the lies we rose

      — Зачем ты пришёл… без розы? — с порога отсекает сантименты чародей.        У Хонджуна не было для него ответа. Ровно так же, как и встречного вопроса. Было лишь желание увидеть снова.       — Я… я не мог принести её в такую грозу.        — Что за вздор? Сонхва спохватился слишком поздно — он молвил погорячившись. Капитан ему не лжёт.       — Проходи, отогрейся, — зрачки недовольно описывают дугу, — раз пожаловал.       — Я не вру вам, — уважительное обращение после всего произошедшего звучит уничижительно, — когда я уходил… я слишком сильно навредил ей. Она стала чахнуть. И поэтому я её посадил.        — Она зачарована, ей не нужна земля, чтобы жить.       — И тем не менее, сейчас она цветет. Если ты не веришь…       — Верю.       И как у этого человека получается задевать его душу так тонко… Сонхва невольно оглядывается в ту сторону, где за каменной стеной разбит его сад.       — Мы… сможем поговорить не здесь?       — Отчего же? Слишком ярки воспоминания о твоих грехах, совершённых в этом доме? — маг говорит насмешливо, но всё же придвигает одно из кресел ближе к камину. Безмолвное приглашение.       — Верховный чародей… я всего лишь человек, снедаемый муками, которые едва ли мне по силам, — капитан вешает плащ на высокую спинку, распрямляет на нём несуществующие складки, — мне бы правда было легче объясниться с вами с кружкой браги и свиной рулькой в руках. Вы мне позволите? — сев, он вытягивает руки перед пламенем.       — Желаешь объясниться? — склонённая фигура мага всплывает за плечом капитана, дразня его ноздри душистым травяным запахом. Сонхва сомкнул руки за спиной и пристально наблюдает за тем, как медные переливы пляшут на побледневшей коже, смотрит, как колышется неспокойная жилка на его шее.       — Если того желаете вы.       — От твоего рта мало толку. Он говорит мерзости, что застревают в сердце.       И по крыше сейчас стучит тому подтверждение.        — А когда он целовал вас? — не заглядывая за плечо, спрашивает Хонджун.       — Всякий поцелуй одинаково приятен, если разделен не против воли.       — И если я поцелую вас снова, череда молний не обрушится стеной на главный собор?       — Ты не посмеешь коснуться меня, не извинившись, — шипит чародей, не обратив должного внимания на подстрекающее содержание вопроса.       Только сейчас он понял, настолько был раздосадован и зол. Даже ему, верховному чародею магистрата, не хватало житейской мудрости унять задетое сердце. Он понимал поведение капитана, в конце концов, он провёл несколько дней в его душе, но обида от этого не утихала. Никем не утешенная, она продолжала тлеть в груди одиноким угольком.       — Я сделаю это непременно. Хотите, я стану на колени?       Сонхва знает, что его так научили в Ордене, знает, что Хонджун иначе не умеет, но не может остановить яд, подобравшийся к его губам. Словно он обозлившийся отрок.       — Я не чванливый солнценосец, радующийся чужому унижению.       — Что мне тогда сделать? — в глазах беспомощная просьба.       — Скажи всё как есть. Я узнаю, если будешь лгать.       — Так я и поступлю. Дайте лишь время с мыслями собраться.       — Его у тебя будет предостаточно. Нам некуда отправиться утром.       Повелев огню стать сильнее, Сонхва оборачивается:       — Постой. Ты не спал?       — Почему спраши… ваете?       — Выглядишь так, словно тебе дурно.       Едва он закончил это говорить, он понял. И как только не почувствовал сразу. От капитана совсем не веет холодом. Ни магическим, ни каким-либо другим.       — Не дашь себе помочь? — что-то в голосе чародея тает.       — Нет.       — Телу необязательно страдать вслед за душой. В конце концов, ты смертен.       — Нет нужды.       — Поспи немного. Хотя бы до полудня. Я приду в место, которое ты назовёшь, к назначенному времени.       