Я все изменю

— Я должен остановить его, пока не стало слишком поздно! — повысил голос Гедеон. В его словах было отчаяние и ярость, которые он старательно пытался спрятать. На его руке вспыхнуло тёмное пламя, которое он со всей силы направил на стул, стоящий напротив. Лицо просто горело от беспомощности. — Да успокойся же ты! — старался перекричать его Люмьер. Хитклиф подошёл к двери, которую перегородил Уолдин. — Отойди, — ровным голосом приказал Гедеон. Его волосы были слегка взлохмачены, но даже так он выглядел очень даже хорошо. Люмьер ещё раз напомнил себе, что это не его дело, и больше не пытался успокоить друга. "Стервятники опасны, они будут пудрить Готье мозги и использовать его в своих целях." Гедеон сглотнул, ощущая, как боль перерастает в ярость, ненависть, алую пелену, застилавшую глаза, и рвется вперед, намереваясь выбить из Гильермо воздух. "Я не смог тебя уберечь. И это – груз, который я буду нести до конца своих дней." Быстро запрыгнув в машину, Гедеон направился в академию. Сейчас ему нужен был Гильермо, а затем Готье. Звук мотора – как рычание зверя, рвущегося на свободу. В зеркале заднего вида – лишь размытые огни. Кровь стучит в висках, заглушая все остальные звуки, обида, что брат не послушался его, рвала изнутри, и разочарование. Но в ком именно он разочаровался, не мог понять. Руки крепко сжимают руль. В голове – смешанные чувства: волнение, предвкушение. Сейчас он направлялся к дому Марсена, но не успел дойти до магазинов, как к нему навстречу лениво вышел сам глава стервятников. Кажется, он знал, как быстро отреагирует Гедеон на вступление. — Гедеон Хитклифф, давно не виделись! — ухмыляясь, произнес тот. — Прекрати, твои слова полны лести и пустой болтовни. Я не хочу тратить много времени на тебя, поэтому сейчас ты идёшь за мной, и мы поговорим. — По тебе видно, как ты жаждешь поговорить со мной, — поморщился Гильермо, оглянулся и нехотя двинулся за Хитклифом. Я чувствую его затылком, каждое его мелкое движение, каждое изменение. Выйдя за территорию "академии святых и великих", мы завернули на улочку, где была только некрасивая вывеска магазина и тупик. Сжав челюсть и кулаки, Гедеон смотрел под ноги. Потом резко повернулся, схватил Гильермо за волосы, а второй рукой ударил по лицу так, что тот отлетел. — Не культурно с твоей стороны, — выплюнув кровь, начал стервятник. А потом вдруг улыбнулся и задал вопрос: — Ты так из-за брата? Он умел подмечать самые уязвимые места в людях, самые болезненные темы и незаметно надавливать на них, подбрасывая искры в тлеющий конфликт. — Хочешь, могу культурно размазать тебя на дуэли, — зашипел Гедеон. Необъяснимая неприязнь – странное и, признаться, немного стыдное чувство. Ещё когда они были в стервятниках, всегда выискивали слабые места друг друга, в попытках надавить на них. Они были несовместимы, будто два полюса одного магнита, которые отталкиваются друг от друга. — Не переживай, я покажу Готье все прелести жизни и расскажу то, что не смог рассказать ты, — протянул Гильермо. Гедеон сотворил из тёмной материи огромного орла и запустил его в стервятника. Если бы тот не уклонился, орел влетел бы ему в голову. После пары ударов и угроз Хитклиф спокойно вышел и направился к машине. Он знал, что Готье должен быть сейчас дома. Поэтому, сев в машину и сильно сжав руль, он выстраивал чёткие слова для разговора. Завтра у него день рождения, день, когда умерла мама. От неё остались лишь воспоминания, фотографии и боль, которая со временем притупилась, но никогда не исчезнет окончательно. Музыка в машине резко сменилась на тоскливую. Гедеон бы очень хотел, чтобы Готье, как обычный ребенок, мог весело с друзьями праздновать свой день рождения, а не ездить на могилу и ассоциировать этот день с тоской и ужасом. Он перебирал в памяти обрывки воспоминаний: смех мамы, ее объятия, разговоры до рассвета. Всё это казалось далеким, почти нереальным. Он помнил этот день, помнил её голос, ее прикосновение. А теперь… теперь осталась лишь фотография и тоска, разъедающая душу. После её смерти он пытался заглушить боль учебой, усиленными тренировками по фехтованию, прогулками, но результата не было. Это был слишком близкий человек. Всю дорогу он провел с ужасным чувством дежавю. Смахнув воспоминания, вышел из машины. Сейчас самое главное — Готье. И если Гедеону надо будет пожертвовать собой ради его безопасности и того, чтобы он взошел на престол, он, не задумываясь, пожертвует. Проигнорировав слуг, Хитклиф быстрым шагом поднялся к двери брата и громко постучал. За ней послышался тихий голос, а потом Готье открыл её, пропуская брата. Бледный, с синяками под глазами, в белой рубашке. — Зачем ты это сделал? — смягчил голос Гедеон, хотя планировал говорить как всегда грубо. — Мне нужны были полезные сведения, я уже отвечал тебе на этот вопрос, — безэмоционально ответил тот. — Готье, — твердым голосом начал старший брат. — Хватит, — повысил голос Готье, в его глазах вспыхнул огонь. — Ты же знаешь, что я не Готье. — молчание. Гнетущее и ужасное. — Меня зовут Киллиан Парис Берко. Гедеону показалось, что ему выстрелили в спину. Его голова раскалывалась. Не просто болела, а пульсировала. Он попытался сфокусировать взгляд на окружающих предметах, но всё расплывалось. Боль тянула за собой мутное, липкое замешательство, которое сковывало разум и мешало думать. — Что?… — заметалсявзгляд Гедеона. Готье стоял ровно, руки заложены за спину, а лицо серьёзное. — Для тебя это не секрет, — начал тот, а потом повернулся боком. — Но… — В голове проносились обрывки фраз, лиц, ощущений. Он чувствовал себя беспомощным, маленьким ребенком, потерявшимся в огромном, враждебном мире. Приложив руку к сердцу, он склонился на колено. — Да, мой принц…