the lies we rose

      Хонджуну несомненно что-то снилось, но сон немедля ускользнул, стоило первой мысли появиться в его голове. Ясно одно: то был не кошмар.       Капитан открывает глаза и не узнаёт ничего вокруг. Высокие каменные своды, окна распахнуты навстречу новому дню, разлившемуся по покоям солнечным светом. Голова радостно пуста, и в спине нет боли. Как будто… он резко щипает себя за предплечье. Что ж, кажется, он не погиб, а снаружи видится не райский сад.        Чем закончилось вчера?       Он хорошо помнил грозу, барашка в таверне и злато чужих лат, пока волшебник был за его спиной. А потом… они повздорили? Но ведь он в его обители… собственно, где сам чародей?       С силой жмурится и протирает глаза. Несказанно рад, что обнаруживает на себе вчерашнюю одежду, а не чужое ночное платье. В него бы он не смог переодеться без посторонней помощи, ибо напился знатно. То было легко понять по тому, как пусто было в голове от угара гномьего самогона. Сонхва что-то про него говорил, прежде чем очередной приступ лириумовой тошноты повалил Хонджуна на каменный пол чародейской обители. Маг предчувствовал его падение и поднёс все подушки, которые смог призвать, под его тело. А он с них так и не поднялся до самого рассвета. Теперь же… наверняка уже за полдень. Солнце прожигает своим настойчивым теплом через покрывало, а в животе урчит.       Храмовник сладко потягивает спину и, резво поднявшись, осторожно отодвигает нависший над ним балдахин, его купол словно соткан из паутины и липнет к пальцам.       То, что он не заметил вчера, то ли из-за темени, то ли потому что глядел совершенно не туда, оказалось чем-то вроде кабинета чародея. Не до конца на него походило, поскольку библиотека была очень уж скромна, да и ничего выдающего волшебную природу владельца вокруг не находилось. Лишь пачка писем на столе, толстая амбарная книга да пышное павлинье перо.        Следы вчерашней ночи исчезли отовсюду: приконченного бутыля, как и хрустальных чарок с лоскутно пёстрыми подушками, не видать. Хонджун проходит вглубь комнаты, ведомый неизъяснимым любопытством, и наклоняет голову, чтобы прочитать затёртые надписи с корешков книг, лежащих на кресле напротив самого дальнего окна: «Трактат о реактивных свойствах лириума», «Лириум: природа и противоядия», «Алхимия очищения», «Заметки об отравлениях магией».        Трудно было поверить в то, что чародей лишен любопытства, но сейчас оно скорее казалось вторжением. Выдавать дитю магии то, что против него никаких защитных мер не предпринято — дело дурное и глупое. И тем не менее так можно было заслужить его доверие, которым Хонджун несомненно дорожил. Но намного более дурное и глупое дело — подставлять своё тело для колдовства, которое может быть обращено против десятков тысяч людей. Сегодня интерес магистра поможет одному жалкому отступнику, а завтра — сотрёт Орден с лица земли. Задворками ума он понимал, что ему маг не навредит, но также он понимал, что за каждый неверный шаг храмовника станут платить другие.       Капитан живо помнил не только его слёзы, но и полымя ярости, на которое он становился способен, стоило коснуться демагогией щепетильных вопросов. Пускай он выставлял перед ним нараспашку хрупкую нежность своего сердца, Хонджун никогда не забудет, каким коварным оно может быть.        Чародея точно нет с ним в комнате. Его присутствие всегда было ощутимо невесть какими органами чувств. По домашним туфлям, сброшенным у одного из подоконников, Хонджун догадывается, куда он делся.       Лёгкая ломота не мешает ловко перескочить через окно, и его босые ноги оказываются на выстриженной траве. Он в большом, невообразимо огромном по меркам города, саду, в котором деревья и кустарники высажены рядами с педантичной точностью. Большинство из них давно отцвели и плодоносят. Откуда-то доносится пение птиц, и капитану трудно поверить в увиденное. Хочется провести рукой и рассеять наваждение. Так это всё безмятежно, что наверняка морок.       Глаз споро находит чародея, склонившегося над книгой в тени развесистой дубовой кроны. На нём рубаха из кремового батиста и свободные льняные шаровары, которые непременно запачкаются от того, что он сидит на земле. Волосы небрежно заколоты шпилькой из розового золота, а пряди со лба заведены за уши. Из-под складок полупрозрачной рубашки выглядывает пояс цвета спелой хурмы с серебристым кантом на краю. Он выглядит, как весеннее облако в лучах утреннего солнца или как жемчужина посреди океана зелени. Или, на худой конец, как сомкнутый бутон чайной розы.       Бабочка застыла на изгибе его пальца, покоящегося поверх уголка переплёта. Намеренно ли, но он перелистывал страницы магией, и потому она продолжала размеренно трепетать своими крыльями.       — Ты… чего убежал? — несмело подходя к дереву, окликает чародея капитан.       — Не убежал. Отошёл. Я не готов к твоему утреннему дыханию… и красноречию.       Воспоминания об их прошлом совместном пробуждении возвращаются пощёчиной, и Хонджун поджимает губы.       — Я не повторю тех слов.       Сонхва сглатывает, прежде чем спешно сменить тему:       — В саду нет ни капли волшебства, поэтому… будь осторожнее.        Теперь и ступать страшно. Чародей улыбается тому, как капитан постарался придать своей походке безвредность для окружения.       — У этого ведь есть какой-то особый замысел? — Хонджун останавливается около густой клубничной грядки. Ягоды уже собраны.       — Можно и так сказать. Жизнь, как она есть. Зависящая от воли природы и случая. Всё, что я могу ей дать, — своё внимание и заботу. Я мог бы оградить их от ветров и холодов. Но выбрал этого не делать.       — Тебе бы животинку завести, — теперь он проходится взглядом по пушистым, покрытым спелым румянцем персикам.       — Быстро издохнет, я и заметить не успею. Здесь же жизнь перетекает из одной своей формы в другую. Из года в год. Сама собой.       Хонджун засматривается на спелое яблоко чуть выше его лица. Чародей постарался на славу. Такие крупные плоды найдешь на редком базаре. Прежде чем дотянуться до него, спрашивает через плечо:       — Я могу сорвать одно? Семена оставлю.       — Они кислые до ужаса. От оскомины во рту сводит. На брагу надобно пустить да осенними вечерами греть.       — Не беда. Кислое мне по вкусу.        — Тогда угощайся.       Поняв, что спокойно дочитать ему вряд ли удастся, в особенности не на родном языке, Сонхва захлопывает книгу. Бабочка давно уже упорхнула с его пальцев — капитанья возня её спугнула. Тот садится рядом и заставляет разнежившегося чародея вздрогнуть от резкого звука укуса. От сочности хруста у Сонхва самого рот заполняется слюной.       — Эта тоже про лириум и очищение? — прожевав, Хонджун кивает на фолиант в руках мага.       — Понимаешь эльфийский?       — Нет. Я видел другие твои книги.       — Ты недоволен? Мне воспрещено интересоваться твоим недугом?       — Я давал знать, что мне это не по нраву. Но ты настойчив.       — Как и ты.       — Послушай. Ты добр ко мне и терпелив. И, быть может, я могу звать тебя приятелем. Но… ты маг, а я — убивец магов, и этого вовек не изменить. И дело отнюдь не в недоверии, дело в том, что наше приятельство… оно… — он резко дёргает головой. — К чёрту, не умею я окольно изъясняться. Не могу я подпустить мага к лириуму. Быть может, я проигрываю свою войну. Или уже проиграл. Но я не хочу начать этим новую.       До этого вежливо смотревший перед собой чародей заглядывает в чёрные, усталые глаза храмовника. Сейчас они окружены деревьями, сплошь закалёнными невзгодами жизненного пути, тогда как выращенный в теплице цветок погибнет от первой бури. Он не должен вести себя иначе с Хонджуном. Тем более что он крепче того самого дуба, под которым они сидят.        — Я понял тебя, капитан. Не согласен, но понял.       Грудь Сонхва спёрло от последовавших за этими словами едких мыслей, но он заставляет себя продолжить. Как бы спокойно не было в этом саду под лучами летнего солнца, лучи солнца с храмовничьих знамён рано или поздно дадут о себе знать, изнутри или снаружи. И к этому стоит быть готовым.       — Нам нужно поговорить о том, что давно просится.       — Не надо. Подари мне день благого забвения. Пускай сегодня я — никто в прекрасном саду.        — Надеюсь, ты осознаёшь, что рискуешь и рискуешь недюжинно. Хотя бы обещай, что это последний твой перепой.        — Сейчас я неплохо себя чувствую. Хотя голова должна болеть так, будто по ней прошёлся отряд гномов-кузнецов. С походными кузнями в придачу.       — Потому что я выменял у тебя выпитое снадобье. Вряд ли получится сделать это ещё хоть раз. Ты проявил удивительную сговорчивость.       — На что выменял? — встревоженно спрашивает Хонджун.       — Не помнишь? — хитрая улыбка быстро исчезает с чародейского лица, стоило ему почувствовать страх, заставивший капитана напрячь и свести брови.       — Вестимо нет, ежели спрашиваю.        — Не скажу. Но тебе не стоит переживать о том, что это было чем-то непристойным. Наоборот, то было очень… невинно.       — Верховный чародей…       — Если будешь так ко мне обращаться, тем более говорить с тобой не стану, достопочтенный никто в саду.        — Всё равно вспомню.       — Буду надеяться.       Сонхва вдруг встрепенулся и достал заколку из волос.       — Ты верно голоден. Яблоко — негодный завтрак. Давай наведаемся в город. Я давно не ел хлеба прямиком из печи.        — Мне бы освежиться и переодеться для начала. Поучительный тон капитана пробудил в чародее желание дразниться:       — Я не статуя какая-то, уважаемый никто, и тоже умываюсь по утрам, — магией выхватывает остатки яблока из его руки, — пройдите из опочивальни в конец коридора и разрешите все свои утренние заботы.       Хонджун страшно недоволен одеждой, преподнесённой ему Сонхва. Вся такая мягкая и тонкая, так и норовит забиться в любую складку, которую отыщет. В этих одеждах он чувствует себя деревенским чурбаном, стащившим господские платья. Хоть он и был из достойной городской семьи, подле магистра было трудно не почувствовать себя чернью.        Тот же нарядился необыкновенно скромно, и единственной броской деталью его туалета стали высокие сапоги из кожи неизвестного зверя, отливающие то изумрудом, то синевой, как воронье крыло. Чародей завязал волосы в низкий хвост кожаным шнурком и облачился в сырцовый шёлк цвета ясного ночного неба. Когда свет падал верным образом, на ткани проступали вышивки густых узоров, то ли цветочных, то ли в традиции не известной Хонджуну народности.        