Курьер

Владик отскакивает от столь желанного тела словно прокаженный, четко видя перед глазами надгробие с собственными же годами жизни. Доигрался, блять, окончательно доигрался. И зачем он, сука, поддался чарам этой возрастной нимфоманки? Впрочем, были ли у него без этого шансы на жизнь? Нет. Только теперь его смерть будет еще больнее и мучительнее — чем могла бы быть до того. — Ух ты блять! — Левин почти в то же мгновение оказывается в ванной. Смеряет его взглядом — недоуменным, с головы до ног, а после переводит его на любимую женушку, лениво запахивающую на себе края халатика. — Опять за свое?! — хватает ее за руку и рывком почти вытаскивает из ванной, не обращая на Череватого внимания. Походу, с ней сперва разобраться решил. Заступаться в таких случаях нужно, наверное? Впрочем, не в том он сейчас положении, чтобы в супермена играть. Самому бы пожить — хоть немного пожить — ведь уважаемый Максим Николаевич вскоре непременно вернётся за ним… Только «решающий» момент все не наступает и не наступает. Владислав даже ухом к двери прислоняется — желая понять все, что происходит. И понимает, кажется, исходя из стонов гортанных, нетерпеливых, обычно рождающихся не от боли совсем. От страсти. От кульминации вожделенной, обоюдной, с каждой секундой к ним приближающейся. От лютого, сумасшедшего, абсолютного животного секса — который только может быть у людей, продолжающих хотеть друг друга, невзирая на… хер там знает сколько лет совместной жизни. Череватый даже присвистнул, немного забыв о своем крайне бедственном положении. Во извращенцы! Могли бы и пригласить, в конце-то концов! Неужто он просто пешка в их давно практикуемой сексуальной игре? Ха! Это даже неплохо. Главное, чтобы в конце были призы — например, прощение всех грехов и отпущение с миром. А так он не против даже. Да. Жаль, конечно, что с милфой не закончили. Точнее, не кончили. Все же интересно было б попробовать с такой интересной женщиной. Тем более, что она очень даже симпатичная. Дверь громко и неожиданно распахивается. Левин. Раскрасневшийся и запыханный. Конечно же! Час расплаты пробил. — Пиздуй за мной, щенок! — сквозь зубы шипит, возражений не приветствуя. Владик возражать и не думает — покорно следом плетется, краем глаза осматривая незнакомые большие, кричащие роскошью комнаты, наконец останавливаясь в одной из них — вслед за «Повелителем», на диван черный кожаный приземлившимся, да знак подавшим ему рукой. — Садись. Череватый, повинуясь, осторожно усаживается на диванчик. Голая, ничем не прикрытая кожа приятно облепляет тело, напоминая молодому человеку о том, что он не удосужился натянуть на себя хотя бы полотенце — что, естественно, не укрывается от пытливого взгляда Левина, который останавливается, конечно же, на самом интересном, мать его, местечке! — Прикройся! — подушку хватает, кинуть было ему собираясь, да задумывается, взора слишком не в меру внимательного не отводя, хотя Владик и сам уже, как мог прикрыл все руками. — Не. Так сиди. Гель, тащи давай подкрепление! — машет Максим Николаевич любимой супруге, все это время слоняющейся где-то поблизости. — Не будем изводить мальчика слишком длительным ожиданием. Подмигивает — странно, заговорщически. Опасно почти. Это чуть настораживает. Это даже пугает — благо ожидаемое вполне появление хозяйки помогает отвлечься от противоречивых мыслей, взрывающих башку изнутри. — Приятного аппетита, — без особого энтузиазма бросает она вместе с подносом — на котором рассольничек тот самый томится и рюмочка коньяку вроде бы. Слюна опять наполняет весь рот. Зависть появляется нечеловеческая к козлу этому престарелому. Всё ведь ему! И выпивка, и хавчик. И женщина эта, которая из кухни в комнату бегает, хлебушек ему поднося в халатике своем ебаном, бедрами крутя полными, аппетитными, как этот супец. Ууух! Жаль, конечно, что трахнуть не получилось. Такая опытная, небось, могла показать бы ему «высший пилотаж». Плоть начинает предательски весьма недвусмысленно ныть. И скрывать ее проявления становится все сложнее — ведь уже закинувший в себя почти тарелку рассольника и пару рюмашек Левин благополучно усаживает жену на колени, груди пышные лапая. — Ну