Исповедь

      Религия издавна была утешением для людей. Кто-то верил, а кто-то нет. Кто-то верил в светлое, а кто-то в тёмное. Сооружения Божьи никто не смел осквернять. Церкви, храмы, соборы — здания небывалой красоты как снаружи, так и внутри. Зайдя в церковь однажды, уже не сможешь забыть то спокойствие, ту гармонию, что излучают стены и своды. Ты и твои мысли под надзором Святых. Только запах ладана, тихие молитвы и ты — букашка в величественном и воистину великолепном здании. Одна из церквей в центре Лондона была такой же, как и все. Кадзуха проходит мимо неё каждый день. И каждый раз невольно останавливается ровно на минуту. В такого рода зданиях ему, увы, бывать не доводилось. Просто зайти, чтобы поглазеть и утолить свой интерес не хватит наглости, а в Бога Кадзуха не верит, чтобы ходить на службы. А хотелось бы с особой внимательностью рассмотреть огромные люстры, фрески, плафоны, витражи, лики Святых, которые будут следить за каждым твоим шагом. Церкви, соборы, храмы — шикарная архитектура. Что-то на грани фантастики! Как люди это строили в средние века? Как это всё сохранилось в идеальном состоянии до сегодняшнего дня? Разумеется, время беспощадно и всякое здание так или иначе подлежит реставрации, но архитекторы заново воссоздают тот вид, что был до, что построили наши предки. Одним словом — невероятно! Сегодня Кадзуха неприлично долго смотрел на церковь, на людей, что едва в забор не полетел. Над такими сооружениями будто бы солнце ярче светит, чем над любыми другими. У входа пастор о чём-то говорил с другим священнослужителем. Кажется, с самим священником этой церкви. Кадзуха по-обыкновению остановился — это даже не привычка, а своеобразный ритуал.        А потом взгляд намертво цепляется за пастора.        То есть, не за него.        За того, с кем он говорил.        Кадзуха пытался изучить молодого мужчину, того священника. Чёрная ряса отливала тёмно-фиолетовым на солнце, как и волосы длиною до мочек ушей. Чёлка совсем немного закрывала выразительные, кажется, голубые глаза. На груди покоился сверкающий золотом крест. Кожа — чистое полотно художника с едва заметным румянцем на щеках. Подул лёгкий ветер, и Кадзуха самым наглым образом засмотрелся на холодные, даже острые, как новое лезвие, черты лица мужчины. В частности на волосы, которые ветер очень нежно подхватил.       А потом священник посмотрел на Кадзуху.        Парень смотрел на того с замиранием сердца.        Священник улыбнулся.        Было в той улыбке столько света, тепла, невинности и нежности, что все углы будто бы смягчились, сделав выражение лица менее резким и более безмятежным, а Кадзуха едва не вознёсся от увиденного. Но вознестись ему светило только до треклятого забора из-за резкого порыва ветра. Кадзуха часто бьётся то лицом, то плечами о железные прутья, потому как глаз оторвать не может от здания церкви. А потом он отбросил все мысли и поспешил уйти, потому что ритуал длился дольше обычного. А ещё опаздывал на пару. Но улыбка священника беспроигрышно зарядила на отличное продолжение дня.  Настроение хоть и поднялось, но Кадзуха весь день не мог отделаться от мысли, что безумно сильно хочет войти в церковь и увидеть всю её красоту собственными глазами. Разумеется, только ими, никаких фото на память — не хочет показаться наглым. Ему жизненно необходимо получить дозу эстетического удовольствия. Кадзуха долго размышлял над задуманным, покинув здание университета дико потерянным. Внутри играли противоречия, а в голове звучали как будто бы резонные и отрезвляющие вопросы: зачем ему эта церковь? Что он там будет делать? И главный: успокоится ли его сторона ценителя искусства? Парень даже остановился посреди тротуара, потирая переносицу от роя навязчивых мыслей в голове. Складывалось ощущение, что он планирует нечто криминальное провернуть, но никак не поход в церковь для успокоения своей творческой души.        Будь, что будет.        Кадзуха войдёт в эту церковь.        Путь оказался короче, чем думалось. Парень старался держаться особняком, потому уверенно шагнул на территорию церкви. С каждым шагом дыхание становилось чаще. Вход уже близко…       Кадзуха внутри.        И безмолвно застыл в проходе.        