Шарлотка

      Безоблачное вечернее небо накрывает двор, словно куполом, звёзды кажутся ещё больше, ещё ближе. Полная луна белым диском светит ярче любого фонаря, и так через один горящих вдоль длинного кирпичного дома с аркой, за которым, как за стеной, прячется десяток старых хрущёвок.       Где-то в глубине души Феликсу страшно, лучше бы он и дальше сидел дома, убиваясь по такому идеальному Джинни. Но он понимает, что он вырос за последний месяц, окреп морально. Ведь если он требует от омеги серьёзных чувств и отношения, он сам должен соответствовать. Поэтому он давит страх массивным ботинком, как сорняк, пробивающийся сквозь асфальт.       Скамейка напротив подъезда, и только узкая дорога разделяет их. Свет на кухне горит, но Джинни не видно. Феликс расчехляет гитару. Девять вечера — детское время. Он набирает первое сообщение своему Джинни.       «Смотри в окно на кухне!».       Буквально через минуту в окне виднеется фигура, во всём чёрном, открывающая форточку.

С тех пор, как ты появился в моей жизни Ты показал мне, что такое безусловная любовь Каждую ночь я думаю о том, что ты спасаешь меня Словно ангел, посланный с небес Всё, что я вижу, это твою сияющую красоту Надеюсь, ты сможешь увидеть во мне человека Сможет ли твоя искренняя любовь освободить меня?

      — Слышь пацан, хватит гитару дрочить, пиздуй к своему и там брынчи.       — Мужик, иди в жопу, — орёт Феликс басом.

Моя жизнь так несправедлива Я всё ещё в отчаянии И вот, когда я подумал, что Бог Услышал все мои молитвы После того, как ты отпустил меня И проводил до двери Я хотел, чтобы ты знал Как сильно я люблю тебя, как сильно

      Взгляд возвращается на окно, но там никого. Феликс сплёвывает горчащую слюну, ждёт. С грохотом подъездная дверь распахивается, ударяясь об опорный столб. Хёнджин в чёрном плюшевом халате с капюшоном и в смешных тапочках выбегает, как фурия, и не глядя на дорогу, подбегает к Феликсу.       — Что за цирк!? Убирай гитару и иди домой.       Феликс аккуратно откладывает гитару, снимает кожанку и накидывает на плечи омеги. Усаживается на лавку и вновь берёт гитару в руки. Поёт уже тише, только для одного зрителя, самого важного.

Не буду врать Я хочу быть с тобой каждый день и ночь Я скучаю по тому, как ты так ярко освещаешь меня Я согреваюсь под твоим светом

      — Феликс, давай поговорим!       — Ты будешь моим? — взгляд с надеждой на стоящего рядом.       — Я сказал…

Я не знал, куда идти Я думал, я потерял всё Во время борьбы Каждый день было так темно Будто я ослеп Пока ты не пришёл и не позвал меня По имени под дождём Ты спас меня от падения, но прежде

Моя жизнь была так несправедлива

Пока я не встретил тебя, мой Джинни

Когда ты заставил моё сердце биться

Ты разбудил меня от этого заклятья

Пока я с тобой

Я чувствую себя настоящим «я»