Ему же Сонхва добавил бестолковых оловянных застёжек тут и там, а, чтобы высокий ворот не упал и не обнажил шрамы от храмовничьей ладанки, заколол его брошью с дубовыми листьями и желудями, выточенными из турмалина. Всё говорил ему, что лицо у него благородное и телосложение крайне изящное, но Хонджун не видел ничего подобного, глядя на себя в тафте цвета оливы, в которую облачился под пристальным взглядом чародея.        — Я тебя так не узнаю, — отвлекая внимание от себя, проговаривает Хонджун, отворачиваясь от своего отражения в огромном осколке эльфийского стекла, — ни пера, ни алого подклада, ни плетения на талии.       — Хотел, чтобы нас ничего не выдало. Такова сейчас мода, — сделав горький вывод, чародей поднимает взгляд, — тебе нужно напоминание того, кто я, перед глазами?        — Нет, я… — до чего же он горазд говорить корявые слова, что ранят без намерения, — хотел сказать, что мы оба выглядим инородно. Оба прячемся, оба в чужом…        — Без страха быть самим собой — редкая привилегия, — скорбным шелестом отвечает маг, порывисто поправляя рюши на запястьях.       — Прости, но… у тебя штаны в гузно не впиваются? Как с этим благородные господа поступают? Не ходить же всё время как утка.        Сонхва поджимает губы, чтобы не рассмеяться вслух.        — Простите, капитан. Я не учёл ваших… пропорций.        Лёгкий жест, и сукно стало прилегать многим свободнее, а край камзола чуть укоротился.        — Так лучше?        — Намного.        — Спасибо.        Кончиком пальца Сонхва касается края рукава капитана, и под ним появляется крошечная вышивка розы — всего несколько стежков.        — Это ещё что?        — Оберег. Чтобы в карманы не лезли.       В повозке, которая стремительно уносила их прочь от городского центра, они толковали о безделицах и бессмыслицах. Хонджун поведал о своих громких соседях-контрабандистах на постоялом дворе, которым не хватало ума помалкивать о своих делах, а Сонхва долго и малость капризно сетовал на то, что заморозки отняли у него урожай дивных слив, которые он по обыкновению сносил пекарю, к которому они сейчас направляются, и тот делал ему самые чудесные пироги на свете. Чтобы не подстрекать любопытство извозчика, пришлось умолчать о том, что после он чаровал их и лакомился до самой зимы.       Они сели у деревянного стола друг напротив друга. Как только хозяин узнал чародея, радостно поздоровавшись, он поставил перед ними крынку парного молока, отказавшись от протянутых Сонхва монет. Пекарня просторна и уютна, но пуста после обеда. За окном — шум окраины столицы, живой и звонкий, но здесь, среди стен из светлой древесины и запаха свежего хлеба с жжёным сахаром, кажется, что время течёт медленнее.       — Милейший, а не найдётся ли у тебя чего с финиками? — спрашивает чародей, скинув свой плащ.       — Пирог пустынных купцов. Только вот он уже вчера был сухим.        — Ты же знаешь, что то не беда. Неси.       Дородный мужчина средних мигом возвращается с кухни, огороженной завесой из подвешенных нитей со стеклярусом и ракушками. Они то и дело переливчато звенят друг о друга в тишине.       — Разделил на два куска, господин.       Блюдо в его руках покрывают искры, и пекарь улыбается увиденному колдовству, чувствуя, как тепло через глину посудины достигает и его пальцев. Господин был чудесным во всех смыслах.       — Спасибо.       — Вам спасибо, что от остатков избавили, ха.       Хонджун кивает в знак благодарности и пробует пирог с финиками и перцем. Тут же морщится от противоречивых вкусов, о которых его никто не потрудился предупредить. Запивает не совсем удачное знакомство молоком.         — Что это за начинка?       Хозяин, вновь ненадолго отлучившийся, смеясь, ставит на стол кувшин с медом и блюдце с пряниками в перламутровой глазури.         — Это по рецепту из Аль-Хадира. Оттуда, где пустыня встречается с морем. Финики топят в сахарной воде, а перец — это… чтобы жарче целовалось.        — Ты почто господ смущаешь? — журит пекаря Сонхва, доливая капитану молока.       — Боялся за ханжу сойти в глазах вашего друга. Простите уж. На самом деле, в пустынных ханствах детей учат есть перец прежде, чем говорить. Ничего без него не едят, даже сласти.       Чародей пьёт, наблюдая, как Хонджун с опаской откусывает пирог ещё раз, готовясь к атаке пряностей, но явно желая ощутить её снова.        — Эх, жаль, что ты не видал, какое небо на югах. Белое от полуденного зноя и лиловое перед рассветом. Как синяк.       — Или фиалка, — дожевав и попривыкнув, говорит Хонджун.       — Да. Так, пожалуй, лучше, — а у капитана, оказывается, душа поэта.       Чародей отламывает кусок покрытого жемчужной насыпью пряника и макает его в пахучий янтарный мёд:         — В бухте Алмазного Мыса пекут лепёшки с водорослями. Представляешь? Солёные, как слёзы, прозрачные и гибкие, как кожа змеи. А города их стоят на сваях. Улицы — мосты над водой. Прогуливаешься себе, а под тобой плывут рыбы-призраки.       — У нас был пруд у храма при казарме. С карасями, — то ли всерьёз, то ли в шутку отвечает капитан.        Сонхва смеётся, стряхивая крошки с лица. Не даёт упасть им на земь и превращает в бабочек, сотканных из горстки искр. Они воспаряют до потолка и растворяются в воздухе, повстречавшись с этим препятствием. Хонджун завороженно задрал голову, и чародей приметил, что даже с такой, казалось бы, неприглядной стороны, он невероятно прелестен.       — Океан — это тебе не выкопанная лужа. Это живое существо. Дышит солью и выплёвывает на берег звёзды по ночам, — отстранённо замечает чародей.       Капитан задумывается и внезапно осознаёт, что чародей не хвалится перед ним. Он скучает. Поэтому спрашивает:       — Почему ты здесь, если видел всё это?         — Потому что здесь — средоточие. Если хочешь что-то изменить, надо быть там, где ломают миры. Проще предотвратить удар, чем залатать трещину.       Хонджун молчит, не зная, что ответить. Каждый выбирает сам, как и чем себя заковать. Раньше он глядел на чародея и думал, что он волен, как ветер.       — Он любит приговаривать, — Сонхва кивает в сторону копошащегося за стеной пекаря, — что столичная мука бездушная. Закупает её отовсюду на свете. В Долине Ветров её мелют так, что пахнет грозой, калачи из неё отменные. А лесные кланы вообще пекут на хвое, и всё потом отдаёт смолой. Он её на сухари пускает.        — У нас в казармах был один хлеб, чёрный и сухой. Если уронишь, вмятина на полу останется, — впервые он улыбается так, что обнажает зубы, — но ты продолжай, мне интересно.        — В крепости Белых Ветров зимой хлеб замерзает прежде, чем его успевают разрезать. Откалываешь куски ножом и растапливаешь потом во рту.        Капитан внимает с тоской, которая гложет всё сильнее: мир так огромен, а он его не совсем видел, не был нигде дальше пограничных постов, где снег смешан с гарью и порохом. Даже такая простая вещь, как хлеб, она ведь везде своя. А его жизнь, куда бы он не ступил под знаменем солнца, — перемычка между казёнными пайками: чёрствым хлебом да солониной.       — Я стоял на границе с Северными пустошами, — не ощущая горечи в собственном голосе, говорит он, — там нет булочных. Только лёд да лириумные шахты. И кости тех, кто не донёс припасы.       Может, когда чародей держал путь в крепость на самом краю имперской карты, закутанный в меха так, что одни глаза видно, Хонджун был на посту и проверял его бумагу. Почувствовал тряску медальона, свёл и без того стучащие зубы и забыл его хищный взгляд на следующий день. Всё же, их встреча — совпадение времени и места, какие случаются нечасто.       — Знаешь, что там ещё есть? Озёра, где вода чёрная от глубины. Если бросить камень, он никогда не достигнет дна. Просто исчезнет… — Сонхва представляет себе капитана в прохудившейся тужурке на дежурстве в метель. — Как ты там.        Снова создав гнетущую тишину, немного подумав, чародей указывает на вынесенную на прилавок краюшку хлеба с золотыми вкраплениями, от которой ещё идёт пар:        — Видишь эти капли? Это дикий мёд с Восточных пустошей. Там пчёлы строят ульи в черепах погибших, а цветы, с которых они собирают пыльцу, и вовсе никто никогда не видел.       — Ты и там побывал?        Монахи Ордена никогда не переходили Перевал Теней: там песчаный ветер лишал возможности дышать, а пустынные звери так и намеревались поживиться путниками, ноги которых то и дело увязали в зыби терракотовых песков.       — Бывал. Сумел договориться с пустыней, и она рассказала мне свои тайны, — не скрывает гордости за своей улыбкой.       — Там живёт кто?       — Живут. Но не считают себя частью империи. Их чародеи…  невероятные, — когда он увлечён, его глаза сияют, — магия пустыни позволила хранить им память предков, и оттого их сила растёт с годами, а не рассеивается в пустоте. Они живут верой в то, что пустошь позеленеет однажды.       — Расскажи что-нибудь ещё о твоих странствиях, — ладонь капитана воровато тянется к пряникам. Кажется, это любимое лакомство чародея, и хоть миска ими полна, заниматься посягательством совсем не хочется. Сонхва же, напротив, придвигает мёд к Хонджуну, чтобы он обмакнул в нём сладкий кругляшок.       — В южных провинциях в тесто добавляют шафран, и хлеб становится жёлтым, как солнце. Ты бы поморщился: слишком сладко, словно цветок в меду.         — Звучит расточительно, — всякому известно, что даже щепотка шафрана стоит огромных денег.        — А ты слыхал про хлеб с Жемчужных островов? Его замешивают на мякоти полных молока орехов и запекают в бамбуковых стеблях. Это местное дерево. Тонкие крепкие стебли и полые, как флейта.       — Мы варили муку с водой в шлемах. Если повезёт — добавляли сало, — отвечает Хонджун беззлобно, но Сонхва замирает, и лёгшая персиковыми лепестками нега спадает с его души.        Его жизнь не была простой, но он никогда не голодал. Покуда у тебя есть руки и немного силы, прокормиться всегда получится. Словно извиняясь за не совершённый им грех, придвигает миску с пряниками ближе к капитану. Но верно ли он поступает, уводя его всё дальше от аскезы? Лишив пищи дух, не развращает ли он тело следом? Есть ли грех в том, чтобы отведать лакомства за беседой? Почему его это вообще так беспокоит? Сколь малым должен быть его шаг, чтобы он не устрашал своими вероятными последствиями?       — О чём задумался, чародей?       — Мне подумалось вдруг, будто я тебя развращаю.       — Чем? Булкой хлеба?       Сонхва усмехается, и его лицо проясняется. Порой он думает слишком много.       — Я бы хотел узнать, почему хозяин как любезен к тебе. У вас несомненно имеется какая-то история.        