че, мать? Покажем молодежи, как правильно трахаться, м? — поясок тоненький вниз тянет, постепенно открывая взору телеса ее дородные, пышущие красотой не девичьей хрупкой — а женской, безудержной, в полную мощь цветущей. — При нем, что ли? — а в глазах ее интерес плещется. Максим сегодня разошелся, конечно. «Виагрой» его что ли, кто на переговорах накормил? Неужто Шепсы? — Конечно, а при ком еще? Или мне девок еще позвать? — Макс смеется, вожделенные полушария сминая своими грубыми руками. — Так, дорогой мой, чеши мыться. — Ангелина бодро соскакивает с колен мужниных. — А то воняет от тебя, будто месяц в берлоге ночевал. Владик на это слегка хихикает, тут же получая гневный взгляд хозяина. Левин вздыхает, но с дивана встает, взглядом жены чуть грозным подгоняемый. Да… Если у таких мужиков все же имеется «ахиллесова пята» — это непременно такая вот «Геля». Та, что мужиков под носом у него в прямом смысле водит — а тот и рад, кажется. Как бы там ни было, Левин в ванную удаляется, специально, кажется, дверь не запирая. Ангелина же времени не теряет, тут же подсаживаясь к Владику. По бедру ладонью ведет, пока он круглыми глазами смотрит в сторону ушедшего Левина. — Да не переживай, он не против, — нашептывает негромко, лишь наслаждаясь страхом мальчика. Губами по шее ведет, собирая небольшую толпу мурашек. Владик держится недолго, вскоре перехватывая инициативу и забивая на открытую дверь. Уж слишком хочется ему эту горячую женщину. Он голову запрокидывает, позволяя ей целовать его. Руки размещает на талии, сминая под пальцами тонкий все тот же халатик, да ближе двигает ее, ведь у него, словно у подростка пубертатного жуткий нехватоз касаний женского тела. — У, какой нежный попался! — она отрывается от его ключиц и ровнее садится, а после его ладонь поднимает до груди, как бы намекая для дальнейшего действия. Владику крышу сносит от ее активности, но и адреналин, подстегивающий в спину, не дает тормозить. Парень ловко пересаживает ее себе на колени, задирая этот развратный халатик, а после и вообще сдергивая его к херам собачьим. Ладонью лишь поправляет орган, что уже давненько готов к бою. Ангелина смеется привычно, ловко отвлекая парня поцелуем, садится неспешно на член. Принимает потихоньку. Череватый стонет громче, не сдерживаясь, чувствуя тепло и влагу долгожданную. Тазом рывки делает, ладонями сильнее сжимая чужие бедра. Глаза закатывает, чувствуя, как Ангелина начала двигаться на нем. — Ты божественна… — в полубреду шепчет, обливаясь потом, но не переставая двигаться. Маячащая на горизонте смерть уже не так и страшна по сути становится. Только бы эта женщина не останавливалась. Только б у них получилось довести своё «дело» до логического завершения! — Ну вы и бессовестные… — их идиллию нарушает сам хозяин, вышедший из ванной и ядрено пахнущий гелем для душа. — Могли бы и подождать меня. Я ж быстро. Но на его слова никто не обращает внимания — осмелевший Владислав слишком увлечен плавящимся на нем в экстазе телом, а сама же Ангелина уже знает дальнейший исход и очень даже к нему готова. Между тем, Максим подходит к ним ближе, со спины прижимается к жене, одной рукой зарывается в волосы длинные, другой обхватывает одну грудь, сжимая сильно. Ангелина стонет от разнообразности ощущений — чуть застенчивой нежности мальчика и привычной жесткости мужа. Макс так сильно жмется к ней, что она прекрасно начинает чувствовать и его желание. Череватый же, рассудком затуманенным понимая, что хозяин не собирается его убивать вот прямо сейчас, продолжает дело свое не слишком-то праведное. Рывками вдалбливается, не забывая ласкать губами то шею, то грудь. В моменте, когда развязка катастрофически близко ощущается, парнишка чувствует вдруг, как грубая и явно не Ангелинина рука хватает его за шею и тянет на себя. А после Владик чувствует поцелуй. Грубый, мужской, но и одновременно будто бы трепетный, аккуратный. Экзистенциальный кризис накатывает в моменте, отчего желание слегка тухнет. Тем и хорошо, успеется еще. — Мальчики, вы чего? — Ангелина слегка возмущается, видя, как про нее начинают забывать. Вот Левин как обычно — никого мимо не пропустит. Ни одну юбку, ни один хуй. — Прости, дорогая