Галка

      Через два дня они были в Корнуолле.       Большую часть пути они молчали, по крайней мере, Бен. Сначала он сидел тихо и оцепенело, неспособный думать, его мозг был безнадежно затуманен замешательством, неуверенностью и накопившимися страданиями последних нескольких дней и месяцев. Джона не пытался говорить ни о них, ни о будущем, ни о чем серьезном. Он передавал Бену еду, которую тот автоматически ел, и болтал в привычной легкой манере о регби и старых сплетнях, погоде и попутчиках – бессмысленный аккомпанемент, который Бен слушал или игнорировал, когда его мысли блуждали где-то далеко. Казалось, он проспал большую часть пути на сиденьях железнодорожного вагона или жестких скамейках, не заботясь о своей безопасности, потому что, как он понял впоследствии, Джона присматривал за ним.       Затем, тем утром, когда Бен ждал на станции, Джона протянул ему глиняную кружку с чаем, и Бен проснулся.       – Хм. Спасибо, – он обхватил кружку руками, вдыхая пар, поднимавшийся в ярком, прохладном утреннем воздухе.       – Доброе утро, – Джона одарил его быстрой, потаенной улыбкой. – С возвращением.       – Я... – Бен моргнул. – Извини. У меня такое чувство, будто я проспал несколько дней.       – Да. Но не храпел. Знаешь, это одна из твоих самых привлекательных черт, ты никогда не храпишь. Редкая и драгоценная, и, – он понизил голос, хотя они были одни на платформе, – к сожалению, недооцененная в партнерах по постели. Не то чтобы я подразумевал, что это твое лучшее качество в этой области, просто я это очень ценю.       – Идиот, – Бен спрятался за чашкой, не уверенный в собственной реакции.       Джона не брился уже пару дней, и зарождающаяся черная борода придавала ему вид, который Бен мог назвать только пиратским. «Он бы неплохо смотрелся с хорошо подстриженной бородой», – подумал Бен, а затем представил себе прикосновение этих жестких волос к своей коже, оттенок грубости, который они придали бы поцелую.       Он так долго пребывал в смятении, пока не наступил этот странный период безмятежности и сна. Теперь он чувствовал себя бодрым и настороженным, а вместе с тем болезненно осознавал присутствие Джоны. Его смеющиеся глаза, и его рот, созданный для поцелуев, и жизнь, которая текла в нем, всегда такая яркая и насыщенная, и та гибкая сила, которая могла опрокинуть Бена на спину...       Он сделал обжигающий глоток чая.       – Где мы находимся?       Оказалось, что поезда доставили их в Эксетер, а оттуда в Лискерд, где они ждали поезда до места под названием Лу.       – Я сказал, что мы уедем так далеко, как сможем, вот и все, – сказал Джона. – Я думаю, после этого мы пойдем пешком или, возможно, поедем верхом на корове.       Крошечный паровозик тащил два вагона по прибрежному маршруту в Лу, по крутым склонам и через густой лес. У Лу извозчик взял пенни, чтобы отвезти их по узкой, тряской и извилистой дороге дальше, на следующие утесы, мимо Польперро. Они выпрыгнули из повозки на перекрестке, где извозчик должен был отправиться вглубь осторова, и узкая морская дорога привела их в крошечную рыбацкую деревушку. Она была видна издалека – коттеджи, выстроившиеся вдоль крутого склона глубокой расщелины в береговой линии.       – Там ток Пеллор, – предупредил их извозчик. Его речь была такой невнятной, что трудно было разобрать слова. – Ничо там делать.       – Звучит идеально, – заверил его Джона.       Они молча шли по дороге. Воздух был солоноватым, насыщенным ароматами тимьяна и утесника.       – Что мы будем делать в рыбацкой деревне? – наконец спросил Бен.       Джона пожал плечами.       – Рыбачить?       – Ты знаешь, как это делается?       – Нет. Ты думаешь, это сложно?       – Чрезвычайно, я бы сказал, – Бен никогда раньше не был в Корнуолле, фактически, никогда не видел моря. Он весь день наблюдал за перемещающейся голубой искоркой, когда только мог, зачарованный и немного встревоженный. Он не совсем понимал, насколько она велика. – Полагаю, людям здесь приходится много работать.       – Я могу усердно работать, – сказал Джона, отвечая на невысказанный вопрос. – По крайней мере, я думаю, что смогу. Никогда не приходилось.       Долгое путешествие, к сожалению, истощило их украденные средства, так что вскоре возникла необходимость найти какую-нибудь работу. Они оба были в дорожной грязи, без багажа, у них не было ничего, кроме кармана, полного монет, и одежды, в которую они были одеты. Но море сверкало в глазах Бена, воздух был таким же чистым и пьянящим, как джин, и Джона был с ним, плечом к плечу, шаг за шагом. В этот момент они были свободны.       Солнце уже стояло низко над морем, прокладывая длинную золотую дорожку по волнам.       – Скоро нам следует подумать о месте для ночлега, – заметил Джона. – Там есть гостиница.       Это было большое здание, больше, чем можно было ожидать в таком отдаленном месте, расположенное на вершине утеса, где начиналась извилистая дорога, ведущая к Пеллор. Побелка была в пятнах от песка и соли, а серая шиферная крыша в беспорядке. Выцветшая вывеска гласила: «Зеленый Человек».       – Давай сначала заглянем в деревню, – предложил Бен. – Посмотрим, где мы находимся и хотим ли остаться здесь.       Долго смотреть им не пришлось. Пеллор представлял собой небольшое скопление домишек, теснящихся, чтобы защититься от морских ветров, по крутой узкой долине к длинной каменной набережной, которая выдавалась в море за черными громадами скал. У причала были пришвартованы лодки с красными парусами, и люди в синих свитерах, в тяжелых ботинках, сгорбив спины, передвигались среди груд мокрых и вонючих сеток. Камень под ногами блестел от сырости и рыбьей чешуи. Краб лежал брюхом кверху, широко раскинув лапы. Джона сделал шаг вперед, чтобы осмотреть его, и испуганно отскочил назад, когда чайка с безумными глазами, хлопая крыльями, устремилась вниз, чтобы забрать себе сокровище.       Ни за что на свете, Джоне было здесь не место. О чем они думали?       И работы тоже не было. Это была рыбацкая деревушка, вот и все, которая сама себя обеспечивала, и никому не были нужны двое безродных, оборванных, невежественных лондонцев. Некоторое время они ходили вокруг да около, привлекая к себе слишком много внимания, а когда наступили сумерки, вернулись на дорогу.       – Это не сработает, – сказал Бен.       – Здесь – нет, – согласился Джона. – Просто мы ушли слишком далеко, вот и все. Нам нужен город. Давай останемся здесь на ночь и выберем, куда отправиться завтра, – он оглянулся. – Все будет хорошо, Бен. Юстициарии не смогу оповестить все полицейские участки в каждом городе Англии. Бьюсь об заклад, они даже не захотят, они просто хотят, чтобы мы – я – уехали.       Бена это не убедило.       – А что, если Сейнт мертва?       – Я уверен, что это не так. Но если это так, то нам уже слишком поздно что-либо предпринимать. Давай. Я хочу выпить, умыться и лечь в настоящую постель.       – Можем ли мы себе это позволить? – спросил Бен. – То есть мы не можем себе этого позволить.       – Да, мы можем, – Джона говорил твердо. – Это хорошая вещь, на которую стоит потратить деньги.       – Нет, если у нас их нет.       – Не беспокойся о деньгах, Бен. Мы справимся.       – Я же говорил тебе, – сказал Бен. – Я не буду жить воровством. Больше никакого воровства.       – Да, ты говорил...       