Галка

      Бен долгое время провел в маленькой камере – и теперь это действительно была камера, дверь была крепко заперта, в углу стоял ночной горшок. Он несколько раз постучал в дверь, сначала для пробы, затем пытаясь избавиться от растущего страха, что эти странные, сердитые люди, возможно, забыли о его существовании. Никто не пришел.       Через несколько часов после того, как его поместили туда, дверь открыл Уотерфорд, пухлый юноша со сломанным носом. Бен почувствовал, как невидимая сила сомкнулась вокруг него, когда вошел его тюремщик, гораздо сильнее, чем когда Дэй задерживал его. Уотерфорд внес тарелку с тушеным мясом и кувшин с водой, которые поставил на стол.       Он посмотрел на Бена, сказал:       – Чертов гомик, – и намеренно выпустил длинную струйку слюны в кувшин.       Это не был его первый раз, единственная разница с камерой, в которой он сидел после первого побега Джоны заключался в том, видел ли он, как в еду плевали, или нет. Легче от этого не становилось.       Он все равно выпил воду, потому что хотел пить.       Кровати не было. В углу лежало одеяло, и когда стало очевидно, что в эту ночь его никуда не поведут, Бен укрылся им и устроился отдохнуть на стуле.       Он провел беспокойную, неуютную ночь, думая о Джоне, гадая, удалось ли ему сбежать. Джона заслуживал ареста, он это прекрасно понимал. Бен, без сомнения, был неправ, вмешиваясь в правосудие, и он сам навлек на себя эту последнюю катастрофу. Но Джона тоже делал кое-что ради Бена, и он хранил осознание этого в своем сердце, как последний уголек угасающего костра.       Он старался не думать о том, что случится с ним утром. Он предположил, что был шанс, что они могут просто отпустить его. Но у него было предчувствие, что удача не повернется к нему этой стороной.       Он урывками дремал и окончательно проснулся, продрогший, с мутным взглядом, к тому времени, как далекие часы пробили пять. Кто-то, к счастью, не Уотерфорд, принес ему кофе и овсянку, и он заставил себя проглотить их, а затем принялся ждать.       Наконец дверь открылась еще раз, и Дэй проскользнул внутрь, сопровождаемый неуклюжей миссис Голд. Она выглядела, если это возможно, еще более беременной, чем раньше. Бен встал, чтобы уступить ей стул, который она приняла с благодарным кивком.       – Спенсер, – позвал Дэй. – Ты хорошо спал?       – Не совсем. И ваш Уотерфорд плюет в напитки заключенным. Просто чтобы вы знали.       Миссис Голд скорчила невыразимо усталую гримасу.       – Ради всего святого. Стив, сделаешь мне одолжение?       – Конечно. Прошу прощения, – Дэй вышел из комнаты.       Бен подождал несколько минут, не совсем понимая, зачем. Миссис Голд ничего не сказала, сидя с закрытыми глазами и, казалось, наслаждаясь отдыхом. Бен гадал, спит ли она, есть ли у него хоть какой-нибудь шанс выскользнуть.       – Не пытайся, – сказала миссис Голд, не открывая глаз.       Дэй вернулся с кувшином воды и чашкой.       – Вот, – он налил Бену попить. – Я перекинулся парой слов с Уотерфордом. Сожалею об этом, Спенсер.       – Ему придется к этому привыкнуть, – заметила миссис Голд.       – Вполне, – Дэй прислонился к стене позади нее. – У нас соглашение с Управлением, Спенсер. Мы, практики, ведем себя осмотрительно, мы следим друг за другом, чтобы предотвратить магические преступления, затрагивающие остальную часть населения, и мы следим за тем, чтобы правонарушители были наказаны. Полиция уже была в ярости из-за погибших офицеров и того, что Пастерн остался безнаказанным. Так что, лучше не стало, когда вы убежали по воздуху от полицейского рейда на бордель. И действительно стало хуже, когда вчера Пастерн и Сейнт гонялись друг за другом по воздуху над Грейт-Портленд-стрит, потом над Оксфорд-стрит до Риджент-стрит и прямо через Либерти-базар. Это выходит за их рамки определения слова благоразумие.       – Справедливости ради, Сейнт виновата в этом не меньше Пастерна, – заметила миссис Голд. – Я же говорила тебе, что вы ее слишком балуете.       – Ты можешь поспорить об этом с ее женихом, – сказал Дэй. – Я не посмею. И если уж говорить о справедливости, Пастерн чертовски удачно попытался разрушить ее жизнь прошлой зимой. Она затаила на него обиду, и я не виню ее за это. Хотя я действительно виню ее за то, что она бегала по воздуху над Либерти, да, – добавил он, когда миссис Голд обернулась, чтобы взглянуть на него. – В любом случае, эта парочка вызвала полный хаос, оставив нас с чрезвычайно разгневанным комиссаром полиции и Советом, пытающимся найти решения, так что...       – Так что мы передаем тебя, – сказала миссис Голд Бену.       – Кому?       – Управлению, – сказал Дэй. – Которые намерены привлечь тебя к ответственности как сообщника Пастерна в убийствах четырех полицейских.       – Но это же чушь, – сказал Бен. – Я был в тюрьме. Я ничего об этом не знал.       – Ты дважды помог ему избежать правосудия. Ты поддерживаешь с ним преступную связь. Если полиция не сможет его поймать, вместо него возьмут тебя. Ты никудышная замена, но работаем с тем, что имеем.       – Разве это справедливо?       – Я не думаю, что здесь речь идет о справедливости, – сухо заметила миссис Голд.       – Я сомневаюсь, что вдовы и сироты жертв художника тоже считают свою судьбу справедливой, – добавил Дэй. – Вчера ты выбрал свою сторону, теперь ты ответишь за последствия. Прямо сейчас у меня есть несколько практиков, оказавшихся в щекотливой ситуации с законом, и много проблем на улицах из-за отсутствия сотрудничества с полицией. Если то, что мы передадим тебя, поможет нам вернуть себе расположение копов, то так мы и поступим, – он пожал плечами. – Я же говорил тебе, что Пастерн – катастрофа. Тебе следовало прислушаться.       – Но... – Бену нужно было подумать, но он чувствовал себя так, словно его ударили в живот.       Он ожидал, что все пройдет плохо, несправедливый и предвзятый суд для полицейского, замешанного в убийствах своих товарищей, продажного копа...       Он раньше думал, что срок, который он уже отсидел, был тяжелым. Ему повезет, если он выживет после второго.       – И это и есть правосудие? – выдавил он.       – Твоего рода, – сказал Дэй. – Как ты указал мне, ты не в моей юрисдикции. Я действительно пытался тебе помочь.       – Оставь это, Стив, – миссис Голд с некоторым усилием встала. – Давай подготовим его. Я пришлю кого-нибудь с наручниками.       Она вразвалку вышла. Бен тяжело сел, обхватив голову руками. Он задумался, принесет ли хоть какую-то пользу требование предоставить ему адвоката. Как будто он мог себе его позволить.       – Вы же знаете, что это неправильно.       – Да, знаю, – голос Дэя звучал почти сочувственно. – Но, если мы не сможем выдать им Пастерна, они обойдутся тобой, вот и все. На твоем месте, я бы перестал жертвовать собой ради него, – он на удивление пристально посмотрел на Бена. – Правда, Спенсер. Не жертвуй собой ради него снова.       Как будто у него был такой шанс. Бен понятия не имел, какой срок его может ожидать, но мстительный судья, решивший объявить его соучастником убийства, мог отправить его за решетку на столько лет, сколько он не проживет.       Уотерфорд вошел через несколько минут. Лицо у него было бледное и потное, и Бен задумался, о чем же именно «переговорил» с ним Дэй. Он бросил на Бена взгляд, полный крайней неприязни, и протянул Дэю веревку.       – Мы не можем позволить себе наручники? – поинтересовался Дэй.       – На складе их нет, сэр, – пробормотал Уотерфорд. – В любом случае, он не практик.       – Ну что ж. Пожалуйста, Спенсер, встань и вытяни руки перед собой. Или я заставлю тебя, – добавил он беззлобно, когда Бен не встал сразу. – Я бы предпочел этого не делать.       Бен встал, глубоко дыша, и позволил Дэю связать себе запястья, что тот сделал с удивительной ловкостью. Дэй проводил его до главного входа, где ждали трое констеблей. Никто из них не встретился с ним взглядом, их остекленевшие лица выражали презрение.       – Заключенный Спенсер, – сказал Дэй. – Вы везете его на Кэннон-стрит, да?       – Совершенно верно, сэр. Вы намерены приехать, сэр? – в вопросе констебля прозвучала явная нотка враждебности.       – Нет, он не практик. Я уверен, вы справитесь. Вперед, – Дэй повернулся, не попрощавшись, и пошел обратно внутрь, когда большие руки сомкнулись на плечах Бена.       – Верно, дорогуша, – резкий голос, горячее дыхание совсем рядом с ухом Бена. – Тащи свою задницу в экипаж. Тут пара ребят в участке хотят перекинуться парой слов с тобой.       До Кэннон-стрит было недалеко. Бен уставился в пол, не желая раздражать своих охранников, встречаясь с ними взглядом, или давать им повод назвать его агрессивным. Он многому научился. Он чувствовал тошнотворное предвкушение того, что должно было произойти.       Черт, черт, черт. Почему он закричал? Сейчас здесь мог быть Джона, а не он. Джона, который бросил его первым...       Но, в конце концов, вряд ли имело значение, что чувствовал Джона, сколько там было лжи. Джона предал его, и Бен предал его в ответ, но когда-то они любили друг друга, и Бен понесет это наказание в память об этом, потому что ему больше ничего не оставалось делать.       От этого не становилось легче переносить перспективу того, что надвигалось.       Кэб остановился. Один из констеблей высунул голову в окно и с хмурым видом втянул ее обратно.       – Какие-то беспорядки возле участка. Похоже, ничего серьезного. Пошли.       Они вышли из экипажа, полицейские за и перед Беном, чтобы убедиться, что у него не будет возможности сбежать. Он глубоко вдохнул затхлый воздух, пока мог, и огляделся по сторонам. Кэннон-стрит была оживленной: туда-сюда сновали кэбы, толпились быстро шагающие офисные работники, цветочницы и разносчики, рекламирующие свой товар. Он мог видеть суматоху перед ступеньками, ведущими к выходу из участка. Тачка с рассыпанной селедкой, влажно мерцающими серебряными кучками валяющейся на булыжниках, тачка с яблоками, брошенная на улице, и пара разъяренных посетителей кафе, выкрикивающих замысловатые оскорбления друг другу в лицо, на которых смотрела большая и благодарная толпа, пока полицейский пытался их успокоить.       – Ладно, давай уведем его, – решил один из охранников Бена, затем издал яростный крик, когда из толпы вылетела рыба и ударила его в широкую грудь. Из толпы донесся пронзительный детский смех. – Эй! Не смей… – полетело еще больше рыбы. – Эй! Прекращай!       Другой полицейский гневно взревел, и внезапно показалось, что вся более молодая часть толпы решила, что им необходим рыбный бой. Полетела килька. Торговец рыбой протестующе вскрикнул и бросился на ребенка.       Вниз полетел камешек, пролетев чуть мимо головы Бена, и застучал по тротуару у его ног. Он инстинктивно поднял глаза, когда упал еще один камень. Какой проклятый дурак?.. Бен запрокинул голову и увидел на фоне неба темный силуэт человека, сгорбившегося, как большая черная птица, на крыше полицейского участка.       Джона наклонился вперед, над водосточным желобом, под таким углом, что у Бена свело живот. Он поманил его к себе и сделал руками движение, имитируя шаги, которое, как понял Бен, означало подъем по лестнице. Он растерянно уставился на него, затем понял, что имел в виду Джона.       С каждой стороны от него стояло по констеблю, но их хватка ослабла, когда они наблюдали за хаосом перед участком. Если он скажет им, что Джона, истинный соучастник убийства, был на крыше...       Они его не поймают. Джона ускользнет, а Бен докажет, что он на правильной стороне, вернет себе небольшую часть своей репутации. Однако Джона увидит, как он это делает, услышит его, и он убежит и никогда не оглянется назад.       И так было бы лучше для них обоих. Джона был настоящей катастрофой, как и назвал его Дэй. Он должен это сделать. Все остальное было безумием.       Бен уставился вверх. Джона сделал быстрый и настойчивый жест.       Дэй сказал ему, чтобы он больше не жертвовал собой ради Джоны. Дэй, который выглядел так, словно хотел помочь. На самом деле, Дэй предупредил его...       – О нет, – пробормотал Бен себе под нос и бросился вперед.       