Верховный маг даже не предполагал, что прямо сейчас капитан помышляет, как бы попроситься в его постель. Корит себя за то, что это желание не может покинуть его губ, но и не исчезает из головы. Поэтому Хонджун лишь молча кивает и поднимается с кресла. Сонхва удерживает в воздухе уроненный подарок:       — Будь осторожнее. От иного дождя этот плащ так хорошо не защитит.       Солнце село недавно, и в порту начали разжигать фонари. Хонджуну приглянулось это суматошное место, потому что в здешних кабаках никому не было дела до сквернословящих через слово матросов или путников, расплачивавшихся монетами со странной чеканкой и говоривших на незнакомых языках. Ранее ему не доводилось думать о том, где надёжнее всего укрыться, но теперь… переменилось многое.       Дороги всё ещё были сыры — утренние лужи не успели высохнуть. Небо пробыло рябо серым весь день, но для капитана оно почему-то так и не прекратило отливать лиловым.       Он остановился неподалеку, близ доков, поэтому его пеший путь не занял много времени. Теперь, под крики чаек, он чаял и гадал, как доберётся досюда чародей: на коне, в повозке или, быть может, выскользнет из ближайшей тени? Не переча ожиданиям, тот скоро появляется в облаке рубинового дыма поодаль от Хонджуна, и того пробирает приступ колотящей дрожи в ответ на такой мощный всполох магии. Завидев фигуру капитана в плаще из простого сукна, фигура в куда более роскошном одеянии подплывает к нему, позволяя ветру играться с волнами его волос так, как по обыкновению он играет с волнами морскими.       Вместо приветствия капитан смятенно бормочет, отведя чародея в сторону с дороги:       — Вы бы не хотели… сменить одежд?       — Почему?        — Вы идёте не на приём к императору, а в кабак. К чему нам… столько внимания?       — Хорошо.       Магистр пристально оглядывает себя, и алый шёлк водопадом сменяется на чёрный бархат. В этот раз наряд намного скромнее, но всё так же уточнён и донельзя изыскан. Свет фонаря проходится по тугому переплетению шнурков корсажа на талии Сонхва, и зоркий глаз капитана это замечает.       Он понятия не имеет, о чём они будут разговаривать.        — Здесь неплохое мясо. И привозное вино, — кивает в сторону мутных окон.       Чародей многозначительно мягко улыбается и, поправив плащ, шагает в сторону таверны. Хонджун отворяет ему дубовую дверь, и, помимо запаха копоти, их встречает взрыв хохота из-за большого стола прямо у камина. Не сговариваясь, проходят в соседнюю залу, где окна побольше, а шум доходить должен хуже.              Капитан, вопреки не так давно сказанным словам, предпочёл барашка в можжевельнике. Ждёт его, попивая эль, отдающий сладковатой горечью. Перед чародеем — дичь с финиками. Покрытая патиной латунь местной утвари выглядит грубо подле его рук. Не принимается трапезничать один. Хонджун решает, что пора бы ему высказаться, и откашливается, прежде чем начать.       — Я не шибко красноречив. Да и многое для себя так и не решил, но моё поведение было непозволительным. Слова, которые я говорил… на самом деле, они должны были быть сказаны мне. Вы были правы, я не смел избирать вас своим кнутом для иссечения. Даже если вы способны понять глубину моего смятения, мой поступок всё ещё был недостойным. И я прошу простить меня за него.        Отхлебнув, он продолжает немного свободнее:       — Хотел бы я добавить, что ничего из сказанного и не помышлял. Но это было бы неправдой, а кривить душой я не хочу, да и вы заметите, ни к чему это, — он выдыхает, и скрипучий стул ему вторит. — Вот такие вот паршивые у меня извинения, магистр. Сколько голову не мучай, складнее не получится.       — Я их приму, — снимая перчатки, говорит Сонхва. Его величественные пальцы украшают сияющие перстни, но под осуждающим взглядом храмовника он заставляет их испариться, одного за другим.       Повторяя жест за Хонджуном, пригубляет из своего кубка. Он не соврал: недурно. Достойное вино для такой дыры, взаправду эльфийское.       — И что теперь, капитан?       — Мне не нужна борьба за правду сегодня. Не нужны разговоры о вере и свободе. Просто ты.       — Надо же, — скрывает смущение за холодностью.       В тёплом свете ламп, масло в которых дешёвое и оттого смрадное, и лицо капитана казалось теплее, а мир снаружи ненадолго переставал давить на плечи. Только порывы солёного ветра порой врывались непрошенным напоминанием в полупустую залу с заднего двора.       — Тебе… не хотелось бы провести со мной этот вечер?       — Чтобы, захмелев, ты снова стал на меня браниться?       — Этого не случится.       — Я не прощу тебя ещё раз.       — То не понадобится, — в его голосе доселе не слышанный Сонхва металл. Он не имел намерения его подстрекать, но теперь, пожалуй, даже немного доволен собой.       Чародей хочет игриво съязвить в ответ, но их беседу прерывают, поставив перед капитаном большое блюдо с бараньей ногой, присыпанной можжевеловыми иголками. Не успел Сонхва дотянуться до видавшей виды вилки, как до его ушей донёсся сочный хруст разорванного мяса. Манерам в Ордене не учат. Подавив смешок, он ножом отделяет мясо от кости и отправляет небольшой кусочек в рот.       Бальзамическая сладость фиников навевает мысли о юге империи, о его нескончаемой жаре и о том, как ладно пропитанная дымом птица из лесов неподалёку сочетается с заморским кушаньем. Ему определённо стоит приобрести мешочек этих засушенных фруктов домой.       Магистр протирает мясной сок с губ платком, выплывшим из его широкого рукава, и свежий аромат шалфея ненадолго встревает в какофонию запахов вокруг. Не испытывая нужды в насыщении, чародей скорее лишь полакомился.       — Действительно очень недурно.       Хонджун согласно кивает и жирными руками отрывает кусок ржаной лепёшки. Сонхва замечает, как её крошки сыплются на дублет капитана, и дуновением ветерка заставляет их исчезнуть. Чтобы не вызывать неловкости, переводит свой взгляд к окну. В нём, сквозь трепещущее отражение пламени, можно разглядеть очертания кораблей в тёмно-синем мраке гавани.       Порт не перестаёт жить с заходом солнца, наоборот — сейчас настала пора полупреступных сделок и подпольных фрахтовок. Сонхва чувствовал, как изменился воздух вокруг: стал грязнее и нечестивее, и причина тому — отнюдь не зловоние хмелеющих моряков. На душе в мгновение стало скверно, пропала благая сытость и трепет от интимной беседы.       Именно поэтому чародей предпочитал уединение и сторонился людных мест: то, чего он не желал знать, нагоняло его, стоило немного отступиться от привычной бдительной отстранённости. Так произошло и сейчас. Прекрасное лицо аристократа поникло, словно бутон цветка без солнечного света. Опечаленным он ещё больше похож на изваяние мастера невероятного таланта.       — Позволь вопрос, — Хонджун, доев, возвращает внимание чародея к себе.       — Тебе не нужно спрашивать дозволения всякий раз.       — Не хочу, чтобы ты подумал, словно я тебя допрашиваю.       — Такому любезному розыскнику я, так и быть, выдам пару секретов, — слова горячи, но в голосе ледяная крошка.       — Где ты вырос? Ты не похож на столичного.       — Оттого, что нелюдим?       — Нет. Недостаточно белокож… и очень высок.       — Ты правда не знаешь? Впрочем, откуда… — Сонхва вздыхает. — Я не помню, кем я был до принятия в магистрат.        Отхлебывает вино в тишине. Холодок эльфийской лозы щекочет горло.       — Меня это не печалит, — продолжает чародей, — обычно нас сдают в сиротские дома, если не бросают на пороге церкви. Смертные не могут управиться с магией, зарождающейся в дитя. Никто их в этом не винит.       — А если семья чародеев…       — Мы бесплодны, капитан, — его лицо отражает удивление такому невежеству, но он обращает это в горькую шутку, — могу создать, что пожелаешь, кроме жизни.        — И ты никогда не хотел узнать?       