издеваетесь над нами. Мне все это не нравится, – он наклонился вперед. – И я не думаю, что мне нравитесь вы.       Это было вполне взаимно. Бен уставился в горящие золотистые глаза пугающего маленького человечка напротив него. Он не мог пошевелиться и едва мог соображать после всего, что ему сказали.       Джона. Он. Его изображение.       Боже милостивый, неужели все это было правдой? Если Джона любил его, если он совершил все эти ужасные вещи, чтобы защитить его...       Если Джона позволил четырем мужчинам умереть за него. О, Боже милостивый, нет.       Дэй смотрел на него с недоумением.       – Странно, что вы пришли сюда. Мы не могли решить, пытались ли вы найти своего сообщника после того, как вышли на свободу, или вы были отвергнутым любовником, пришедшим отомстить. Стало очевидно после недавней ночи. Возможно, вы этого не знаете, и Пастерн, конечно, не знает, но мы ожидаем, что практики будут вести себя на публике с определенной осмотрительностью. Немного сдержанности. Не выбегать по воздуху из окна публичного дома. Правда, что ли, бывший констебль? Радости воссоединения, а вы должны были устроить спектакль и утереть нос Управлению, снова напомнив о существовании Джоны чертова Пастерна?       – Типичные педики, – сказал Джаносси жестко и презрительно. – Никакого самоконтроля.       Дэй помолчал всего долю секунды.       – Я отвлекаю тебя от работы, Джосс?       – Нет, сэр.       – Я уверен, что тебе нужно заняться кое-какой бумажной работой.       – Ну да, но это мой офис, – с усмешкой заметил Джаносси. – Вся она здесь.       – Так иди и займись чем-нибудь, кроме перекладывания бумажек, где-нибудь в другом месте, – тон Дэя оставался приятным, но Джаносси открыл рот, закрыл его и ушел, не сказав ни слова.       Дэй смотрел ему вслед, пока не закрылась дверь, и снова повернулся к Бену.       – Как вы думаете, что именно я собираюсь теперь делать, мистер Спенсер?       Бен уставился на него, не в силах ответить. Дэй приподнял бровь, затем сказал:       – О, да, прошу прощения, – и совершенно внезапно сила, сжимавшая челюсть и горло Бена, исчезла.       Он судорожно вздохнул и на мгновение успокоился, прежде чем ответить:       – Понятия не имею.       – Вы явно не в порядке, так ведь? Я не думаю, что ваше последнее пребывание в тюрьме было очень приятным, и поверьте мне, в Лондоне будет намного хуже. Непристойное поведение уже плохо само по себе, но если присовокупить еще и пособничество преступлению...       – Я ничего не знал об убийствах до того, как вы мне рассказали, – настойчиво сказал Бен. – Ничего.       Дэй вздохнул.       – Так уж получилось, что я склонен вам верить. Но Управление может и не поверить. Им нужен какой-нибудь козел отпущения, а все остальные мертвы. И вы его отпустили.       – Он сбежал, – настаивал Бен. – Он обманул меня.       Дэй скорчил гримасу.       – Он использовал вас, одурачил, бросил на произвол судьбы, вам пришлось несладко, и теперь вы преследуете его. Зачем?       – Я... – Бен не знал, не мог больше ничего сказать. Тот короткий, мстительный трах, и побег на крышу, и рисунок, который смотрела на него со стола...       – К сожалению, он не злой человек, – заметил Дэй.       – К сожалению?       – О, да. Это делает его еще более вредоносным. Если бы он был злым, мы бы убили его. Нет, он... хаотичный. Он оставил за собой много неприятностей. Это должно прекратиться, мистер Спенсер. Вы были полицейским, пока он не разрушил вашу жизнь, вы должны знать, что это должно прекратиться. Если бы он просто исчез или был благоразумен... Но он этого не сделает, даже не собирается, да похоже и не может. И он будет продолжать сеять хаос, пока ему не помешают. Посмотрите на себя. Что он с вами сделал? – в голосе Дэя звучало сочувствие, почти невыносимое. – Хуже всего то, что я верю, что у него были добрые намерения.       Он постучал пальцем по наброску, где одна из длинных линий надрыва доходила почти до нарисованного карандашом лица.       – Я видел художника за работой. Я знаю, как бы это было. Он бы разорвал бумагу, медленно, пока разрыв бы почти не достиг вашего черепа, и если бы он добрался туда, ваши страдания бы закончились. Пастерн не позволил этому случиться. Но какой ценой для вас, для погибших людей, почти что для меня и тех, кто был мне близок? Какой ценой для всех, теперь, когда столичная полиция и лондонские практики столкнулись лбами? Сколько еще неприятностей ему позволено причинить?       – Я знаю, сэр. Я знаю.       – Видит Бог, я вам сочувствую, Спенсер, – тихо сказал Дэй. – Иногда не тот человек лишь... в нескольких дюймах от того, чтобы стать тем. И наоборот, – мимолетная лисья улыбка тронула его губы. – Но вам нужно от него отказаться. Он врожденная летающая катастрофа. Помогите нам убрать его с улиц. Возможно, я даже смогу помочь вам взамен.       – Я не знаю, где он.       – Нет, знаете, – сказал Дэй. – Он в Лондоне. Он рассказал вам что-то, вы явно знали о художнике, но не все, потому что вы не знали о рисунке. У вас выразительное лицо, – добавил он, заметив взгляд Бена. – Вы общаетесь с ним. Вы ему небезразличны. Следовательно, у вас есть уговор, или место, где нужно искать, или какой-то способ встретиться с ним. Так ведь?       Бен сосредоточился на том, чтобы сохранить невозмутимость. Он чертовски хорошо знал, что у него невыразительное лицо. У Дэя было тревожно зоркий взгляд.       – Я могу вам помочь, – повторил Дэй. – Я не могу стереть ваше досье, но могу замолвить словечко. Снять вас с крючка в полиции. Вы можете взять новое имя, жить, не оглядываясь. Начать все сначала. Чем вы сейчас занимаетесь, ищите сдельную работу? Таскаете кирпичи? Вы вообще нормально питаетесь? – он склонил голову набок, слегка нахмурившись. – Не будьте дураком, Спенсер. Скажите нам, где найти Пестерна. Мы схватим его и спустим с небес на землю, и ваша жизнь сможет начаться сначала.       – Спустите на землю, – сказал Бен. – Вы имеете в виду, искалечите его?       Рыжеватые брови Дэя сошлись на переносице.       – Кто это сказал?       – Миссис Голд.       – Конечно, это она, – пробормотал Дэй. – Откровенно говоря... Если он не может контролировать свои силы, их придется контролировать за него. Он не может просто танцевать в небе, насмехаясь над столичной полицией. Я не собираюсь вам лгать. Да, мы, вероятно, стреножим его.       Бен сглотнул.       – Я не могу...       – Вы не можете так с ним поступить? Не можете попросить его столкнуться с прямыми последствиями его собственных действий, так что вместо этого вам придется расплачиваться до конца своей жизни, отбывая очередной тюремный срок за то, в чем, как мы оба знаем, вы не виноваты, все глубже погружаясь в нищету и деградацию, в то время как он беспечно продолжает свой путь? Стоит ли он этого?       – Нет. Я знаю.       – Если бы он того стоил, он бы сдался, а не смотрел, как вы страдаете. Вы думаете, он согласится?       – Он спас меня от художника, – сказал Бен, цепляясь за это.       – Он обменял четыре жизни на вашу. Но дело в том, Спенсер, что это были другие люди. Не он сам. Сейчас на карту поставлена его шкура. Возможно, вы знаете его лучше, чем я, но...       Бен смотрел вперед, ничего не видя, плывя по течению. Он не знал, чем обязан Джоне и сможет ли забыть о случившемся. Он знал, что должен делать в интересах правосудия, независимо от мотивов Джоны. Он все еще оставался полицейским, даже если у него отняли звание.       Но искалечить его, повергнуть этот сверкающий дух на землю...       – Вы можете поговорить со мной, не для протокола, – мягко сказал Дэй. – Вы правда можете. Хуже вам от этого не станет. И я действительно понимаю.       – Действительно?       – Определенно больше, чем кто-либо другой. Вот, – путы, удерживавшие Бена, ослабли. Он непроизвольно вскинул руки. Он не пытался убежать. Было совершенно ясно, что этого не произойдет.       – Итак, – Дэй склонил голову набок. – Вы любили его?       – Да, – сказал Бен, бросая вызов Дэю, миру и собственной проклятой глупости. – Да, я любил его.       – А теперь?       – Он бросил меня. Он посадил меня в тюрьму. Он погубил меня. А вы как думаете?       Дэй пожал плечами.       – Скажите мне.       Бен встретился с ним взглядом на несколько сердитых, сбивающих с толку секунд и наклонился вперед, обхватив голову руками.       – Я не знаю, – сказал он приглушенным голосом. – Я больше не знаю, что правильно.       – Уверен, что нет. Бедняга, – сочувствие в голосе Дэя было хуже ненависти. – Неужели во всей Англии нет другого мужчины, которого вы могли бы полюбить?       – Не думаю. У меня никогда не было никого другого. И он заставлял меня смеяться.       Дэй на мгновение замолчал. Наконец он сказал:       – Послушайте, Спенсер, вы должны отказаться от него. Вы это знаете. Я могу заставить вас сделать это, – Бен резко взглянул на него. Дэй протянул руку, но не коснулся его. – Я могу управлять вами, влиять на ваш разум, на ваши мысли. Вы скажете мне все, что я захочу, и вы ничего не сможете сделать, чтобы остановить меня. Это будет не ваш выбор.       Это не было угрозой. Это было намного, намного хуже, чем угроза. Это была доброта.       – Нет, – сказал Бен.       – Мне нужен Пестерн, так или иначе. Этого требует юстиция. Или, по крайней мере, юстициарии.       – Да, – Бен глубоко вздохнул. – Сад королевы Марии в Риджентс-парке. Он будет там в четыре.       Дэй кивнул.       – Спасибо. Вы поступили правильно, – он спрыгнул со стола. – Мы пока оставим вас здесь. Я распоряжусь насчет еды. Постарайтесь сейчас не думать об этом. Дальше все наладится, поверьте мне.