Бен схватил его за руку, разворачивая к себе.       – Я говорил серьезно. Я этого не потерплю. Если мы путешествуем вместе, или… или что бы мы ни делали, ты не можешь воровать. Я хочу, чтобы ты дал слово, что не будешь, – чего стоило его слово? – Твое слово мне.       Джона тяжело выдохнул.       – Я не понимаю, почему... Ну, очевидно, я понимаю, но Боже, Бен, разве сейчас время для угрызений совести?       Это было как раз то время, когда широкий и легкий путь манил так заманчиво.       – Да. Мы найдем что-нибудь другое.       – Как ты делал в Рединге? Конечно, если нам понадобится...       – Дело не в нужде. Все нуждаются. Ты не можешь нарушать закон, потому что тебе нужно.       – Мы так и делали, месяцами.       – Это... – это другое, хотел сказать Бен, но промолчал. – Хорошо, да, но это никому больше не причинило вреда. Дело в том, что я не буду жить воровством и не хочу, чтобы ты был вором.       – О, – Джона выглядел пораженным. – О. Я не думал об этом с такой точки зрения. Э-э... – он бросил на Бена почти застенчивый взгляд. – Если это имеет для тебя значение...       – Да.       Джона склонил голову набок.       – Хорошо. Больше никакого воровства.       – Я серьезно, Джона. Мне нужно твое слово.       Джона весело улыбнулся ему.       – Хорошо. Даю тебе слово, – он совершенно не звучал серьезно, и Бен собирался возразить, когда Джона махнул рукой. – В любом случае, ты, несомненно, прав. Мы достаточно легко найдем что-нибудь другое.       – А мы сможем?       – Пффф. Я уже много раз этим занимался...       – Скрывался от закона?       – Жил с пустыми карманами и без места, где можно переночевать. Фокус в том, чтобы не утяжелять себя. Проживи сегодняшний день как можно лучше и не беспокойся о завтрашнем дне.       – Продолжай бежать, или ты упадешь?       – Именно, – Джона удовлетворенно кивнул.       Бен остановился и уставился ему в спину, когда тот трусцой поднимался на холм, раздумывая, как сказать: Ты же понимаешь, что именно этак ты и втянул нас в эту совершенно отвратительную заварушку?       «Зеленый Человек» был в тени, когда они снова поднялись на крутой холм. В маленьких окошках мерцал свет. Бен толкнул толстую, выкрашенную в черный цвет дверь, и они вошли.       Это была очень старая гостиница. Пол был из грубого и неровного камня. Огонь в огромном очаге сильно дымил, не разгораясь должным образом, что объясняло закоптившиеся балки на потолке и стены. Довольно мрачного вида хозяйка с морщинистым от усталости лицом обернулась, когда они подошли к барной стойке, и окинула их неопрятный вид удивленным взглядом, который быстро сменился недоверием. Они были пыльными, мятыми, и ни один из них не брился несколько дней. Темная щетина Джоны была на пути к респектабельной бороде, Бен выглядел как бродяга, кем он и был.       Джона просиял ей широкой, невинной улыбкой, которая заставила ее губы изогнуться в инстинктивном ответе, прежде чем суровое выражение лица вернулось.       – Могу я вам чем-нибудь помочь?       – У нас отчаянно пересохло в горле, – заверил ее Джона, улыбаясь еще шире. – Две пинты эля, пожалуйста?       С этими словами он вытащил монеты, и женщина слегка расслабилась и пошла их обслужить. Джона болтал с ней, пока она разливала пиво, как обычно, расспрашивая о всяких пустяках, и она согласилась, что да, она могла бы приготовить им что-нибудь поесть.       – Мы не очень много готовим, – сказала она. – В этом нет особой необходимости.       – Не слишком оживленная дорога? – спросил Бен после долгого и желанного глотка пива.       Она коротко рассмеялась.       – Здесь? Нет.       