Он понятия не имел, как это сделать, но поднял ногу, как будто поднимался по воображаемой лестнице, и почувствовал, как под его ступней формируется упругая опора, а затем он начал отчаянно карабкаться по огромным длинным ступеням, боясь упасть, или что рука, сомкнется вокруг его лодыжки, под яростные крики, раздающиеся внизу. В отчаянии и ужасе он вскарабкался по воздуху на крышу, где Джона скорчился так, что побелели костяшки пальцев. Джона схватил его, и Бен бросился на черепицу и выкрикнул:       – Ловушка!       Джона рывком поставил Бена на ноги и выругался, когда пуля отскочила от свинцового желоба.       – Черт возьми! Погнали.       Бен дернул связанными руками, и Джона выхватил нож, который одним ударом перерезал веревку. Он схватил Бена за руку, и они вскарабкались по крыше, перелезли через гребень…       Маленькая фигурка с визгом банши бросилась на Джону.       Он отпустил руку Бена и прыгнул вверх, просто уклоняясь от атаки. Дженни Сейнт пронеслась мимо, перекатываясь и переворачиваясь, как цирковая акробатка, и подпрыгнула вверх, когда Джона обрушился на нее с воздуха ногами вперед. Они сильно столкнулись, Сейнт пустила Джону кувырком, даже когда он приземлился на нее, от удара у обоих перехватило дыхание.       Бен, лишенный руки Джоны и магической силы, которая поддерживала его на ногах, отчаянно пытался сохранить равновесие и упал набок, ухватившись рукой за конек крыши. Черепица, за которую он держался, сдвинулась и подалась, и он схватился за другую, замирая от ужаса. Эта выдержала, и он подтянулся, чтобы понадежнее ухватиться за трубу, наблюдая за ветроходами, когда они оба, пошатываясь, поднялись на ноги.       Сейнт была готова к действию первой. Она нанесла удар ногой с разворота, который больше походил на балет, чем на бой, но он со страшной силой попал Джоне в грудь, когда тот поднимался. Он споткнулся и снова упал. Она издала торжествующий вопль, прыгнув на него, и Бен, все еще цепляясь за трубу, другой рукой оторвал незакрепленную черепицу и швырнул в нее.       Удар пришелся ей прямо в висок. Бен на долю секунды испытал острое удовлетворение, прежде чем с внезапным ужасом осознал, что напал на молодую женщину и представителя закона. Она отшатнулась в сторону, пошатываясь, схватившись за голову, споткнулась о водосточный желоб и с криком упала с крыши.       – Блядь, блядь, блядь, –Джона вернулся к Бену, схватив его за руку. – Нас пришьют. Беги, – он потянул его за собой к краю крыши. – Ты первый, вперед, поторопись.       Бен выскочил с крыши, сделал три больших шага и услышал залп выстрелов. Он остановился, инстинкт сработал намного раньше мозга, и воздух ушел у него из-под ног. Джона что-то закричал, и что-то сильно толкнуло его потерявшую опору ногу, но Бен уже не бежал, он падал и, в отличие от Джоны, не мог развернуться в воздухе.       Что-то врезалось ему между лопаток, толкнув вперед, к кирпичной стене, которая была перед ним, как раз в тот момент, когда еще один выстрел прогремел прямо мимо него. Под ногами возникло упругое ощущение, удерживающее его на ногах, пока он цеплялся за кирпич, затем над ним раздался глухой звук, когда Джона ударился о крышу и повис, вытянув руку, примерно в трех футах от головы Бена.       – Прыгай! – крикнул Джона.       Раздались новые выстрелы. Снизу донеслись крики. Бен уперся в пустой воздух и подтянулся вверх. Он почувствовал, как чья-то рука схватила его, и Джона каким-то образом поднял его.       – Беги, – выдохнул Джона, когда Бен перекатился через желоб на черепицу. – Давай. Держись подальше от краев.       Больше всего на свете Бен хотел держаться подальше от краев. Там, внизу, были люди с оружием и, вероятно, практики, и у него заныли лопатки в предвкушении того, что мисс Сейнт поднимется в небо, как мстительный ангел-кокни. Джона продолжал оборачиваться на бегу, очевидно, испытывая тот же страх. Однако теперь они были на длинной цепочке террас, дом к дому, и их не было видно людям на земле. Джона направил Бена через просвет к другому, более низкому ряду зданий, более старых, прогнивших от сырости близлежащей Темзы, и они поскальзывались, скользили и спотыкались друг о друга, а огромный купол собора Святого Павла возвышался над городским пейзажем, который был перед ними.       