Подошедший из-за спины Хонджуна пекарь звонким голосом отвечает:        — Однажды, много зим назад, храмовники устроили здесь погром. Думали, что в подвалах сидят алхимики, цвет дыма, мол, им не понравился. Вломились, разгромили здесь всё. Ничего, вестимо, не нашли и вернулись восвояси.       Сонхва передаёт пустое блюдо мужчине и слегка наклоняет голову вниз.       — Я был прислан вызнать, что стряслось. И решил помочь немного.        — Так уж немного. Могли бы откупиться монетой или вообще не утруждаться.        — А что он сделал? — с интересом спрашивает Хонджун, забыв о том, что он жевал пряник.        — Почти всё до первозданности починил и даже приукрасил немного. На свой причудливый вкус.        — Ты уже и сам не вспомнишь, как всё раньше было, — шутливо язвительно отвечает чародей.        Хонджун ещё не видел его таким… громким и простым. Люди знают Сонхва. И любят. Это ново.       — То верно, конечно. Ещё господин иногда привозит рецепты из своих путешествий. Большинство ингредиентов потом даже в порту не сыскать, но изгаляться по-своему весело, да и за тем люди сюда приходят, говорят, напоминаю им о доме. Ещё медку?        Сонхва бросает взгляд на стол.       — Нет, пожалуй. Спасибо, Солас.       — Солас? — сводит брови капитан. — Эльфийское имя, — но он не видит ушей и не слышит говора.       — Это история для другого раза. Хватит сегодня с вас, господин.       По настоятельному совету пекаря далее они отправились на базар, разбитый близ академии. Там брат жены (или муж сестры?) Соласа, осевший в сытой столице степной кочевник, делал лучшее мясо на углях во всей Империи. По словам Соласа.       Сонхва торговых кварталов чурался: в них шум человеческих душ становился оглушительным. Шкварчащая скаредность, удушливые миазмы уличной торговли. Повсюду ложь, невинная или крупная, — чародей не хотел, чтобы она лишний раз задевала его пальцы. Но также он чувствовал некоторое обязательство перед капитаном. Вряд ли он в своей жизни хоть раз бродил по базару, глазея на всё, что придётся, на бескрайних ворох вещей, о существовании которых он даже не подозревал. Да и если свинина, так горячо расхваленная Соласом, хотя бы вполовину хороша, как он описывал, чародей хотел бы, чтобы Хонджун её попробовал.        Когда они добрались, уже начало вечереть. На базарной площади разожгли десятки разноцветных бумажных фонарей, стали торговаться громче и наглее. Сонхва рассказывал обо всех мелочах, за которые цеплялся глаз капитана, пока они проходили ряд за рядом, как два скучающих аристократа. Иногда он рассказывал, что на уме у торговцев или покупателей: у кого-то от вырученных денег зависела семья, и они прибегали к обману, кто-то выбирал подарок, изрядно волнуясь, что тот не придётся по вкусу получателю, а кто-то топил печали в едва ли необходимых покупках. Сам же чародей заинтересовался товаром всего раз. В самоцветной лавке ему приглянулся небольшой камень, в котором мельком отразился блик закатного солнца и сверкнул прямо в глаза магистру.       — Откуда опалы привезены? — Сонхва подставляет минерал под свет фонаря. Едва не просветил его магией, но вовремя себя остановил. Успел позволить благости затуманить разум.       — Конечно же с Эльфийского континента, господин.       — Мутноват он для старых гор. Вздумал золотой содрать за мальков из людских приисков?       Грозный взгляд устремлен на старца, и он рассыпается под ним, сгорбив спину колесом:       — Виноват. Каюсь. Бестолковые господа падки на блестящие камни. Редко встретишь ведающего, ещё и из людей.       — На кольцо хоть пойдёт? Выдержит огранку?  — не принимая извинений, но и не закатывая скандала, интересуется чародей.       — Да, господин.        — Единожды ты мне уже солгал.        — Господин, в этот раз всё честно, клянусь. Я каждый день здесь стою, вернётесь за своими монетами, коль ювелир скажет, что камень негодный.        Сонхва передаёт монеты левой рукой, необычайно крепко сжимая кристалл опала в другой, будто и карману не доверяет.        — Чем он тебе так приглянулся? — стоило им отойти от торговца, тихо спрашивает капитан. По его мнению, чародей только что оставил несколько серебряных за то, что он задаром может отыскать под ногами.       — Он мне кое-что напоминает.        С улыбкой крутит в руках камень и смотрит, как разгораются одни, рыже-золотые, хлопья и гаснут другие, розовые и зелёные. Точь-в точь. Прячет сокровище в нагрудный карман, представляя, что скоро оно поселится на его пальце. Не станет чаровать или заклинать. Простое человеческое напоминание о том, как сияет светлая душа. То уже предельное волшебство.        — Как-то мне это всё чуждо, — пренебрежительно озираясь, заключает Хонджун, — специи, безделицы, лакомства. Нужды в этом нет никакой, а люди так тянутся.        — Ты вырос в лишениях, неудивительно. Я не призываю тебя это полюбить, но неужели ничего не приглянулось? Мы видели много красивых вещей.        — Мне приглянулось, как ты радовался камушку, словно дитё какое. И мясо было вкусным. В целом, недурно это.        Улыбка исчезает с лица Сонхва, не успев толком появиться. Он останавливается, как вкопанный, и голова его поворачивается вслед за уже улетевшей стрелой взгляда. В месте, куда он смотрит, раскинут потрёпанный охристый шатёр, ткань которого покрыта уже стершимся узором, а дощечка подле кривым почерком возвещает, что здесь можно получить предсказание.       — Хочешь поглумиться над шарлатаном? — спрашивает Хонджун, выглянув из-за плеча чародея.        — Неладно это… постой здесь.       Сонхва ускоряет шаг, перебирая пальцами, освобожденными от перчаток. Из глубины его груди поднимается гулкий трепет, отвечает на зов, голос которого знаком, но давно позабыт. Отодвигает завесу шатра резко и поспешно. Внутри него мрак, который несмело колышет пламя нескольких тонких свечей.       — Ах, верховный чародей! Я ведь предчувствовал твой приход. Но думал, ты не спустишься с башни ради такого… простого развлечения, — улыбка гадателя искривляется в гримасу, а слова наполняются ядом.       Он сидит за столом, уставленным хрустальными шарами и черепами мелких зверьков. Позади него, среди разбросанных карт дремлет рыжий кот.        Сонхва цепенеет, осмотрев в скудном освещении его лицо. Глаза гадателя не дают от себя оторваться.        — Ты... ты здесь быть не должен.       — А ты не должен вести на поводке храмовника. И всё же.       В шатёр врывается Хонджун, тут же столкнувшись с чародеем, который так и не двинулся с порога. Капитан следует за его немигающим взглядом, исполненным ужаса и неверия. Видит молодого юношу в слишком дорогом для базарного гадателя шёлковом халате. Волосы длинные и вороные, мягко и крупно вьются, улыбается он только половиной рта, а глаза его разных цветов: один золотой, как у домашнего кота, другой — морозно-бирюзовый, точно лириум. Халат распахнут, демонстрируя ожерелье из самых разных когтей и лириумную змейку жилы на ключице. Ткань на нём переливается грязным золотом, как крылья цикады, даже когда он не совершает движений.        — О, капитан. Я слышал твой шаг. Ты тяжело ступаешь, будто тащишь за собой цепь.        Теперь он смотрит только на Хонджуна, его пальцы не замирают и заняты своим делом, тасуя карты. Улыбка остаётся искусственно лёгкой – точь-в-точь как у Сонхва при знакомстве с капитаном. Движения нарочито плавные, манера узнаётся так легко, что разум отвергает эту мысль за очевидностью. Помимо отдалённых внешних сходств, тот же бархатный голос, та же змеиная грация. Но там, где Сонхва изящен, он нарочито манерен, где Сонхва холоден, он — слащаво язвителен.       — Окажу услугу даром. Ты долго наставлял меня, и теперь, наконец, настала моя очередь.       — Твой ученик? — обернувшись, спрашивает Хонджун. Чародей так и не отвёл с него своих почерневших глаз. Капитану невдомёк, что он пытается высмотреть.        — Недоучка, — едко сплёвывает Сонхва.       — Я был им. Пока он не отрезал меня от магии, чтобы я не позорил его своими... чувствами.       Верховный чародей молчит, но Хонджун замечает, как тень за ним шевелится сама по себе. Гадатель, не встречая словесного противостояния, продолжает, играя языком, будто пробует издаваемые звуки на вкус: — Он научил меня всему. Кроме одного: как пережить его равнодушие. Надеюсь, он не сделает с тобой того же, капитан. Хотя… тебе, полагаю, всё равно?       — Мне плевать, чему он тебя учил.       Он не понимает, о чём речь, но пылает ненавистью к тому, как этот юнец смотрит на Сонхва. Со спесью и страстью, дерзко будит в его голове очевидно бурное совместное прошлое. Фамильярничает и всё пытается вывести своего учителя из себя, выцыганить любое проявление чувства. Ничего из этого Хонджуну не нравится.       Глаз гадателя внезапно загорается холодным светом, и кот за его спиной вскакивает на свои лапы с белыми подушками.       — Раз тебе дали увидеть, поделись, — глухим голосом говорит чародей, и это совершенно не похоже на просьбу.        Магией отодвигает стул перед столом гадателя и обращает взгляд на Хонджуна. В лёгком движении бровями — просьба присесть, а в глазах — уверение в безопасности.       — Ты никогда не смотрел на меня так, учитель, — лишь бирюзовый глаз следит за действиями чародея, золотой же не отрывался от Хонджуна.       — Не трать призыв попусту, — хлещет строгим замечанием Сонхва, отсекая провокацию за провокацией не без усилия, но с неистощимым хладнокровием и достоинством.       Гадатель достаёт из клети в глубине шатра чёрного ворона. Живой ли? Ворожённый? Во всяком случае, стремится вырваться из рук с отросшими когтями, как настоящий. Присев обратно, юноша ломает ему крыло одним резким движением, а последующим вырывает лапу, продолжая улыбаться уголком рта даже после того, как его окропила кровь.       Протягивает оторванную лапку капитану. Тот, понимая, что, было бы что не так, Сонхва бы этого не допустил, берет её в руку. Она сыра от крови и, кажется, ещё шевелится.       Улыбка разноглазого юноши становится полной:       — Вижу двоих. Оба не знают, кто из них призрак. Один притворяется чудовищем, другой притворяется человеком. Врут и себе, и друг другу.       Гадатель резко вскакивает из-за стола и вскрикивает в лицо капитану:       — Давай-ка проверим, чья смерть ближе?       Тот не шелохнулся и даже бровью не повёл в ответ на эту выходку. Продолжает сидеть невозмутимо и осанисто.        — Не смеешь, — твёрдо произносит чародей громовым раскатом.        Мощный, но негромкий голос посадил мальчишку обратно на стул, и даже Хонджуну стало от него не по себе: в животе завязалось подобие страха перед этой силой. Кажется, на мгновение примолк весь базар. Таким был магистр Сонхва.       