Галка

      Бен сошел с поезда, не глядя ни вперед, ни назад. Он сунул контролеру свой билет, вслепую выбрался в незнакомый город и, не имея ни малейшего представления, куда идти и что теперь делать, побрел пешком. Большими шагами, двигаясь не задумываясь, пытаясь опередить бурю воспоминаний, и несчастий, и желаний, которая бушевала в нем, и терпя неудачу.       Через некоторое время, он не был, сколько прошло, он остановился передохнуть. Он понял, что был голоден. Надо было что-нибудь съесть в поезде…       Именно тогда Бен понял, что у него совершенно нет денег.       У Джоны были украденные деньги и еда, которую они не ели. В карманах у Бена ничего не было – для верности он обыскал их, надеясь найти несколько пенни, но они были пусты. Ему нечего было продать, он заложил свои часы несколько месяцев назад. Он никого не знал в этом городе. Поезд давно ушел. Он был один.       Бен стоял, тупо уставившись в пустоту, пытаясь понять, что он с собой сделал, и придумать, что теперь делать. Можно было пойти в работный дом, где он мог бы попросить выделить ему место, но это было последнее отчаянное средство. Он был трудоспособен, все еще силен. Конечно, он мог бы найти работу.       На углу улицы стоял полицейский. Бен собрался с духом, противостоя чувству стыда, вызванному безденежьем, и подошел к нему.       – Прошу прощения, констебль. Я ищу работу. Не могли бы вы сказать мне...       – Не попрошайничай и не выпрашивай, – констебль скрестил руки на груди.       – Я не попрошайничаю, – сказал Бен как можно ровнее. – Я хочу работать, и я не знаю этот город. Если вы можете сказать мне, куда идти...       – Я же сказал, никакого попрошайничества, – это был крупный мужчина, и он склонился над Беном с деловитым видом, разглядывая его растрепанную, грязную одежду и уродливый шрам. – Ты бродяга?       Бродяжничество было уголовным преступлением. В отсутствии дома и денег само существование Бена, ведь он был трудоспособным, делало его преступником, одним из недостойных нищих. Он хорошо это знал, в свое время он арестовал много людей именно за это.       – Я не бродяга, – упрямо сказал он. – Мне есть где остановиться. Я просто хочу найти работу.       – Что ж, лучше тебе поторопиться с этим, так ведь? – сказал ему констебль. – Потому что сейчас уже три часа, и если я увижу, что ты слоняешься без дела после наступления темноты...       Он многозначительно посмотрел на Бена, выпрямился и снова начал бездельничать, стоя на углу улицы.       Руки Бена дрожали, когда он уходил. Ему хотелось бы верить, что лишь этот человек был хамом, но он сомневался в этом. Церковные приходы финансировали работные дома, и они четко давали понять местным властям свою позицию. Это не был город сочувствующих людей.       Он искал. Он делал все, что мог, спрашивая о любом подходящем месте со все большей и большей настойчивостью, но было уже слишком поздно, а он был грязным и небритым после ночи и побега по крышам. Пять отказов превратились в десять, потом в двадцать. Его голос звучал все более и более отчаянно, поскольку голод грыз все больнее, а его нужда отталкивала любого, кто мог бы помочь. В городе было достаточно мужчин, желающих работать, не было смысла доверять отчаявшемуся человеку.       Несколько долгих, унизительных часов спустя Бен стоял на городском мосту с желудком таким же пустым, как и его сердце, и смотрел в темную воду внизу.       В лучшем случае это была бы холодная и голодная ночь. Под мостом не было нищих, сбившихся в кучу, что, вероятно, означало, что его бы либо прогнали, либо арестовали, либо избили, если бы он попытался там уснуть. Им было куда пойти, попрошайки есть везде. Но Бен понятия не имел, где они, куда пойти, чтобы найти безопасное место для ночлега, как попросить. Он понятия не имел, что будет делать завтра.       