Сонхва слишком хорошо помнит, как бродил среди этих созвездий. Какой бы приверженной Ордену она не была, то всё же была семья. Единственная, родная, непреложная. Хонджун до смерти боялся пойти против воли своего рода, опорочить его светлое имя и не дать достойного продолжения. Он предавал не только себя, не только толпы обезличенных храмовников. Он предавал всё, что ему было когда-либо дорого. Всех людей, которые когда-либо были к нему добры. Даже если их улыбки и похвалу вызывала чужая кровь на золотых наручах.       — Дело вот в чём, — Сонхва терзало ощущение, что вот-вот он поделится чем-то излишне сокровенным, но это казалось необходимым, — студентами, до инициации, маги часто прятали за стеной библиотеки послания самим себе. С тем, что хотели бы вспомнить в новой жизни. Когда нас привели туда после ритуала… на мою магию ничего не отозвалось. Значит, нечего было мне хранить.        — Это печально. Не ожидал от чародеев такого жестокосердия, — даже сочувствие капитана горчит старыми путями. Сонхва незаметно усмехается этому.       — То не жестокость, а мера выживания. Поступив на службу в магистрат, мы также ступаем на поле боя. Так нас становится нечем пытать и запугивать. Так наша магия идёт не из разломов в сердце, а из самой души. Грузы спадают с неё после ритуала очищения, и она остаётся чистой… если не нажить себе новых бед.       — Расскажи мне про свою магию, — Хонджун делает большой глоток, покорно снося укол чародея. Носок его сапога всё ворошит затхлую солому на полу.       Сонхва отвлекается и провожает взором вынесенное с кухни блюдо, на котором соблазнительно разложены ломти сыров и медовые соты. К вину бы подошло. Без труда поймав любопытный взгляд чародея, Хонджун присвистывает и наклоном головы указывает на свой стол. Трактирщица понимающе кивает. В торопливом глотке вина чародей прячет улыбку.       — Спасибо. Так что ты хотел узнать?       — Магия, она ведь не у всех одинаковая?       — В сущности, одинаковая. Но, если повезёт, получится отыскать свой талант. Бывают всякие: оборотни, целители, некроманты, особо ладящие с морозом или, скажем, пламенем.       — Ты свой нашёл?       — Да. Но я его презираю. Всем сердцем.       — Как можно… объясни, — кажется, храмовнику все маги виделись упоенно влюблёнными в свой дар.       — Меня нарекли ткачом душ. В моих силах видеть гобелен души, расплести его, вытянуть оттуда нить или поменять что-нибудь местами. Но лучше бы я разил молниями.       — Молнии едва ли полезнее…       — Для кого? Для империи? Ей я послужил сполна. Был одно время интриганом при дворе, — Сонхва повышает тон, не сдерживая себя; исповедь быстро становится изобличительной речью, — это очень изматывает. Пуще каторги. И никакой благодарности в ответ.       — Погоди… — капитан задерживает кружку подле губ и прищуривается. — Если я скажу слово ворон, ты выплеснешь мне в лицо питьё из своего кубка?       — Из твоего тоже.       В это нелегко поверить: герой городских легенд с ним за одним столом. О нём слагали довольно гнусные песни, но, глядя на его отстранённо опечаленный лик, трудно было поверить, что тех россказнях было хоть что-то от правды. Ворон из уличных историй своими кознями гордился. Сонхва же… кажется, ему было неприятно это вспоминать.       — Это было так давно… сейчас он дед правящего императора.        — Я, кажется, и не говорил, что молод, — пожимает чародей напрягшимися плечами, силясь изобразить безразличие.       — Ты тогда выглядел так же? — наивный, но вполне ожидаемый вопрос.       — Нет. После одного скверного ритуала я долгое время был тощ и слаб. Отправился набираться сил в средоточие порока, — выбирает напасть первым, — спрашивай уже.       — Не стану.       — Стало быть, отвечу сам. Это неправда. Он осыпал меня дарами, и я позволял ему немного ласки, самую малость, не прилюдно. Он не был плохим человеком, думал, что я юный дворянин, и я его не чаровал. А ещё указы, притесняющие магистрат, пропадали с его стола, потому что он был готов ко мне прислушаться. Пускай и потому, что я мил на лицо.       — А потом… — капитан держится за край стола, будто не готов услышать последующие слова.       — Да. Что было потом, знают все. Ворон, принёсший на своих крыльях грех в императорское ложе, — губы чародея искривляются в надменной улыбке. — Люди жестоки ко всему чужому, то для меня не новость. Я давно научился черпать из этого свою силу, — закидывает ногу на ногу, но не истомно, как обычно, а раздражённо. — Если зайдём в кабак пошумнее, может, и на представление наткнёмся. Вечно изображают меня чернявой девицей. Знатно поживлюсь на их чванстве, будто они чище августейшего душой, — водит кромкой кубка по губам и начинает глухо роптать. — Будто у кого-то из них есть шанс против ворона. Будто ворону что-то от них нужно...       Взгляд чародея не зловещ и не печален, но теперь стыд стал жечь Хонджуна сильнее. Он не знал. Да и как мог. Всё это время он бил по уже нанесённой ране. Быть может, спустя десятки лет она не и болит, но, если провести по ней пальцем, кожа там всё ещё грубее, чем вокруг. И он не может отнять от неё руки.       — Тебе всегда были любы… мужи?       — А в чём разница? Если я обращусь в деву прямо сейчас, станет богоугоднее меня желать?       Он встряхивает своими волосами и меняет ногу:       — У дружбы нет пола, у долга и благодарности его нет. Как и у ненависти, прошу заметить. Так и у любви со страстью, — вгрызается глазами в Хонджуна, будто хочет затолкать это ему прямо в душу. — Люди поумнее придумали законы, чтобы люди поглупее охотнее плодились. Только и всего.       Сонхва отводит взгляд, смятенный собственной вспышкой ярости. Слишком по-человечески с его стороны. Так давно не говорил ни о чём из этого, что и позабыл, насколько это способно его взбудоражить. Раболепие двора расхолаживает.       — Я мог быть несдержан. То лишь моё мнение.       Думает, как вернуть разговору былую деликатность, и капитан приходит ему на подмогу:       — Но, если ты — ткач душ, то почему не можешь влюбить в себя? Добавить нить любви.       — Нити — это то, что уже случилось, было тобой однажды почувствовано или помыслено. Я могу лишь вынимать их и сызнова переплетать. И, быть может, новое полотно будет способно на иные чувства. Это тонкая наука, редкий талант. Но я давно бросил прясть, — возвращая спокойствие голосу, добавляет, — но мне неплохо удаётся быть красильщиком, это нечто сродни прядению. При дворе на это всегда был хороший спрос.       — Что ты красишь?       — Делаю то, что уже есть в душе, ярче.        — А в чём разница?        — Полить цветок — не то же самое, что посадить его и выхолить. Неужели неясно?        — Теперь ясно. Я немного захмелел. А ты всё разговариваешь как учёный- преучёный.       Сонхва усмехается и расслабляет плечи.       — Может, тебе пора остановиться?       — Не хочу.        — Хочешь, чтобы я тебя домой волок?       — Хочу, чтобы этот вечер не заканчивался.       — А что тебя так страшит в завтрашнем дне? Тебе не нужно ждать, пока я снова залью водой весь город, чтобы прийти.       — Это ведь было из-за меня, да? — Хонджун вспоминает сияющую перламутром слезу на прелестной щеке.       — Да, — чародей вновь обращается к своему вину.       — Мне совестно.       — Я знаю.        — Я не должен был…       — Не должен. Но сделал. Давай не будем говорить об этом сегодня. Не давай браге развязать тебе язык, капитан.       — А ты не пьянеешь?        — Небыстро. Сейчас мне просто немного… смутнее. Чародеи забываются иначе.        Он запрокидывает голову, чтобы осушить кубок до дна. Ловит пальцем непокорную каплю у уголка губ, и сей жест встречен недобро горящим взглядом капитана.       — Ты бы хотел забыть меня?       — Ни за что. Хоть я давно и не школяр, ты — мой урок. Нелёгкий, — его глаза снова смотрят в сторону: не желает ни давить, ни прогибаться.        