Золото, иконы, свечи, ладан. И люди. Плачущая старушка, обеспокоенная семейная пара, втыкающий в потолок мужчина. И это далеко не все прихожане. Парня кто-то толкнул, за что сразу же извинился, и он решил не создавать столпотворение, пройдя вглубь здания. Глаза разбегались. Но Кадзуха сдержанно осматривал стены, пол под собой и потолок. Наблюдал за людьми, за их действиями. Кто-то молился, кто-то свечи ставил в разных уголках церкви, которая, по сравнению с внешним фасадом, оказалась куда больше. Кадзуха заметил на стене мраморную табличку с молитвой, но даже про себя побоялся читать, потому отвернулся.        И тут, как гром среди ясного неба, к нему обратились…       — Вам помочь?       Кадзуху дёрнуло от неожиданности, он слишком резко обернулся, чтобы посмотреть на человека перед собой с весьма приятным голосом, который обозначил говорившего как мужчину.        Священник.        На которого утром Кадзуха нагло пялился неизвестно сколько.        Хотя… чего он ожидал? Это же его церковь. Ну, не прям его собственность… но служит в ней.       У Кадзухи возник навязчивый вопрос: а помнит ли его священник? Но быстро сменился другим:       А что делать?!       Не скажет ведь, что просто обстановку зашёл разведать? Кадзуха внутри себя метался по всем углам в поисках ответа. А священник ждал молча и терпеливо.        Кадзуха снова на него смотрел.        — Я…       Он попытался выдавить из себя слова… но… грешно ли думать о том, что этот мужчина… симпатичен?.. кажется, ровесник…       — Я впервые тут.        Парень готов был совершить собственное жертвоприношение прямо здесь, потому как очевидную глупость сказал. Зачем священнику эта информация, если вопрос другой? Однако тот лишь развёл руки.         — Пути Господни неисповедимы.        И улыбнулся. Так по-доброму, ласково, понимающе… как утром. Точно. Кадзуха сам захотел улыбнуться, но вместо этого удивлённо выдал:       — Что?       Что?       Мужчина хмыкнул.        — Никогда не знаешь, как повернётся жизнь, — видимо, он пояснил значение сказанной собой фразы. Парень кивнул. — Так… могу Вам чем-то помочь? Вы выглядите растерянным.        Кадзухе было безумно неловко стоять перед священником без дела. Нужно что-то сказать… срочно… Кадзуха, чёрт возьми…       — Я…       Думай.        — Хочу свечку поставить.        О.        Да, Кадзуха, свечка тебе определённо нужна, правда совершенно другого назначения. Парень от собственных мыслей едва не взвизгнул. Откуда в нём столько грязи? Как вообще посмел о таком в церкви думать?..       — За упокой? — уточнил священник.        Кадзуха не мог догнать за какой такой упокой…       — Нет, — вдруг сказал он громче обычного. — За… здоровье?..       Он сам к себе обратился, ведь не был уверен в правильности изложения своих мыслей. Но мужчина кивнул и указал парню на церковную лавку за углом, где прямо здесь сможет купить свечу. Кадзуха сделал пару шагов, но тут же забыл дорогу. Обернулся, чтобы позвать мужчину… имени которого не знал. Ну… логично будет назвать его Святым Отцом…       — Скарамучча, — представился священник раньше, чем Кадзуха успел бы снова войти в неловкое положение. — Святой Отец.        «Японец», — подумал Кадзуха и, о, чудо, сумел промолчать.        — Что-то ещё?       — Я… забыл куда идти…       Парень неловко поджал губы, почесав затылок. Священник с улыбкой повторил:       — Прямо и налево.       Кадзуха кивнул и поспешил уйти.        Из церкви.        Но с другой стороны… так нельзя, он ведь пообещал…       Кому и что пообещал?       Лишь выкрутился из почти безвыходной ситуации. На кой чёрт ему эта свечка? Кадзуха вновь разрывался. И всё же нужно закончить начатое. И…       Кадзуха прошёл мимо манящих настежь открытых дверей, пройдя чуть дальше и завернув налево, как и говорил священник. Свеча обошлась совсем недорого. Кадзуха вернулся в главный зал, пытаясь зачем-то выцепить взглядом священника. А тот стоял в уголке у иконы Святого Пантелеймона, смотря куда-то вдаль. Как будто ждал. Кадзуха ускорил шаг. Когда остановился рядом, Святой Отец одарил его взглядом. У парня что-то в груди приятно кололо от его взора… сразу спокойно становилось, все наваждения уходили. Священник начал своеобразный инструктаж.        — Покреститесь дважды, прочтите молитву, — указывает на табличку, — зажгите свечу от других и поставьте в подсвечник. Для устойчивости опалите нижний конец.        