Поправив соскользнувший с худого тела халат, юноша продолжает. Золотой глаз цепляется за вышивку цветка на рукаве капитана и обращается к своему наставнику:       — Ты дал ему ложную свободу, ткач. Но нить всё ещё меж твоих пальцев. Боишься, что выберут не тебя?       В шатёр врывается ветер и, словно облизнув хладом, задувает свечи. Но гадатель продолжает, и глаза его светятся в воцарившейся темноте.       — Он умрёт за тебя. И ты отпустишь его. Вот и вся правда.       Сонхва повелевает свечному пламени вновь разгореться, не отрывая глаз от ученика. Тень за его спиной трепещет и плывёт вверх, словно разгорячённый воздух.       — Ты ведь уже знаешь, чем кончится эта история. Почему не сказал ему?        — Довольно, — понимает, что стервец снова принялся словоблудствовать, — талант ты свой растерял, как и рассудок.       — Спасибо за уроки, учитель. Теперь и вам известно, каково быть отверженным. Судьба наказала вас куда изящнее, чем я мог бы когда-либо измыслить.        Рыжий кот прыгает к гадателю на колени и настойчиво выпрашивает ласку. Когтистая рука тут же начинает чесать подставленную ей пятнистую шею. Раздавшееся мурчание барабанит по костям изнутри, накрывая тяжёлым полотном покоя.       — Так уж и быть, не приведу храмовников к вашей обители. Страдайте с достоинством. Говорят, это добродетель.       Сонхва молча хватает Хонджуна под руку и тащит прочь из шатра. Капитан не сопротивляется, но бросает последний взгляд на мятежного ученика. На его месте теперь сидит худощавый чёрный кот. Не слишком грациозно спрыгивает со стола, и Хонджун замечает, что у него та же хромота, что была у гадателя.       Они отдалились от шатра достаточно, перебравшись на другую сторону площади, и только тогда чародей замедлил свой шаг. Хонджун останавливается, чтобы выпутать свою руку, как вдруг рыжий кот касается его ноги, вынудив задержать вдох от нежданности. Не поднимая головы, проводит по сапогу всем своим боком, выгнув свою полосатую спину, обводит голень кончиком хвоста и исчезает в толпе, оставив на коже клочок нежно-огненной шерсти.       — Давай уйдём отсюда, — проводив кота взглядом, говорит Сонхва, — этот дружок его так и будет о нас тереться.       — Пускай трётся, а я хочу купить сладких орехов. И выпить чего-нибудь тёплого, — его тон отрывист и неумолим, как барабанный марш.       — Ты зол на меня... прости.        Хонджун тянет за ослабившийся шнурок и распускает хвост чародея, задержав ненадолго руку на шёлке волос. Под вечерним небом его локоны выглядели уместно и совсем не чужеродно.       — Не на тебя. Наверное, дорогого стоило не испепелить его на месте.       — Однажды я его уже погубил. Довольно, — Сонхва оборачивается спиной и выискивает взглядом тележку, где продают кульки из вощённой бумаги со всякими сластями.       Капитан облокачивается на перила моста, раскинутого над речкой шириной в пять крупных шагов. С площади пока никто не спешит домой, и они никому не мешают, так и оставшись посреди него. Вода мерцает под светом фонарей, из-за спины доносится бренчание лютни и нескладное пение, иногда к ним присоединяются хлопки в ладоши и радостный гам. Глиняная чарка обжигает руки капитана, и Сонхва отдаёт ему свою, остуженную магией.       — Почему мы сразу не ушли? — пригубив кисло-сладкий напиток, спрашивает наконец Хонджун. — Он ничего путного не сказал, как по мне.       — Так должно. Поймётся не сразу. Он способный провидец.       — В том его дар? Но он же обращается кошкой?       — Котом, скорее уж, — усмехается Сонхва, отпив прилично. Горячий чай из перетёртых драконьих шипов возвращает румянец его щекам.       — Жизнь несправедлива, особенно к магам. Кому-то достаётся много талантов, а кому-то один, и тот негодный.        — Что с ним приключилось?       — Он не понимал отказов. Предупреждений не понимал. Не говоря про то, что правилами это строжайше запрещено. Мне пришлось пойти на крайние меры. И вместо того, чтобы раскаяться, он решил вернуть свою силу сам. Ты видел, что из этого вышло. Наполовину безумец, наполовину калека.       — Часто в тебя влюблялись ученики?        — Молодые маги… они люди особенные. Чуткие и ранимые. Не станут стараться ради пустой похвалы. До верхов добираются самые тщеславные, но большинство — не такие.        — А ты — такой?       — Я… сначала я не видел ничего, кроме этой лестницы. А когда оглянулся, стало уже поздно. Всё, что я делаю, это отдаю свой голос, чтобы остановить очередной военный поход, да наставляю тех, чей дар проистекает от людской природы.        — Непыльная работёнка.       — Ты прервал мою мысль. Детишки любят свободу, и я им её давал. Искал попутно, что в магии сможет заставить их работать усердно, и давил на это. Но никогда не одаривал одобрением. Поиск не может быть окончен в столь раннем возрасте. Радость от успеха, не встреченная поощрением, иногда вызывала странные чувства. Чаще побуждало делать прорывы, чтобы точно впечатлить учителя. Но некоторые переставали развивать магию и концентрировались лишь на моем одобрении.        — Он вёл себя с тобой так, будто ты его любовник, — не совсем впопад отмечает Хонджун.       — Вспомни, как я себя вёл, когда ты только меня повстречал.       — Но, если он это перенял, он это видел. Откуда?       — Моё терпение достаточно истощено. Изволишь обвинить меня в том, что я соблазнял ученика? Он может обращаться котом! У него было тысячи возможностей подглядеть, каким я могу быть вне стен магистрата.        — Сонхва… я не это имел в виду.       — А что?        — Я просто… не хотел бы, чтобы ты с ним когда-то был мил. Ты разуверил меня. И даже сверх меры. Извини.        Теперь чародей понимает. Отступается от этого разговора осторожно и легко, словно на цыпочках.        — Давай не будем друг на друга сердиться.        — Глупая была идея идти в этот шатёр, — произносит капитан, и эхо его голоса отражается от стенок кружки.       — Глупая. Но что уж теперь поделать. Знаешь… — чуть помедлив, продолжает Сонхва. — Ты лучше меня. Я был неоправданно жесток к его чувствам из гордой прихоти и до сих пор позволяю себе думать, что не совершил ошибки. Ты же… мягок ко мне настолько, настолько можешь, хоть тебе и приходится переступать через себя всякий раз. Я этого не ценил. Всегда думаю, что поступил мудрее всех, а на самом деле сам остаюсь в дураках.       Откашлявшись, Хонджун отвечает не сразу.       — Не преувеличивай моих заслуг.       — И в мыслях не было. Я не льстец.       — Ты допил? — Ещё немного осталось.       — Давай вернём посуду и пойдём домой.       — Отчего ты торопишься уйти? — едва оправившийся лик Сонхва снова смятён.       — Ты, наверное, не чувствуешь, но сегодня был очень утомительный день. Я правда очень устал.       Задержав пристальный взгляд на лице Хонджуна, чародей произносит тихо и выпрямляется:       — Понимаю. Идём.       — Я бы хотел провести ночь у себя дома сегодня, — произносит капитан, смотря на носки своих сапог.       Нет у него никакого дома, но им всё равно надобно побыть порознь. Дать приятному, а местами и престранному дню утрястись да мирно улечься на душе. То не грубость, а лишь особенность сближения.       — Почему ты об этом говоришь так, словно извиняешься?       — Чтобы не обидеть тем, как мой поступок может выглядеть.       — Что ж, предусмотрительно.        — Ты ведь понимаешь, в чём дело, да?        — Наверное.        Глупо спрашивать такое у ткача душ. Он понимает всё лучше самого капитана.       Останавливаются у богатого дома в переулке, отходящем от людной улицы. Сонхва дальше прямо по ней, мимо императорского дворца и главного собора, а капитану нужно повернуть за угол и идти вдоль реки к порту. Ни один из них не может подобрать верных слов, и они оба мнутся, попеременно заглядывая друг другу в глаза.       — То был хороший день. Я рад, что провёл его с тобой. Надеюсь, он не останется в твоей памяти омрачённым.       — Спасибо, что показал мне… столько всего. Не останется.       — Свидимся ещё?.. — с прогорклой надеждой в голосе спрашивает чародей.       — Свидимся.       — Будь осторожен, капитан.       — Я наречён этим званием не просто так. Не тревожься.       Чародей отворачивается первым и спешно удаляется. Не прибегает к перемещению, потому что хочет немного пройтись. Проветрить голову перед тем, как вернуться в пустой дом. Кажется, капитан оставил у него свою рубашку и прочую одежду. Что ж, это будет прекрасный повод к нему наведаться. Только вот сколько полагается выждать, прежде чем предложить свою компанию снова?       — Постой, чародей… — скрипучая просьба, еле слышно произнесённая ему вдогонку, мурашками проходится по спине.       Сонхва сразу понимает, почему капитан с такой тягостью держится за грудину, словно того хватил удар. Тут же бросается поддержать его, и в голове всего одна мысль: лишь бы среди прохожих не оказалось храмовников. Прознают немедленно, учуют.       Одного прикосновения достаточно, чтобы ощутить, как мятежный лириум внутри его тела собирается сгустками шаровых молний, искрит, щёлкает, изничтожает плоть вокруг себя, будучи не в силах восполниться. Неизбежное случилось, но отчего так скоро… неужто магия гадателя, кормившаяся от лириума, вызвала этот приступ? Почему он об этом не подумал, когда посадил его прямо перед ним? Дал ярости завладеть своим телом до кончиков пальцев. Глупый, до чего же он глупый…       Его нужно поскорее увести капитана отсюда. Колдовство сделает лишь хуже, ещё хуже… но Сонхва не сможет вернуть его, попади тот в лапы Ордена. Из них он не возвратится больше никогда. Непослушание не наградят лёгкой смертью.       — Свет мой, тебе нужно сделать выбор. Унесу — тебе станет хуже. Пойдём пешком — могут схватить.       Тот, уткнув голову в его грудь, неразборчиво выкашливает крайне отдалённое подобие слов, и от бессилия Сонхва прикусывает щёку изнутри, крепко держа Хонджуна под локти. Ну же, капитан. Отдайте чёртов приказ.       — Я не могу решить это за тебя. Это слишком важно… — скачок голоса скрыть не удаётся. — Пожалуйста.        Пальцы храмовника впиваются в его предплечье, он тянет чародея наклониться ближе к нему, чтобы в самое ухо сыро прохрипеть:        — Не хочу обратно… если мне суждено выбирать… я хочу умереть свободным.       — Воля твоя, — только и может сказать Сонхва, закинув его руку себе на плечи.       Позже, посреди рубинового вихря эхом проходится низкий, полный гулкой печали голос: «хорошо, что мы не успели толком расстаться».