Бен хотел спросить, как они в таком случае справляются, но решил, что это было бы бестактно. Девушка лет семнадцати, с такими же острыми скулами, как у хозяйки, но смягченными молодостью, вошла с охапкой поленьев, которая казалась слишком тяжелой для нее.       – Все из-за ремонта, – сказала хозяйка со вздохом. – Это большой дом. Раньше здесь был постоялый двор, но теперь эти железные дороги.       Она говорила так, словно это все объясняло.       – Вы по-прежнему принимаете путешественников? – спросил Джона. – Мы устали. О, и я не знаю, может быть, нам придется уйти пораньше, так что могу я заплатить вам сейчас?       Наличные, очевидно, успокоили хотя бы хозяйку, если не Бена, но она поморщилась, переводя взгляд с одного на другого.       – У нас есть только одна комната, пригодная для использования, и в ней большая кровать. Она хорошо подходит для двоих, если вы не против поделиться. Я знаю, это старомодно, но зато так теплее.       – Нам все замечательно подходит, – заверил ее Джона. – Честно говоря, будет чудесно. И не надо ворчать, Бен, я уверен, нам будет вполне комфортно.       Бен открыл рот от этого беспочвенного обвинения и закрыл его, когда осознал, что делает Джона. Мысль о том, чтобы разделить постель с Джоной, была... слишком сложной, чтобы разбираться с ней сейчас. Но предложение хозяйки было обычным делом для старых гостиниц, и никто не стал бы задавать неприятных вопросов.       Не то чтобы что-то должно было произойти. Абсолютно нет.       – Бетани, грелку в спальню, – приказала хозяйка своей дочери и вернулась к болтовне с Джоной.       Бен не мог слушать. Он не был уверен, почему Джона, казалось, так заинтересовался ею. Может быть, дело было просто в том, что его интересовало все, его ум, как галка, быстро хватал какую-то мысль, чтобы потом так же быстро ее отбросить. Бена это не касалось.       Он сопровождал Джону в похожем на сон тумане полного изнеможения, которое овладело им с той ситуации на мосту в Рединге. Он едва был способен думать о настоящем, не говоря уже о том, чтобы вспоминать прошлое или планировать будущее. Проснувшись, снова почувствовав себя самим собой, он вспомнил все, о чем не думал в течение двух дней, и ему очень не хватало состояния оцепенения.       Они снова собирались делить постель. Он отогнал эту соблазнительную мысль. Она не хотела уходить. Но это было необходимо, потому что это напомнило ему об их последней встрече, заставив его вспотеть, но не от желания.       Он не заставлял себя смотреть в лицо той ужасной, постыдной ночи у Рансимена с тех пор, как это случилось. Невозможное спасение, хождение по ветру, да, но не то, что он хотел сделать с Джоной. То, к чему он был так близок. Что он сделал в ненависти и гневе с человеком, который любил его все это время, как бы плохо все ни обернулось. Эта мысль вызывала у него отвращение и стыд настолько, что его разум отвергал ее. Бен, который мог это сделать, теперь казался сумасшедшим.       Безумец с его лицом. Как мог Джона простить это? Как мог Бен?       Он не имел права прикасаться к Джоне, даже если бы захотел. Этот факт позволил ему отбросить вопрос о том, хотел ли он.       Он сидел молча, пил пинту эля, потом еще одну, ел, не чувствуя вкуса, позволяя болтовне Джоны и более сдержанным ответам хозяйки захлестнуть его. Вошли еще несколько мужчин, и она отошла, чтобы обслужить их, оставив Джону сидеть с ним в тишине. Наконец с напитками было покончено. Джона многозначительно кивнул, и они вместе направились в спальню, которую им предстояло делить.       Мужчины во все времена делили постели. Краснеть было не за что.       