Кадзуха кивнул и с замиранием сердца сделал всё, как велено, по завершении безмолвно смотря на подрагивающие огоньки. За кого именно поставлена свеча известно лишь самому Кадзухе.        — Спасибо, — тихо проговорил он, сам не зная зачем. Это ведь работа… Скарамуччи. Кадзуха надеялся, что правильно запомнил его имя.        — Да благословит Вас Господь.        Кадзуха улыбнулся и без лишних слов пошёл к выходу. Священник провожал его фирменной улыбкой, а после вернулся к своим привычным делам.       Кадзуха вдохнул побольше свежего воздуха и буквально побежал от церкви подальше. Да уж, насладился архитектурой… повторять больше не будет. Мало ли… снова на каких-нибудь… священников заглядываться будет…

***

      Жизнь идёт своим чередом, также и в церкви всё чинно: тихие молитвы, звонкие проповеди, аромат ладана. И служил в одной церкви, расположенной в центре Лондона, один ответственный, верный, привлекательный (как бы грешно не звучало) священник. Скарамучча, уроженец Японии, имеет властный и холодный, как сталь голос; острые черты лица, что запросто оттолкнут до первой его лучезарной улыбки, однако примерно служит Господу, несмотря на свой мрачный флёр. Священником стал относительно недавно, пару лет назад носил звание скромного дьякона. Мужчина крестил детей, благословлял браки, читал проповеди. Последним занимался и сейчас: ровный, едва повышенный на децибел голос ударялся о своды церкви, вызывая у прихожан мурашки. Чёткая, убедительная речь, подкрепляющая веру сильнее. Скарамучче нравится то, чем занимается по жизни. Нравится нести свет людям, вселять в них надежду, даже если та давно рухнула.        Время бежит стремительно — подошёл конец проповеди, а за ней конец рабочего дня. Церковь пустеет. Священник вздыхает. Тяжёлый и неприлично жаркий для осени день выдался. Мужчина поправил крест на шее, пригладил рясу. Подняв голову к потолку, перекрестился и прочёл молитву, а потом с чистой совестью засобирался домой.       Небо заволокла пелена только опустившейся на город ночи. Скарамучча, выйдя из здания, надел плащ, и неторопливо пересёк территорию. Остановился у массивных ворот, когда церковь осталась позади. Судорожно хлопает себя по всем имеющимся карманам в поисках сигарет, что быстро нашлись в заднем кармане джинс. Пальцы била мелькая, предвкушающая удовольствие дрожь. Выуживает одну заветную сигарету и молниеносно поджигает. Относительную тишину улицы разрезал блаженный стон. От поступившего в организм никотина закружилась голова и зарябило в глазах, но то была самая приятная боль на свете. Не ровен час и бросит с таким-то плотным графиком — ни минуты свободной на заветный перекур… мужчина расслабленно оглянулся вокруг: пара проезжающих машин, фонарь над головой, неоновые вывески, желтеющие деревья. Позади раздались неспешные шаги. А через несколько секунд ласковую тишину разрезал испуганный стон:       — Отец!       К священнику подбежал один из служителей с весьма озадаченным лицом.       — Вы что!.. вы… вы курите?!       Скарамучча скривил губы от чужих воплей. Молча затянулся в последний раз, бросая окурок под ноги и притаптывая. После этого со всей серьёзностью посмотрел на коллегу. Боги, его лицо надо видеть.        — Ебать не должно, — выпалил мужчина бесцветно.        И, пряча руки в карманы плаща, ушёл восвояси. Служитель церкви остался в замешательстве. Нет… в ужасе! Но сказать, увы, так ничего и не смог — силуэт священника растворился в ночи…       Скарамучча открыл квартиру буквально на четвереньках с невероятной одышкой, потому что пришлось подниматься по главному врагу человечества — лестнице, ведь лифт оказался закрыт на технические работы. Мужчина стёр со лба испарину. Потребовалось несколько минут для прихода в чувства, с Божьей помощью удалось нащупать выключатель и впустить в кромешную тьму свет. Уставшие глаза защипало, пришлось зажмуриться и ещё пару секунд подождать, прежде чем достать телефон для звонка государственной важности. Скарамучча едва не уснул в томительном ожидании, пока объект на том конце провода не соизволил поднять трубку. Цокнул «неужели» и поставил вопрос ребром:       — Я знаю, что ты хочешь как следует нагрешить.        — За твой счёт? — прозвучало уточнение.        — Допустим.        — Я в деле.        Дав некоторые инструкции собеседнику, Скарамучча положил телефон на комод, благополучно забывая о его существовании на эту ночь. 