моя. Чуть-чуть отвлекся. — Левин с самым невинным видом переключается на нее, слегка разворачивая лицом к себе, но не заставляя ее слезть с чужого члена. Владик этому не рад, поэтому вновь начинает толкаться, пока ладонями по соскам водит, сжимает, потягивает. Изосимова стонет громко, сладко, извиваясь под двойной партией рук на ее разомлевшем теле. Левин же, не отрываясь от уже истерзанных губ жены, рядом присаживается на диван — уже не молодой, чтоб стоять в скрюченной позе. Изосимова же, несмотря на возраст, кошкой уличной льнет к обоим мужчинам, отзываясь на ласки. Она практически вплетается пальцами в короткие волосы мужа, со всей страстью отвечая на его поцелуй. Череватый инстинктивно прижимает ее к себе, тотчас же утыкаясь в затылок Левина — пахнущий табаком и клубничным, сука, шампунем. Охуеннно, черт возьми, пахнущий — так, что Владикова рука сама инстинктивно на эту самую голову ложится, в волосах тёмных после душа зарываясь и сталкиваясь с чужими пальцами. Мужчина стонет — протяжно, с наслаждением нескрываемым. От поцелуя с женой?.. Или от касаний парня небрежных — изучающих… ласковых? Или оттого, что член его охуеть, как стоит требовательно и, черт возьми, провокационно в бедро парнишки упираясь? Владик громко, безудержно стонет — не то от чувственных, динамичных движений бедрами стремящейся к наивысшей точке наслаждения женщины, не то от других, полярных, но непревзойдённо дополняющих удовольствие, ощущений. Этот спектр эмоций обескураживает. Это спектр эмоций, блять, сводит с ума — так, что проворная рука Владика, до того нежно очерчивающая нехуевый такой по размеру, чуть шероховатый шрам на башке Левина, внезапно соскальзывает вниз — совсем неслучайно будто бы оказываясь на горячо и неудержимо пульсирующем члене Максима Николаевича… Стоны всех троих сливается в один — глубокий, гортанный, пронзительный вой волка более всего напоминающий. Кажется, молодой человек готов разорвать их обоих к чёртовой матери. Кажется, в нем хватит на это силы — ведь затихшее на какое-то время возбуждение не просто возвращается, а взрывает виски адовыми непрекращающимися вспышками. Голова кружится, плывет и просто идёт нахуй. Владик сам удивлен не меньше своей собственной реакции, как и организму, пославшему его нахрен своей реакцией. Он вынуждает Левина отлипнуть от губ Ангелины, аккуратно перехватывая ее губы. Окончательно восставший из руин хуй безжалостно и сочно вколачивается в эту почти дрожащую на коленях в кульминации женщину, в то время как рука парня инстинктивно, но так, как будто делала это тысячу лет, самозабвенно трахает Левина. Горячая смазка смачно стекает по бедру Череватого, пока он стремительно увеличивает ритм — желая, чтобы супруги достигли пика одновременно. Впрочем, Ангелину разрядка настигает первой. Обессиленная и покрасневшая она обмякает в объятия обоих мужчин, глаза прикрыв. Владик кончает вторым — бурно, феерично, ярко — успевая вынуть лишь член после мощной эякуляции. — Ну вот, теперь пришло время ублажать папочку, — Максим Николаевич вдруг неожиданно берет его лицо в свои ладони. Целует, почти до крови закусывая нижнюю губу. — А папочка, глядишь, в долгу не останется, — Владик наслаждается его низким, благородным тембром, будоражащим почти до мурашек, а руки уже фривольно по животу гуляют обнаженному. И парень понимает вдруг, что начинает стремительно возбуждаться… уже на Левина! — Гель, помоги мальчику спереди! — вдруг командует мужчина, одним рывком поднимая парнишку на ноги, да разглядывая его сзади. — А с другой стороны ты тоже хорош… — Владик замирает — то ли в ужасе, то ли в трепете, то ли хер знает еще в чем, когда лёгкий дразнящий шлепок обжигает его ягодицы… Ангелина, едва уняв трясущиеся колени, подползает ближе к парню и тянется к органу, недвусмысленно намекая, чтоб тот как минимум не удрал от испуга. Владик ничего не понимает, послушной куклой на колени вставая, ладонями опирается сбоку о диван. Максим нежно поглаживает по спине, поднимает волну мурашек. Парень вроде и понимает, что дальше будет, но разум будто затуманен. Будто наркотой накачали его. Левин пару раз звонко хлещет по заднице, наслаждаясь ответной