Сказка стара как мир

Песня стара как рифма

      — Ладно, я буду твоим, только пошли уже домой, хватит меня позорить перед соседями.       — Звучишь, как мой папа, — убирает гитару в чехол и надевает на плечо, свободной рукой притягивает расчувстовавшегося Хёнджина и коротко чмокает в щёку. В лифте они переплетают пальцы и те десятки секунд смотрят неотрывно друг на друга.       Как только Феликс закрывает дверь, у него выхватывают гитару, унося её в комнату. Хёнджин быстро перемещается по квартире, вешает кожанку в шкаф, достаёт знакомые резиновые тапки.       Феликс молча стоит, дышит приятным запахом яблока и не может осознать, что у него получилось. Просто замер, не веря своему счастью.       — Ну что ты застыл? Мой руки и на кухню. Голоден?       — Угу! — выныривает из своих мыслей и бежит выполнять.       На кухне Хёнджин раскладывает по тарелкам жареную картошку, немного наклонившись над столом. Феликс залипает, как и любой альфа, на вид прикрытых тканью ягодиц. Он мягко шагает к любимому и обвивает со спины. Хёнджин выпрямляется и на лицо Феликса спадает капюшон.       Немного отросшие волосы выкрашены в яркий розовый цвет. Феликс зачарованно проводит по ним, таким же приятным на ощупь, как и плюш под рукой.       — Ты волшебный! — шепчет в ухо, а левая рука пробирается под пояс халата, гладит впалый живот. Нежный поцелуй в плюшевый затылок. — Я тебя так люблю, ты не представляешь.       — Я тебя тоже, Малыш, — шепчет Джинни, расслабляясь в чужих, таких нужных объятьях. — Но я очень голоден, поэтому убери грабли, и давай поужинаем.       Ужин превращается в лекцию от Хёнджина, о том, что если Феликс хочет быть его альфой, то ему следует хорошо учиться и закончить школу, поступить в университет, чтобы потом много зарабатывать. Он слышит слова своего папы один в один, будто всем омегам после восемнадцати выдают одну методичку для общения с альфами.       — Ну пап, — в шутку возмущается Феликс, а вот Хёнджин перехватывает вилку, как оружие, и бросает предупреждающий взгляд.       — Я ещё хуже! — обманчиво ласково мурчит Хёнджин, словно большая кошка. — Хамилка не отросла со мной спорить.       — Хочешь, покажу? — Феликс встаёт из-за стола и моет за собой тарелку и заодно сковороду.       — Хорошая идея! — ласково говорит омега, Феликс аж подпрыгивает, обворачиваясь. — Посуда тоже на тебе. У меня маникюр.       Он ставит тарелку в раковину и машет длинными пальчиками с чёрными заострёнными ноготочками, выходя из кухни. Пара минут, и Феликс, сияющий, как начищенный пятак, заходит в комнату и натурально роняет челюсть.       Хёнджин сидит в одном из кресел в совершенно другом чёрном халате. Пояс едва удерживает невесомую прозрачную ткань на талии, а подол халата распахнут до самых бёдер. Глаза Феликса, абсолютно чёрные, жадно скользят по идеальному телу. Хёнджин закидывает ногу на ногу, и Феликс кончается как человек. Отсутствие белья затапливает сознание каскадом пикантных мыслей-образов. Наливающийся стояк давит на ширинку, и Феликс рефлекторно его сжимает сквозь кожу брюк. Довольное хмыканье и дразнящие прикосновения к длинному поясу служат ответом на его вульгарный жест.       Феликс подходит впритык к стройным ногам и опускается перед Джинни на колени. Аккуратный, будто просящий позволения большего, поцелуй на колене. Низкое грудное мурчание и нежная рука, гладящая по голове. Дозволено. Хёнджин развязывает пояс, немного раздвигает ноги, распахивая халат.       Череда поцелуев от колена до колена расслабляет. Влажные следы по чувствительной коже бёдер и полное игнорирование уже истекающего нежно-розового члена. Хёнджин упирается в подлокотники в попытке встать, но его удерживает рука на бедренной кости. Не больно, но с силой, заставляющей омегу выгнуться, раскрываясь перед своим альфой.       Рука Феликса скользит обратно на бедро, выводит затейливые узоры, пока язык скользит от мошонки ниже, пробует на вкус липкую смазку. Альфа внутри доволен.       — Позволь мне встать, так будет удобнее, — со всей ранее скрываемой нежностью, говорит Хёнджин.       И Феликс встаёт, тянет руку к знакомой шкатулке. А там, помимо гусарских, есть красная коробочка. Он её достаёт, показывая Хёнджину.       — Это для течки, — словно учитель биологии объясняет прописные истины. Но альфий мозг не понимает этой связи, замешательство слишком очевидно на веснушчатом лице. Хёнджин подходит плотнее, забирая коробочку, возвращая её на место:       — Когда у меня будет течка, будешь брать эти, смотри не перепутай, — Хёнджин достаёт чёрный картон с двумя блестящими прямоугольниками.       — А зачем? — всё же подаёт голос Феликс.       Хёнджин стягивает толстовку и ловко справляется с молнией штанов. Феликс не двигается, только хлопающие ресницы и дёргающийся кадык свидетельствуют, что он ещё жив. Хёнджин прижимается всем телом, пробираясь в лёгкие, под кожу, в каждую клеточку тела, оставляя в ней свой след.       — Когда я, сходя с ума и истекая на вот этом диване, буду умолять, чтобы ты дал мне узел, ты будешь использовать их.       Феликс горит, его щёки пылают, наверное, он похож на варёного рака. Джинни хочет провести с ним течку, альфа внутри воет, скребёт когтями.       — Я вижу всё в твоих глазах! — прорезается тон папы, и Феликс распахивает глаза, в которые возвращается осмыслённость.       — Никаких щенков, до того, как ты закончишь универ. Иначе я сам тебя выебу, ты понял?       Феликс кивает болванчиком, наконец-то раздевается полностью и, прижимая к себе омегу, оказывается на кровати. Хёнджин под ним такой нежный и красивый, его.       Ему хочется всего и сразу. Разговор о течке сбил к чертям всю выдержку, с которой он хотел нежить своего омегу. Торопливые поцелуи, спускающиеся от лица по шее к ключицам, к маленьким розовым горошинкам, к родинке на впавшем животе. Он слезает с бёдер и аккуратно гладит, переворачивая на живот. Хёнджин, как по щелчку пальцев, в горизонтальном положении превращается в самого мягкого омегу на свете, ни его характер, ни надуманные рамки, не мешают ему плавиться в руках Феликса, поддаваясь его прикосновениям, как мягкая глина. Лёгкое касание к пояснице, и он поднимает таз вверх, устраиваясь поудобнее, широко расставив колени.       Феликс гладит ягодицы и не в силах отвести взгляда от колечка мышц, выталкивающего ароматную смазку с каждым прикосновением к нему. Недолго думая, он наклоняется и жадно мажет языком, словно кот, дорвавшийся до креманки со сливками. Раздвигает полушария сильнее, открывая доступ. Слышит скулящие приглушённые стоны в подушку. Лёгкий шлепок.       — Я хочу тебя слышать.       Хёнджин оборачивается, и взгляд Феликса тонет в кофейных, полных желания и наслаждения радужках. Он продолжает ласкать, проникая пальцами, ищет простату, но его пальцы только краешком касаются.       — Ну же, альфа! — призывное покачивание бёдрами и этот взгляд, в котором сосредоточена вся земная страсть, и Феликс шарит рукой по простыне, пока не находит презерватив. Он не может оторвать взгляда от пухлых влажных губ и наклоняется, мажет по ним, но он уже готов кончить только от прикосновения члена к бедру. Спешно раскатывает и, упираясь в тазобедренные косточки погружается плавным движением до упора. Как же он скучал по этому чувству единения с омегой. С его омегой.       Феликс прижимается к изящно прогнутой спине, целует между лопаток, слизывает испарину. Чувствует, что долго не протянет и на ощупь обхватывает омежий член, старается ласкать в такт своим толчкам, но с низким рыком вскоре кончает, заваливаясь на Джинни. Тому хватает пары толчков в кулак, чтоб кончить следом. Феликс едва успевает убрать руку, как их тела касаются влажной простыни, и они загнанно дышат.       Феликс на автомате быстро слезает, чтобы не вызвать недовольство. Но когда скатывается на бок, продолжает гладить спину и покрывать поцелуями.       — Я люблю тебя, Джинни.       — И я тебя, Малыш.