Комната находилась в задней части гостиницы, на первом этаже. Она была приличных размеров, но очень простой. Грубо выбеленные каменные стены были слегка пожелтевшими от пыли или времени, из них торчала пара огромных черных железных задвижек. В углу возвышался огромный шкаф из темного дерева. Пол был выложен каменными плитами, зимой, вероятно, холодными, в очаге не горел огонь, но на прикроватной тумбочке стояли таз и глиняный кувшин с горячей водой. Джона вскрикнул от удовольствия, увидев это.       – Слава Богу, вода, – он запер дверь. – Я отчаянно хочу стать чистым.       Таким же был и Бен, проведший несколько дней в одной и той же одежде. Он разделся не раздумывая, используя выданные тонкие полотенца, чтобы растереться с ног до головы, пока не почувствовал, как тяжесть долгого путешествия и пот от страха стекают с его кожи. Рядом с ним Джона делал то же самое, гораздо более грациозно, его покрытая темными волосками грудь влажно блестела, соски затвердели на холодном воздухе.       Бен не мог оторвать взгляда.       Джона, казалось, ничего не заметил. Он провел влажной тканью под мышками, по груди и ниже, по мускулистым бедрам, по копне черных завитков. Его член был наполовину тверд, когда споласкивал полотенце, вытирал им себя и снова споласкивал. Его кожа блестела от влаги в свете свечи.       Он не смотрел на Бена. Если бы он смотрел, если бы он просто посмотрел...       Бен стоял, беспомощно уставившись на него. Тело Джоны было таким же компактным и мускулистым, как всегда. Он выглядел таким быстрым и изящным в одежде, таким сильным обнаженным. Бен так часто закидывал ноги на эти сильные плечи...       Нет. Это было безумие.       Бен подошел к большой кровати. Это была кровать с балдахином, очевидно, когда-то снабженная занавесками, чтобы задергивать их и сохранять тепло. Они, несомненно, давно сгнили. Теперь там была только груда стеганых одеял, простыни, согретые грелкой с углем, валик и достаточно места для двоих.       Бен заполз внутрь и лег на кровать лицом к двери.       Джона задул свечи и обошел кровать с другой стороны, та прогнулась, когда он лег. Постель была очень холодной, за исключением почти болезненно горячего, слегка хрустящего на ощупь белья в том месте, где стояла грелка. Ни на одном из них не было ночной рубашки – он смутно припоминал, как Джона сделал какое-то небрежное замечание хозяйке по поводу потерянных сумок. Отсюда Бен чувствовал жар тела Джоны.       Было очень темно и очень тихо.       – Бен?       Он мог притвориться спящим. Видит Бог, он устал.       – Бен, – повторил Джона.       – Ммм.       Пауза.       – Я знаю, что все пошло не так, – голос Джоны был очень тих. – И я знаю, что ты, вероятно, все еще ненавидишь меня...       – Я не ненавижу тебя, – Бен уставился в темноту. – Раньше ненавидел. Когда я думал, что ты бросил меня, потому что не любил меня, или любил недостаточно. Я ненавидел тебя тогда, но я был неправ, и мне очень жаль, – его голос дрогнул при этих словах, но настало время произнести их вслух. – То, что я сделал в том чертовом месте...       – Не надо. Это не имеет значения.       – Имеет, – Бен выдавливал из себя слова. – Я хотел… причинить тебе боль. Я. Вот что случилось со мной, вот что это все сделало со мной. Я стал таким человеком, который...       – Который не совершает плохих поступков, даже если хочет, – быстро и резко вмешался Джона. – Ты забыл? У тебя никогда раньше не было причин хотеть сделать со мной что-то ужасное. И когда ты захотел, у тебя была веская причина, но ты не сделал этого. Послушай, я знаю, что мы много всего сделали друг другу, и даже если ты меня не ненавидишь...что ж, все уже не так, как раньше.       – Нет, – потому что то, что у них было, та золотая идиллия, было фантазией. Реальность лежала рядом с ним, ущербная, безответственная и очень теплая.       – Я просто подумал, – сказал Джона. – Не могли бы мы притвориться?       Бен замер. Он слышал собственное учащенное дыхание. Джона ощутимо напрягся.       – Притвориться?       – Или забыть. Или даже проигнорировать, но разве мы не можем не быть вором и копом, или двумя людьми, которые поступали плохо друг с другом? Только на эту ночь? Могли бы мы просто побыть Беном и Джоной в темноте? Это ничего бы не изменило и ничего не значило завтра. Обещаю, я бы и не подумал об этом. Но я скучаю по тебе, – Джона громко сглотнул. – Я скучал по тебе, когда тебя не было рядом, а теперь ты здесь, и я не могу прикоснуться к тебе, и я скучаю по тебе еще больше.       – Я тоже скучаю по тебе, – прошептал Бен.       Тело Джоны дрожало от готовности, Бен чувствовал это, но он не протянул руку, и Бен понял, что он ждет. Позволяет Бену сделать выбор. Позволяет ему решить, хочет ли он, чтобы его снова затягивало в водоворот, который разрывал его существование на части, снова и снова.       Естественно, Джона думал, что это хорошая идея. Он жил моментом, никогда не заглядывая вперед. Бен предвидел последствия, надвигающиеся со всех сторон, и большинство из них были ужасными.       Им следовало разойтись, это было очевидно. Это было бы очевидно еще несколько дней назад, если бы Бен был способен нормально мыслить. Сейчас его разум был ясен, и он видел все это. Джона никогда бы не изменился, никогда бы не стал ответственным, совершенно откровенно намереваясь снова украсть, если бы в этом возникла необходимость. Бен не мог так жить, ожидая следующей катастрофы, не после того, как любовь Джоны уже ввергла его в ад. Завтра он попрощается и уйдет, пока они не причинили друг другу еще больше боли. Это было единственное разумное решение, которое можно было сделать ради них обоих.       Но если это была последняя ночь...       Он перекатился на другой бок под тяжелым покрывалом, протянул руку и почувствовал, как все тело Джоны дернулось, когда рука Бена сомкнулась на его плече.       – Бен, – прошептал Джона, а затем он оказался в объятиях Бена, и они поцеловались.       Губы Джоны были мягкими, его борода непривычной и колючей, она царапала собственную щетину Бена. Его язык встретился с языком Бена, обводя его по кругу, ощущая вкус эля и его самого. Его руки поднялись, пробежались по волосам Бена, вызывая дрожь по коже, и Бен растворился в поцелуях, объятиях и любви.       В маленькой комнате было совершенно темно, ставни закрывали на ночь. Друг друга не было видно. Не видно ни белой пряди в волосах Джоны, ни грубого шрама на лице Бена. Никаких видимых свидетельств того, что они сделали друг с другом и с самими собой. Будто они вернулись на пять месяцев назад, когда все было невинно, и Бен позволил себе поверить, что так оно и было.       Руки Бена скользили по коже Джоны, вспоминая прикосновениями, скользя вниз по мышцам его спины, наслаждаясь прикосновением к коже жестких волосков на его сильных ногах. Джона ахнул ему в рот, запрокидывая голову, и Бен наклонился навстречу поцелую, обхватив бедра Джоны, притягивая их ближе друг к другу. Они оба зашипели, когда член заскользил по члену.       – Боже, – прошептал Джона, говоря в рот Бена, вместо того, чтобы прервать прикосновение. – Ты трахнешь меня?       – Да… нет. Если мы оставим, ух, улики...       – Мы уезжаем завтра, – бедра Джоны подались вперед, прижавшись к бедрам Бена. – Кого волнует, что они подумают.       