За столом воцаряется тишина. Хонджун давно расправился со своим блюдом, а Сонхва не имел намерения доедать. Иногда отламывал кусочки сыра и смачивал их в меду.       — Я хочу говорить с тобой, но не знаю, о чём, — наконец произносит Хонджун.       — Какая ирония. Я тоже, — немного подумав, чародей продолжает, хитро прищурившись, — ты нарушил все обеты ордена?       — О чём ты?       — Меч сложил, пришёл к магу за исцелением. А что насчёт воздержания?       — Смутьян. Ты же всё видел сам.       — Неужто я правда похитил твой первый поцелуй? — ресницы Сонхва вздрагивают. — Теперь совестно мне.       — Первый был негодный. Но я буду думать, что второй был им. Его я желал.       — Но ты же помышлял об этом? С девицей?        — В казармах силён мужской дух.       — Надо же. Как любопытно, — он наклоняется ближе, — мне продолжить расспрашивать?       — Я не стану об этом трепаться. Это не мои тайны.       — Благородно. А про себя расскажешь?       — Недостаточно пьян.       — Как бы я не был рад, что мы с тобою вот так говорим… не стоило тебе пить. Ты ведь голодаешь?       — Так заметно?       — Внешне — не сильно, если тебя это тревожит.       — Мне легче сносить голод, бражничая.       — Сейчас да, но…       — Не хочу я об этом толковать, Сонхва.       Он порывисто поднимается из-за стола, прихватывая их пустые чаши. Чародей оставлен в замешательстве. Что он сказал не так?              — Знаешь, что забавно? — спрашивает Хонджун, вернувшись с новой порцией питья. Спорая трактирщица перестала следить за наполненностью их чарок, занятая чем-то иным. Быть может, выбивает монеты из выпивох или отлучилась принять груз с корабля.       Капитан ставит перед магом кубок и пытливо заглядывает в глаза:        — Ты смотришь на меня так измученно. Думаешь, мне невдомёк. Но я вижу, что ты изнываешь по той нежности, которую я позволил себе оборонить.       — Не вижу причин для забавы, — Сонхва тянет к себе кубок за ножку.       — Я не закончил, — резко перебивает его Хонджун, — я же... я могу сдаться тебе снова только в поединке. Хоть мне и не любо глядеть на твои тихие стенания… я не смогу иначе.       — Я не стану с тобой воевать, — он делает большой, отрешённый глоток, — если ты ещё раз меня ранишь, упадёшь замертво, не успев вдохнуть.       Капитан молча садится на стул. Он уже держится с трудом.       — А ты… — продолжает Сонхва, — раз не помышляешь ласки, значит, так тому и быть. Хватит с тебя быть неволенным.        Он не будет бороться с ним. Умеет искушать, как никто иной, быть может, забавы ради, именно так и поступал раньше. Но теперь, на пепелище той ночи он желает вырастить нечто чистое. Каждый миг, чувствуя желание прикоснуться, он представлял себе, как следом за этим Хонджун порывисто вырвет неокрепший росток пробившегося чувства и пожелает выжечь его из своей души. Пусть лучше сдержанность заиндевеет и станет безразличием.        Вино и эль допиты, последние пьянчуги выгнаны с вывернутыми карманами, и две фигуры в дорожных плащах стоят друг напротив друга подле выхода. Взгляды тают в беззвёздной ночи. Расставаться неохота, но и предлогов удалиться куда-то вместе не находится.       — Капитан Ким? — храмовничьи латы сияют, несмотря на темень, и стращают своим лязгом тишину.       Хонджун был готов поклясться, что воздух вокруг загустел. Не по причине его собственного страха. Краем глаза он успел задеть взгляд Сонхва. Впился своими пустыми лунами в него и ждёт малейшего проявления намерения, напрягшись подобно хищнику. Капитан делает шаг вперёд, долго и тепло задевая своим плечом плащ чародея. На нём, вестимо, какой-то хитрый амулет, скрывающий присутствие силы от посторонних.       — Вы обознались, братья.        Улыбается незнакомой для себя любезной, кривой улыбкой. Он лжёт…       — Не стоит вам вот так обращаться к людям со спутниками в мирском, — в тоне появляется властность, которая стрекочет разморенные чувства Сонхва. Капитан старше их по званию и говорит соответственно.        