***

      — Мой верный друг…       Стук стакана о стол.       — У тебя два, мать твою, высших образования…       Градус нервозности в воздухе повышается с каждой секундой, ровно как и хватка чужих пальцев на несчастном стакане.       — Ну нахрена тебе это?!       А Скарамучча — как и всегда — только плечами жмёт, ведь каждая встреча с рыжим балбесом сопровождалась одинаково: нотациями. Тарталья в очередной раз пытался понять природу кардинального решения в жизни друга. Что-то щёлкнуло? Затащили силой? Или что?! Почему священник?! Как бы ни пытался, но за годы не сумел разгадать покрытую плотной паутиной тайну. Впрочем… продолжается возмущённый монолог не больше пяти минут — Тарт феноменально быстро остывает. В какой-то момент понимает, что снова начинает гнуть свою линию и что все люди со странностями. Скар не странный — многогранный. Собутыльник, психолог, клоун и священник в одном лице. Тарталья отчасти смирился, потому что происходящее не первый день длится. Ну, так получилось, чего уж теперь? Главное, что с головой порядок.        Сам же священник считает иначе: с головой явно не всё в порядке. Скара можно считать классным парнем, но всегда есть это липкое «но». Классный он ровно до момента, пока не раскрывает место своей работы. То исключительно мнение общества. Он многих людей повидал, но вошли в его жизнь далеко не все. Не понимали. Не могли или не хотели — чаще второе. И безмолвно уходили. Скар не злился. На кой хер? Ему, в общем-то, плевать, если люди отворачиваются из-за рода его деятельности. Но быть чёрной овцой тоже не особо хотелось, потому быстро выработал проверенную не раз схему: для всех незнакомцев он «что-то мутит на компьютере, не вылезая из постели». Толика таинственности присутствует. Зачастую его принимают за программиста, хотя абсолютно ничего в подобном не смыслит (но знать это любопытным носам необязательно).       Скар… любит церкви. Искренне любит. Архитектура, антураж — всё глубоко цепляет за душу. И… даже люди. Не все, в мире полно ублюдков, но как факт. В церкви ты собственными глазами видишь настоящее отчаяние, радость, боль, страх. В церкви пахнет не только ладаном, но и гармонией с самим собой, бесценной роскошью, тихим гулом молитв. В церкви, как и в баре, настоящие люди. И нет разницы, кого человек молит: бармена о новом шоте или Бога о здоровье себе и близким. Вот и Скарамучча миксует пьянство со службой. Эффективно? Вполне — в попытках унять головную боль с тошнотой не только в Бога поверишь.       И он не хочет объяснять, почему к тридцати годам ударился в религию.       Тарталье проще думать, что друг исцеляется от затяжного алкоголизма. А тот придерживается своего экспертного мнения на этот счёт: «Если пьёшь беспробудно и чувствуешь себя свежее огурчика, то тебе просто нравится пить. Но, если чувствуешь себя хуёво, поздравляю, у тебя алкоголизм». Скар зачастую чувствует себя намного хуже, чем хуёво, однако вероятную (стопроцентную) зависимость отрицает. Ну просто любит смочить горло чем-то крепким, чтобы расслабиться вечером. Голосовые связки прогревает! И знает себе меру! Паль не пьёт, с градусами не играет и, вообще-то, успевает просыхать!       Хотя… мера у всех разная. Кому-то ящика виски мало, а кому-то стакана пива с головой хватит.        А Тарт искренне не верит, что у Скара есть чувство меры… но продолжает с ним пить. И никак не пытается вразумить (это бесполезно). Такой уж его друг человек — священник-алкоголик, который с пятницы на субботу заливается всем, что хоть немного походит на спирт, а в воскресенье отмаливает все свои грехи на службе.        Скарамучча придвинул к себе кружку и подлил туда виски. Делает глоток и едва не отбрасывает коньки.        — Фу, блять! — закашлялся мужчина. Рыжий поднял на него вялый взгляд. — Нахера ты кофе в мой виски налил?!        