когда закончится дождь

— что это? — стихи! — чьи? — мои! ха, ты думаешь, только ты можешь про алкашей в тумане? только не смейся Овсянкин, «Все началось с любопытства»

***

— Будешь завтракать? — вместо «доброго утра» Дазай слышит это по пути из ванной, еще сонный, с мокрой челкой и капельками воды на щеках. Впрочем, лучше уж и без «доброго утра» — утро недоброе, да и чем меньше бесед с Чуей, тем меньше, закономерно, желание сдохнуть от осознания своей собственной отвратительности. — Нет, — коротко отвечает Дазай. Он почти выбегает из дома, приведя себя в максимально аккуратный вид за минимально короткое время. Слава богу, можно наконец переключиться на мысли о работе — Дазай никогда не думал, что работа в компании, занимающейся организацией культурных мероприятий будет вызывать у него больший энтузиазм, чем свой бойфренд. Да, не сказать, чтобы совсем плохая работа была — иногда выезжаешь на выставки, встречаешься с художниками, оформляешь с ними договоры об организации выставок, совсем уж бриллиантовых — если, конечно, у них есть туча бумажек, подтверждающих их крутость — спонсируешь. Но по большей части все же сидишь с бумажками — бухгалтерия, одним словом. Иногда зовут посветить лицом на совещаниях мэра или на телепередачах — даже хуже, чем бумажная работа. Но Дазай умеет отвлекаться. Дазай идеальный эскапист. Только вот бежать надо не от работы. А от себя. Прямо у офиса, уже выйдя из такси, он чуть не врезается в какого-то грязного, тощего, то ли нищего, то ли студента — их не всегда отличишь. Длинные, явно давно стриженные волосы, крайне херово обесцвеченные в седое сено на половине длины да злобный взгляд — такой был портрет у нахала. Извинений Дазай не ждал, но также не ждал, что незнакомец схватит его за рукав и почти простонет: — Дайте сигарету. — Что? — Дазай остановился, выныривая из своих мыслей, озадаченно глядя на попрошайку. — Сигарету… — совсем страдальчески протянул снова парень. Как теперь разглядел Дазай, он был чертовски худой, с горящими глазами на бледном, как бумага, лице. — Не курю… Извините, — добавил он, и это было ровно то «извините», которое он вчера сказал Чуе. Какое-то совсем жалкое, глупое, неуместное. Парень просто отвернулся и побрел прочь. Дазай все так же стоял на месте. О да, он прекрасно знал этот взгляд. Он даже знал это чувство, это состояние, в котором так просят сигарету.

***

Да, это было чертовски давно. Чертовски давно Дазай, молодой поэт, завсегдатай всех поэтических вечеров и поэтических пьянок, безалаберный, но почти гениальный студент местного философского, сидел на подоконнике, в каком-то квартале у моря, на варочной хате и глазел на море. Глазел на море такими же горящими глазами, прожигая синий предрассветный мрак, прожигая весь мир, слой за слоем. Да, в тот момент он в первый раз понял, что его стихи гениальны. Понял это не потому, что на поэтических вечерах с ним были уж очень вежливы плохие поэты, а хорошие уж слишком зло на него смотрели, не потому, что три журнала приняли его подборки пару дней назад, не потому, что его стихи знал весь университет. Нет, нет, нет. Он просто понял, что настолько чертовски одинок, настолько непонят, что ничем кроме гениальности это быть не может. — Дазай, запиши альбом, — советовала его давняя подруга. У нее тоже было полно проблем, и не только с веществами. — Какой альбом? — без интонации отвечал Дазай. — Песен, музыки, рэпа — чего угодно. У тебя мелодичные стихи… а еще… Стихи никто не читает. А музыку слушают все. Я думаю, людям надо о тебе узнать, — горячечно говорила она. — А я думаю, не надо, — отвечал Дазай. Я не для людей стихи пишу. Не чтобы меня там читали… Не чтобы хвалили. Чтобы от этого вот избавиться, — он показывал на свое солнечное сплетение, — знаешь, там будто черная дыра. Будто она жрет меня каждый день, каждую секунду. Я выблевать ее хочу. Стихами. Через два месяца после этого разговора, на той же хате, в том же предрассветном часу, только более удушливом — кажется, собирался дождь, — Дазай херанул себя ножом ровно туда, куда указывал кулаком, когда говорил, где именно находилась эта его «черная дыра». Откачали. Реабилитация. Новая жизнь. Оборвал связь и с теми друзьями, и с теми делами. Переехал, никогда больше не писал стихов. Даже не заикался о прошлой жизни. Бросил искусство, бросил университет, стал офисным клерком. Последняя грустная улыбка судьбы — устроился в скучнейшую контру, которая занималась организацией мероприятий для этого самого искусства. Познакомился с Чуей, тоже тут, на этой же работе. Из соседнего офиса он был, креативщик — рыжие патлы, прям ну неимоверно радостно рыжие, солнечная улыбка, злые шутки. Вначале курили вместе. Курить Дазай бросил, зато начали вместе жить. Периодически тянуло. Было тяжело, особенно, слезать с антидепрессантов. И совсем неимоверно ужасно — когда копался в рабочих архивах и нашел какой-то старый, уже пожелтевший буклет «Умер поэт Дазай Осаму — поэтический вечер в память о». Ну, не поспоришь, поэт Дазай Осаму реально, действительно умер. Умереть хотелось чертовски. Все еще, всегда фоново. Но Дазай это в себе или не замечал, или старательно давил. Чуя знал. Знал, но без подробностей, да и никогда не лез с вопросами про прошлое. Зато вот этого «нового Дазая» — мистера выглаженная рубашка, мистера спортзал, мистера гиперпродуктивность — он знал идеально. И любил. Любил всем сердцем. *** Дазай зло выдохнул. Он простоял минут семь в одной позе, у входа в офис, прислонившись к колонне, не отдавая себе отчет о том, что он вспоминает прошлое и делает ровно то, что ему запретил категорически мозгоправ во второй дурке. Пришлось войти в офис злому, бледному, не за 10 минут, как обычно, а за две до начала рабочего дня. А еще нестерпимо хотелось вдруг курить. Вот гадость, бросил же.