Пристыженные, храмовники удаляются, даже не пробормотав извинений. Проводив их взглядом до поворота, капитан оборачивается. Кажется, он вмиг протрезвел.       — Твой обман не раскроют. Они видели не твоё лицо, — перебирая пальцами, уверяет его Сонхва.        — Но… они же полны лириума… — Я ворожил не их, — улыбка продирается сквозь сжатые губы, вторя искоркам озорства в глазах.       — Спасибо…       — Не за что. Боялся, что ты рассердишься. Теперь же… нам полагается проститься?       — У меня нет повода тебя задержать.        — Он нужен? — чародей смотрит так, будто сам бы пришёл по первому зову.       — Скажи… я ведь задеваю твою гордость?       — Безмерно. Но я усмиряю её, обещая сладость взамен на терпение.        — А если сладости не случится?       — И всё же я выбираю дождаться.        Невозможно так выраженно не настаивать и при этом так манить. Хонджун не смотрит ему в глаза, даже на губы не смотрит. Приблизившись рывком, ведёт большим пальцем по скуле. Кожа его рук грубая, не идёт ни в какое сравнение с кожей Сонхва, которая мягче розовых лепестков. Тот замер перед ним так трепетно и так беззащитно.       Следующий ход, пожалуй, за чародеем. Впервые за долгое время ткач душ застыл у веретена в замешательстве.       — Мы… на пороге громадной ошибки, капитан. Не делайте того, о чём будете жалеть.       — Я живу в комнатушке неподалёку, — его голос, ведомый наваждением, стал тише и волнительно ниже, — проведай свою розу.       Предлог дурнее фальшивой монеты. И всё же, чародей хочет согласиться. Но, как с черепиц до сих пор редкими каплями стекает вода, так и сердце его не готово снести ещё одной раны.       Он делает шаг назад, и тень обнимает его плечи:       — Когда научишься не видеть во мне греха — приходи. Не раньше. Я не стану тебя торопить. Но и не отпущу.       — Как же я смогу научиться этому один?       Верховный чародей задумывается. Поодаль он только мучился, а теперь на его душе стало тише. Быть может, это взаимно. Быть может, так нужно…       Хонджун нагоняет его и хватает за руку:       — Нельзя нам вот так расставаться. Я не смогу обещать, что не раню. Но я приложу усилие… а ты приложишь усилие принять меня. Разве не это есть доверие? Обоюдоострый меч.        — Мы далеки от доверия, капитан, — в нём говорит не обида, а страх. А всякий испуганный зверь хочет казаться больше и злее, чем он есть на самом деле.       — И ты не хочешь попытаться сделать и шага? Будешь ждать меня в своей башне? До скончания времён?       — Ты не знаешь, чего ты просишь.       — Это ты понятия не имеешь, как мне это дать.       Брови Сонхва вздёргиваются. Не ему, белобрысому юнцу от сохи, указывать на то, что верховному чародею имперского магистрата неведомо.       — Наглец, — вырывает руку, но капитан держит её крепко. Под пальцами зреет ярость, начинает бурлить и колоть его кожу изнутри.       — Прошу тебя, — неуверенный поцелуй ложится призрачным венцом на ажурные костяшки, — один раз ты ведь уже согласился мне помочь.       Осознание скругляет спину чародея выдохом, избавляющим от напряжения. Хонджун, спорый тактик, добился своего. Вынудил Сонхва вспылить и теперь сдаётся на его милость. Упёртый, неотступный капитан. Он сделал свой шаг. Небольшой, но… всё же, он шагнул за ним вдогонку.       — Я не хочу слушать, чем тешатся матросы в твоём клоповнике. Ты снесёшь гномий спирт? — чародей решается преподнести ему ещё одну битву для проигрыша.       — Губишь меня не одним путём, так другим, — руки теперь отняты, но глаза смотрят жадно.       — Я не несу погибели. Только благость.       Подтверждая свои слова, приглаживает волосы цвета высушенной соломы прежде, чем ухватить капитана в вихрь багрового дыма. В этот раз он переступит порог его жилища с пустыми ножнами и полным сердцем.