Тарталья придвинул ему стакан с алкоголем. Смотрят друг на друга. Скарамучча косится на свой недопитый утром ледяной кофе, который осквернил подлитым виски; потом на стакан с чистым виски. Его передёрнуло от столь резкого сочетания кофеина с алкоголем. Тарт взял кружку с адской жижей и поставил около раковины. Скарамучча кашлянул для отвода глаз, осушив свой стакан залпом.        — Мне нужен перекур, — сам себе сказал он и поднялся из-за стола. Стащил пачку сигарет и ушёл на балкон.        Тарталья посмотрел на одиноко стоящую кружку у раковины.         — Правда настолько плохо?       Мужчина потёр загривок и потянулся за объектом недовольства друга. Немного погодя, сделал несмелый глоток.       — Вот, блять, вельможа! — Тарт с грохотом ставит кружку обратно. — Чёткий кофе с коньяком!       В который раз закатывает глаза, допив «коктейль» из кофеина и алкоголя. Услышь сейчас Скар, как друг назвал виски каким-то «коньяком»… совершил бы акт экзорцизма. С этим сомелье хреновым лучше так не выражаться. Тарталья вышел к нему. Курить не курил, подышать захотелось. И ненавязчиво составить компанию. А Скар сигарету успел выкурить за столь короткое время.        — Как на работе? — спросил Тарт, глядя куда-то вдаль города.        — Как всегда. Молюсь, молюсь, — зажимает меж губ новую сигарету, — и ещё раз молюсь.       — Совсем ничего интересного?       Кое-что интересное всё же было.       — Парень забавный приходил. Столь молодые люди в церкви — редкость.       — Насколько молодой?       — Дал бы двадцать.        — Раз?       Они переглянулись. Тарталья не сдержал глупого смешка. Скарамучча закатил глаза и отвернулся.        — Двадцать раз дал бы только тебе.       Тарталья ошарашено посмотрел на друга. Скар мог бы оставить того без пояснений, но, кажется, рыжий балбес воспринял его слова всерьёз — глаза не врут.       — По еблу, — всё же пояснил. — Не обольщайся.        На него махнули рукой.        — Ты не познакомился с ним?       Скарамучча едва не выронил сигарету в попытке поджечь. Он медленно повернул голову в сторону друга, что покорно ожидал ответа.       — Как ты себе это, блять, представляешь?       Друг пожал плечами. Скар снова закурил.        — Вот и не задавай тупых вопросов.        Тарталья за шаг оказался рядом и неожиданно обнял Скара за плечи, когда тот затянулся, и так же неожиданно заявил:       — Секс тебе нужен, друг.        Скарамучча покосился на рыжую башку. Этот балбес падок на неуместные фразы. И один хрен разберёшь, к чему то или иное было сказано и какой вообще, блять, смысл вложен…       — Ты готов оказать содействие? — спрашивает в итоге со скепсисом.        — Ни в коем случае, — с невинной улыбкой ответили ему.       Тарт похлопал священника по плечу и зашёл в квартиру. А тот вздохнул как самый несчастный человек Лондона.       — Гейство Бог мне точно не простит, — говорит сам себе и тушит сигарету о пепельницу.        Мужчина мигом вернулся в квартиру — две полки спиртного в холодильнике сами себя не осушат. А делиться он, если честно, не любит. Стук стопки о столешницу — Тарталья выпивает шот из чистого джина. Скарамучча следует его примеру. Плевать, что градусы уже понижены. Скар напьётся до состояния невменоза и забудет эту ночь, ровно как и все предыдущие. Главное в окно не полезть от навязчивых мыслей. К суицидальным мыслям не склонен — так, ищет приключений на задницу. Вдруг, сиганув с пятого этажа, волшебным образом выживет? Маловероятно. Поэтому испытывать судьбу не будет. Он ещё нужен в церкви.       Глубокой ночью Тарталья, убранный в доски, предпринял попытку покинуть квартиру друга, но даже обуться не смог, потому остался. До кровати дополз, но не залез. Скарамучча как очень гостеприимный хозяин кинул в Рыжего плед, а сам рухнул на мягкую постель. А на телефон поступает звонок, который, увы, останется без ответа. Даже утром. Даже после нескольких дней трезвости. Даже когда совесть вцепится в горло острыми клыками. Не ответит. Не перезвонит.