У Бена, полицейского из сельского городка, было довольно твердое представление о том, что оставлять простыни испачканными в результате незаконных действий было бы ошибкой из тех, которые приводят к вопросам, преследованиям и линчеванию. Он вспомнил дикий блеск в глазах Джоны, защищавшего его, то внезапное осознание того, насколько безжалостным его насмешливый любовник становится под угрозой.       – Нет, – повторил он.       – Но я хочу тебя, – захныкал Джона, слегка приподнимаясь.       Бен обхватил рукой одновременно твердый член Джоны и свой собственный, удерживая их вместе, проводя большим пальцем по обоим головкам и чувствуя их взаимную дрожь.       – Ты меня получишь. Но мы уничтожим улики.       – Что? – спросил Джона с некоторой тревогой. – О, я понимаю. Хороший план. При совершении незаконных действий всегда следует иметь при себе полицейского.       Бен прижался к нему, большим пальцем размазывая выступившую влагу по головке члена Джоны.       – Боже. Джона, – Мой Джона, мой...       – Я хочу... – Джона пинал и пихал одеяло, чтобы убрать его, освобождая пространство для движений. Бен перевернул его, без усилий поместив сверху, так что Джона оказался верхом на нем.       – Ты что-нибудь делаешь? – спросил он. – Становишься легче?       – Немного помогаю себе, – признал Джона. – Так что... – его руки опустились, обхватив задницу Бена, и потянули, и Бен почувствовал, что отрывается от простыней, на секунду став удивительно невесомым, прижимаясь пахом к Джоне.       – Боже! – вскрикнул он, падая обратно на матрас.       – Я не могу делать так долго. Я имею в виду силу. О, заткнись, – Джона наклонился, чтобы поцелуем стереть улыбку с губ Бена, и они снова прижались друг к другу, кожа к коже, такие горячие и такие близкие.       Его язык хозяйничал во рту Бена, пальцы ласкали, а твердый член терся о член Бена, как будто он хотел обладать одновременно каждым его дюймом, и Бен мог только стараться не стонать и не молить. Мысль о том, как Джона раздвигает ему ноги, как он обхватывает лодыжками шею Джоны и снова чувствует мужчину внутри себя...       Небезопасно, ненормально. Это был не тот коттедж, который они делили, где простыни были их личной заботой. Он вцепился в эту мысль ногтями и вместо всего этого притянул Джону к себе.       – Иди сюда.       – О. О, Бен, мой Бенедикт, – Джона устроился на нем так, чтобы Бен мог провести языком по его члену.       Он уже был липко-влажным и соленым, у Джоны всегда текло быстро и обильно, и Бен наслаждался этим знакомым вкусом и знакомыми звуками. Он хотел бы видеть Джону над собой, наблюдать за выражением растерянности, блаженной капитуляции, которое, он знал, было на его лице. Джона был активным участником занятий любовью, толкаясь навстречу Бену с аналогичной силой. Он научил Бена, что нет реальной разницы между тем, кто дает, и тем, кто берет, и до той ужасной ночи у Рансимена Бен никогда не чувствовал между ними подчинения или доминирования, независимо от того, кто кого трахал. Но когда он сосал Джоне, все было по-другому. Тогда его голубые глаза стекленели, и его лицо становилось открытым, беспомощным, показывая, что он в рабстве у губ Бена.       Боже, как бы он хотел увидеть это в последний раз.       Но он, по крайней мере, мог слышать прерывистый шепот Джоны, когда Бен взял его глубоко в рот, используя язык и пальцы, широко растягивая Джону.       – Бен, мой Бен, только мой. Я что угодно сделаю. О Боже, Бен, клянусь. Все, что ты захочешь. Пожалуйста. Мой Бен. О Боже.       Теперь его член сильно истекал, вот-вот готов был кончить. Во рту у Бена была соль и влага, и на его лице тоже была соль, когда он ласкал член Джоны, потому что это было невыносимо.       