Они бегали, прыгали и уходили по ветру, пока собор не остался далеко позади, пока, наконец, привыкшие к тюрьме ноги Бена, слишком долго не касавшиеся поля для регби, не начали протестующе кричать.       – Передохни, – выдохнул Джона.       Он потянул Бена за собой, устраиваясь поудобнее в промежутке между причудливой рощицей каминных труб, и уткнулся головой в колени, пока Бен пытался наполнить легкие соленым, затхлым воздухом.       Наконец Бен, задыхаясь, спросил:       – Мы оторвались от них?       – Мы оторвались от Сейнт. Что, я думаю, означает, что она поранилась, потому что эта девица быстрая. И если нас обвинят в этом, то у нас будет гораздо больше проблем. Намного.       – Это вряд ли возможно, – сумел возразить Бен. У него перед глазами поплыли черные точки.       – Это всегда возможно, – сказал Джона. – У нее ужасающие друзья. О, черт возьми. Надеюсь, она не умерла.       Эта мысль занимала и Бена.       – Она ветроходка. Конечно...       – Нет, я могу пораниться, упав с чего-нибудь, так же легко, как и любой другой человек, если не поймаю себя в падении. Но она сильная, она могла и уцелеть. О Господи, – Джона со стоном откинул голову назад. – Кажется, я действительно все запутываю. Я понятия не имел, что там будут юстициарии.       – Я был приманкой. Дэй более или менее сказал мне об этом. Они знали, что ты придешь за мной.       – Они? – спросил Джона, а затем нерешительно добавил. – А ты?       Бен попытался выровнять дыхание, вдыхая и выдыхая.       – Куда мы идем? – спросил он через мгновение и вздрогнул, осознав, что сказал. Это прозвучало так естественно. – То есть... нам стоит разделиться?       – Нет. Не стоит, – Джона посмотрел Бену в глаза своими, ярко-голубыми, и Бен слегка кивнул, потому что мысль о том, чтобы бежать от возмездия в одиночку в этом огромном, недружелюбном городе, не привлекала его. В этом, без сомнения, и заключалась причина.       – Эм... Я не знаю, – сказал Джона, возвращаясь к своему вопросу. – Я думаю, нам следует уехать из Лондона как можно скорее, я имею в виду, когда ты восстановишь дыхание. Куда... Они могут ждать, что мы отправимся на север, в Хартфордшир или Манчестер. Возвращаться на восток плохая идея. На юг или запад, туда, где у тебя нет никаких связей, как считаешь? – он пожал плечами под взглядом Бена. – Если мы не будем иметь определенного пункта назначения, они не смогут его угадать. Выбери любой.       – На юго-запад.       – Рединг? Глостер? Может быть, Эксетер? Почему бы и нет. Тогда это поезд с Паддингтона.       – У меня за душой нет ни гроша, – осознание этого сильно поразило Бена. – Моя одежда, все остальное, это все осталось в ночлежке...       – Тогда оно пропало. Полиция будет очень раздражена нашим побегом, знаешь ли, а юстициарии еще хуже. Мы не можем вернуться.       – Нет, но… – деньги на билет. Какую-нибудь одежду. Еду.       – Я разберусь с деньгами, – сказал Джона. – У меня есть способы.       – Мне не нужны твои деньги, – слова вырвались у Бена непроизвольно, выдав негодование последних пяти месяцев.       Глаза Джоны расширились.       – Я не предлагал... О боже, Бен, я втянул тебя в это, не мог бы ты, пожалуйста, позволить мне попытаться вытащить тебя?       – В прошлый раз ты этого не сделал, – голос Бена сорвался.       – Нет, – сказал Джона. – У меня были причины для этого, но... позже?       Позже ему не подходило. Бен хотел знать сейчас, прямо сейчас, почему Джона так безжалостно бросил его пять месяцев назад. Почему за все это время не было ни одной попытки установить контакт. Почему его не было у тюремных ворот, ожидающего освобождения Бена, как верила какая-то крошечная, презренная часть его души, пока отсутствие Джоны не раздавило его.       С другой стороны, они скрывались от закона.       – Позже, – согласился он. – Но мне нужно знать, Джона. Мне нужно понять.       – Все, я обещаю. Как только мы сядем в поезд.