дрожью. Ангелина же, усевшись на пол ровно перед Владиком, сначала целует его ободряюще, задорно. А после ниже спускается поцелуями, замирая в паре сантиметров от члена. Дышит на нервно-нежную кожу, после тихонько касаясь головки языком своим. Влад стонет громко. То ли от ее касаний, то ли от ласк Максима, который вовсю исцеловал шею и плечи, оставив пару отметок. Пальцы Левина по заднице водят, недвусмысленно поглаживая. Владик слышит знакомое шуршание маленького пакетика, немного возни и резкая боль пронзает его тело, вынуждая таки вскрикнуть. — Тише, тише, — Макс шепчет, крепко удерживая пацана за талию, чтоб не сбежал. Ничего, ничего. Мальчишка молодой совсем. Выдержит. Да и не на «сухую» же он его дерет — лубриканты — наше все. Глядишь, еще и «добавки» попросит. Паршивец! Ангелина же усиливает свои движения, активнее ублажая член, аж причмокивая. Одну ладонь она кладет на бедро парню, а вторую на талию, чтоб наверняка не сбежал, да и самой удобнее так. Организму молодому жуть как больно, но ласки настолько интересно гармонируют с болью, что через несколько минут, когда мужчина начинает двигаться медленно, Владик начинает понимать и принимать наслаждение. Пусть и граничащее с безумством и шатающееся на грани, словно на волоске. Ебнулся он совсем. Ебнулся. Стонет сильнее, протяжнее — воет почти. К женским рукам и губам льнет — к чему-то знакомому, дарующему хоть какое-то успокоение, искрами в то же время разметаясь от куда более чуждых и куда более острых ласк. — Отрабатывать надо проебы свои, — глухой хриплый голос течет практически в самое ухо. Сильные мужские руки сильнее сжимают соски и на себя тянут, не давая ему упасть на Ангелину, которая все также упорно сосет — и сосет охуеннно, блять! До чего же фантастическая женщина! Все же завидует Левину Влад, ох как завидует. Но больше всего он завидует сам себе — тому, кто скоро растечется здесь огромной-огромной лужей — несмотря на новые грязные подколки Максима. — Не хотел быть послушным мальчиком? — не хрипит — рычит уже Левин, почти выходя — и вновь входя почти во всю длину. Его небритые яйца нежной кожи ягодиц касаются, щекоча да будоража до предела, до потери контроля над собой. — Значит будешь сучкой. Самой покорно сучкой, тапки мне приносящей и облизывающий ноги перед сном. Владик не воет уже — скулит. Как сучка эта самая. Как шавка подзаборная. Он хочет быстрее — через боль, через невозможность, через все лишения, что ему непременно предстоит пройти. Он хочет Левина. Он хочет почувствовать его в себе — на максимум, на все двести процентов — как и эту невероятную все-таки женщину, так обидно выпустившую изо рта его член и теперь оплетающую его тело лианами тропическими, чуть ободряющими — чуть помогающими принять новую охуительную, слишком суровую для его прежней вполне традиционной версии реальность. Изосимова целует — неожиданно, страстно, спасительно — и он впитывает губы как нектар, как воду родниковую, обрывками разума улавливая слова, за спиной раздающиеся. — Будешь моей сучкой? Будешь? — мужчина все же наращивает темп. Больно. Безумно больно. Череватый изнемогает. Череватый практически рыдает, в беспамятстве утыкаясь в черные мягкие локоны, чувствуя руки, нежно гуляющие по спине, да голос, что-то легкое почти материнское щебечущий. — Бу-ду… — на последним издыхании выдавливает из себя Владик. Горячая одномоментно струя впрыскивается в его тело — и, кажется, он теперь понимает, как чувствуют себя женщины. Как чувствуют себя сучки — те самые, о которых говорил Максим. — Щенок, блять! — он небрежно ерошит волосы на голове мальчишки, обессиленно всхлипывающего в объятиях шепчущей какие-то успокоительные мантры Изосимовой. — Полно тебе куражиться! Оставь мальца в покое! — гаркает на мужа Ангелина, а «малец» понимает неожиданно, что не хочет вовсе, чтоб Макс его в этом самом «покое» оставлял… Левин слушается жену, подобно Череватому без сил наваливаясь на диван да дыхание приводя в норму. Молча наблюдает, как его прекрасная женщина нянчится с мальчиком, вливая в него всю нереализованную в детях материнскую любовь. Молодец, конечно, Гелька. Но с мальчишкой он все равно закончит — с ней или без нее уже…