Джона издал горловой звук и кончил, заполнив рот Бена. Он слегка подавился – прошло много времени, – сглотнул, не отпуская Джону, чувствуя его, запоминая каждый бугорок и жилку на нем.       Джона склонился над ним, положив руки Бену на плечи. Его дыхание было близким и теплым, волосы щекотали Бену лоб. Капелька влаги попала Бену на щеку, где кожа уже была липко-влажной. Он надеялся, что это пот, но знал, что это не так.       Джона на мгновение замер и притих, затем, не говоря ни слова и не целуя, пополз вниз по телу Бена.       – Не надо, – сказал Бен, потому что он чертовски хорошо знал, что у него больше не стоит, и он не хотел, чтобы Джона знал это.       Джона склонился над ним в непривычной тишине. Его пальцы очень легко пробежались по бедрам Бена.       – Все, что я говорю, неправильно, – его голос был очень тихим. – Все, что я делаю, неправильно. Я не знаю, как все исправить. Думаю, я смог бы, если бы ты мне сказал.       – Джона...       Руки Джоны пошли дальше, палец скользнул по яйцам Бена в прикосновении, которое еще никогда не подводило. Бен вцепился рукой в простыни.       – Я так и не научился все делать правильно. Я не думаю. Ты думаешь. Ты бы знал, что делать осенью, если бы я тебе сказал.       Бен бы точно ничего бы не знал, но у него не было слов, чтобы отрицать это. Руки Джоны были повсюду, ощупывая, поглаживая, скользя.       – Я знаю, я сказал, что это ничего не будет значить.       Губы сомкнулись вокруг головки члена Бена, привлекая его полное внимание, и снова отодвинулись.       – Я солгал.       Пальцы обхватили основание его члена, зарываясь в жесткие волосы.       – Я не заслуживаю другого шанса. Но если бы ты дал мне его, я бы заслужил его, Бен. Я бы заслужил. Клянусь.       – Не надо, – выдавил Бен. – Пожалуйста. Пожалуйста, не надо.       – Я не хочу, чтобы ты сейчас притворялся, – прошептал Джона, дыхание щекотало напряженную, горячую кожу Бена. – Мы оба знаем, что это уже не то время. Я не тот, кем ты меня считал. Я никчемный, неграмотный дурак, который лгал тебе, использовал тебя и разрушил твою жизнь... Я хочу, чтобы ты позволил мне отсосать тебе, такому, какой я есть. Я очень, очень глупый.       Просил ли он прощения? Принятия? Бен не знал, чего именно, не знал, может ли он дать то или другое и заслуживает ли он этого. Он понятия не имел, что сказать, но его руки были во взъерошенных волосах Джоны, опуская его голову вниз, и Джона застонал от удовольствия и сильно втянул член Бена в рот.       И Бен сделал, как он просил. Он подумал о порочном, лживом Джоне, с его заверениями о «работе по контракту» и вопросами о расследованиях Бена, и о грабителе в музее Тринга, и о том ужасном последнем поцелуе в повозке, о влажных глазах Джоны, когда он уходил от Бена. Он подумал о Джоне, убегающем от закона и распростертом на кровати в публичном доме, притворяющимся беспомощным, чтобы позволить Бену утолить свой гнев. Он думал обо всех этих вещах, пока Джона сосал, лизал и обслуживал его своим ртом, сжимая пальцами бедра Бена, позволяя гневу и страданию нарастать вместе с возбуждением, превращаясь в нарыв, который нужно вскрыть. Он крепче вцепился Джоне в волосы, склоняя его голову, толкаясь в его рот, но он не мог заставить Джону сильнее, чем тот заставлял себя, принимая внушительный член Бена до самого основания, постанывая, и когда Бен кончил, это было приливом удовольствия и боли, любви и ненависти, которые опустошили его душу вместе с яйцами.       Дрожа, он плюхнулся обратно на жесткую подушку. Джона подполз к нему и неуверенно протянул руку, и Бен притянул его в свои объятия, почувствовал, как он дрожит, и крепко прижал к себе.