Ледяной ветер пронизывал его тонкое пальто. Под ним речная вода была быстрой, мутной, сметая все на своем пути. Она так же быстро унесла бы прочь и его.       Во всем этом он виноват сам. Каждый выбор, каждое действие и реакция, каждое решение относительно Джоны привели его в это место, и хуже всего было то, что все, о чем он мог думать, было лицо Джоны, когда он выходил из купе, и потерянное, покинутое выражение в его глазах.       Он пожалел, что не извинился, не поступил порядочно. Ему следовало попрощаться.       Ветер трепал его волосы. Бен оперся руками о холодное железо перил, склонил голову и попытался найти в себе силы для последнего шага.       Глубокий голос прорезал тишину.       – Эй! Ты. Стой.       Бен поднял глаза с легким любопытством и увидел констебля, которого встретил раньше, и еще одного полицейского рядом с ним. Они поспешили к нему с фонарями в руках. Возможно, они думали, что он может убежать. Этого не произойдет. Он повернулся и уставился на реку, слишком усталый, чтобы думать о чем-то еще.       – Эй, – повторил констебль. – Как тебя зовут?       Боже, неужели ему действительно придется пройти через это?       – Спенсер.       – Спенсер? – голос констебля выдавал нетерпение. Он поднял фонарь, осветив лицо Бена, характерный шрам. – Бенедикт Спенсер. Верно же?       Конечно, устало подумал Бен сквозь поселившуюся в мыслях серость. Конечно, юстициарии каким-то образом выследили их до Паддингтона и дальше. Люди, несомненно, запомнили мужчину со шрамом и второго с седой прядью в волосах. Управление отправило телеграммы на станции по пути следования. Конечно, так оно и было. Конечно, Бен не смог бы избежать последствий своих поступков. Никто и никогда не мог.       – Да, – сказал он уныло. – Это я.       – Говорил же я тебе? – удовлетворенно обратился констебль к своему коллеге. – Я же сказал тебе, что видел его, и теперь он у нас в руках. Это добавит мне очков. Хорошо, Спенсер. Ты пойдешь с нами, солнышко. Не доставляй проблем, понятно?       Бен не мог собраться с силами, чтобы пошевелиться. Это не имело значения, они все равно заберут его. Камера, поезд, обратно к мстительным ребятам из Управления или к юстициариям. Он смутно задумался, словно решая логическую задачу, сможет ли он перепрыгнуть через перила и прыгнуть, но в нем не осталось никакого сопротивления.       – Я сказал, иди с нами. Прямо сейчас, – здоровяк явно давал понять свое угрозой: или Бен подчинится, или его заставят.       Его рука крепко сжала предплечье Бена и грубо дернула.       – Тебе правда не стоит этого делать, – сказал Джона.       Глаза Бена резко распахнулись. Он обернулся, не веря себе, но он действительно был в нескольких ярдах от него: Джона, ветер трепал его неубранные волосы.       Он не смотрел на Бена. Его внимание было приковано к двум констеблям, и Бен никогда не видел его таким, как сейчас. В нем была ярость, дикий гнев на лице, он дрожал от готовности нанести удар.       Это был тот самый Джона Пастерн, который лгал, воровал и посылал других на смерть. Это был Джона, который был готов драться.       – Нет необходимости вмешиваться, сэр, – начал второй полицейский, но первый задержал дыхание, уставившись на пеструю шевелюру Джоны.       Он толкнул говорившего локтем, сказал как можно тише:       – Это тот, другой, – и откашлялся.       – Думаю, вам обоим лучше пойти с нами.       – Правда? – спросил Джона с такой искренностью в широко раскрытых глазах, что у Бена по коже побежали мурашки. Он сделал один легкий, почти танцующий шаг вперед, его тело напряглось от едва сдерживаемой силы. – Ты думаешь, так будет лучше? Как мило с твоей стороны, что ты думаешь о нас. Ты прелесть.       – Джона, – позвал Бен. – Не причиняй им вреда.       – Стоит ли? – оскалился Джона. – Стоит ли мне это делать?       – Я серьезно. Не смей.       Второй полицейский отступил на шаг. Бен не винил его.       – А теперь послушай, ты...       – Отпусти его.       Хватка полицейского на руке Бена усилилась. Он начал:       – Этот человек арестован, – и Джона пошевелился.       Он прыгнул не как боец, замахивающийся ножом или наносящий удар, а как акробат, оттолкнувшись от воздуха, повернувшись и нанеся удар ногой в ботинке прямо в лицо мужчине, так сильно, что Бен услышал хруст хрящей. Здоровенный полицейский, пошатываясь, начал заваливаться назад, в шоке отпустив Бена. Второй с панической отвагой бросился вперед, и Джона перепрыгнул прямо через макушку шестифутового мужчины, зашел с другой стороны, всадил ему между ног и толкнул его прямо на лежащего коллегу. Пока двое полицейских пытались подняться на ноги, Джона навис над ними, похлопав каждого по шее.       – Послушайте меня, – глаза Джоны горели синим в залитой лунным светом темноте, его голос звучал дико. – Вы не знаете, кто мы. Вы не знаете, что здесь произошло. Вы не искали ни его, ни меня. Вы только знаете, что... вам нужно бежать. Вам нужно бежать прямо сейчас, потому что на этом мосту есть что-то, что иначе разорвет вас на части. Ваши худшие кошмары, ждут вас прямо здесь, придут за вами, если вы не сбежите сейчас. Бегом!       Констебли не выдержали, вскочили на ноги, всхлипывая от страха, и побежали, стуча сапогами по мосту. Бен уставился им вслед, потом снова на Джону. Он наблюдал за убегающими полицейскими с поразительно мрачным лицом. Двуцветные пряди его волос, похожие на перья сороки, мерцали в лунном свете, белая на черном фоне. Бену всегда нравилась подвижность его лица, яркость его эмоций, даже когда быстрое перескакивание Джоны с мысли на мысль доводило его до смеха. Теперь он увидел незнакомца, спокойного, целеустремленного и безжалостного, обладающего силами, которых он не понимал, и испугался.       – Эм, – выдавил он.       Джона с беспокойством огляделся, и его неумолимый взгляд исчез, как будто его никогда и не было.       – С тобой все в порядке?       – Почему ты здесь? – выпалил Бен.       – Ты ушел. Ты ушел и оставил меня одного – нас обоих – а я отъехал примерно на три мили от Рединга и решил, что мне все равно, – Джона шагнул ближе. – Мне все равно, любишь ли ты меня сейчас или никогда больше не полюбишь. Я не собираюсь оставлять тебя одного, вот и все. Давай просто поедем куда-нибудь, – это была мольба. – В половине десятого поезд отправляется на запад. Мы проберемся на него и поедем туда, куда он нас привезет, а оттуда отправимся куда-нибудь еще, и остановимся, когда зайдем так далеко, как сможем. И я обещаю, что не жду, что ты простишь меня или что-то еще. Но я так устал не быть с тобой. Пойдем со мной. Пожалуйста?       – Мы не подходим друг другу, – повторил Бен, в основном себе.       Он знал, что должен держаться за это, хотя больше не был уверен, почему и что это значит.       – Возможно, и нет, – сказал Джона. – Но порознь у нас тоже ничего не выходит.       – Я не знаю. Я ничего не знаю, – внезапно Бен почувствовал, что едва может стоять. Он откинулся назад, опираясь на парапет. – Я… О Боже, я так устал. Я не знаю, что делать.       Затем Джона оказался перед ним, потянув Бена вперед, и он уронил голову на сильное плечо, потому что больше не мог ее держать.       – Тогда иди со мной, пока не узнаешь. Ты можешь передумать, когда будешь готов, но сейчас, – его руки сжали предплечья Бена, поддерживая его изо всех сил, потому что изнеможение и отчаяние высосали все силы Бена, и он отчаянно старался сдержать слабые, безнадежные слезы. – Господи Иисусе, Бен, мой Бен, что случилось? Что они с тобой сделали? Давай, любимый. Со мной. Мы пойдем вместе.