когда закончится дождь

Дазай намеренно берет себе очень уж невозможно большую кипу бумаг у босса. Даже тот — педантичный, розоволицый, преувеличенно позитивный и не имеющий никаких тормозов в плане количества возложенной на сотрудников работы, смотрит на Дазая со странной смесью непонимания и опасения. Дазай так и не завтракает, зло стучит по клавиатуре, зло отвечает на электронные письма, потерянно сверяется со своим идеальным эксель-планом. В 14 должен быть по этому плану обед — но какой к чертовой матери обед в таком состоянии. Одно неосознанно, но радует — про Чую больше не думается. Думается только про стихи, про просранный дар, про синий предрассветный город и стальное море, думается про нож в груди и про мучительные полтора года в дурках, в реабилитационных центрах, таблетки, от которых хочется блевать, ломки, истерики, отсутствие в больнице вилок и вообще какой-либо не пластмассовой посуды. Воспоминания слипаются в один огромный черный, колючий ком и плывут туда же, откуда они родом — в шрам на груди, проникают через солнечное сплетение, дрейфуют к сердцу. Дазай знает, что такое панические атаки, и, кажется, настало время встретиться с одной из них вновь. Нарастающее безумие прерывает звук открывающейся двери кабинета. Это босс. Дазай чудом заставляет себя хоть как-то собрать расползающееся сознание, чтобы услышать: — Дазай, у тебя сегодня встреча. Прости, что так внезапно, но… статусные, — босс скорее оскалился, чем улыбнулся, — люди просили. Ситуация такая. Мальчишка, художник, талантливый, говорят, но страшный раздолбай. По-всякому он у них там с ума сходит…скандалы громкие, полиция, запрещенка… И вот надо ему очень выставку в модерн арт холле, на фесте что ли каком-то, типа сохранение классики в современном прочтении — тут все написано, — он протягивает папку, — только это… Отказать нельзя, люди просили статусные… — любит он, блин, это слово, — но при этом тебе надо его помариновать, мол он сам конкурс прошел и из-за таланта выставляться может. Псих короче малолетний, породы золотой молодежи. — Да, мистер Куникида, — с ледяным спокойствием, вновь без интонации говорит Дазай. Как же он, сука, таких ненавидит. Проклятых мажоров, которых пропихивают на выставки богатые родители, богатые любовники. Как же он, всей душой хотевший за это искусство сдохнуть на притоне, в бедности, вонзив себе в грудь сраный нож для рыбы, презирает искусство продажное и продаваемое. Искусство, чтобы не скучать, искусство, чтобы по утрам зевалось лучше. Дазай аж скрипит зубами. Больше всего на свете сейчас хочется сигарету. Где-то внутри него тот прошлый неудачный суицидник за эту сигарету прямо сейчас готов расплатиться натурой с кем угодно. Но Дазай терпит. Терпит. Терпит. Он любит так над собой издеваться — терпеть. И ведь совершенно законный и поощряемый обществом способ причинять себе боль! В какой-то момент терпеть получается совсем херово. Слезы просто текут из глаз сами. Дазай не позволяет ни единой мышце лица двинуться, просто вытирает капли. Но они текут и текут. Лучше бы он тогда умер. Господи, как было бы хорошо умереть в один день с Дазаем-поэтом, а не жить в его пустом теле мертвой душой. Он так и идет в кабинет, куда уже доставили картину мажорика. Смотреть на него он не собирается. Он собирается подписать бумаги без единого слова. А затем выкурить сигарету. Впервые за три года. Опционально, можно потом пропасть в притоне или просто убить себя… Но для начала — всего одна сигарета. *** Дазай отворачивается к картине, как только слышит звук шагов ее автора позади себя. Он не хочет смотреть в глаза мажора, просто потому, что его собственные глаза — все еще красные от слез — не хочется никому показывать. Даже за радость от собственного превосходства над ничтожеством. В данный момент он все еще тихо, неосознанно, истекает — буквально, как кровью — но слезами. Жалкий. Жалкий. Жалкий. Слезы ощущаются черными, вязкими, мазутными. Дышать тяжело, поэтому дышать Дазай старается как можно меньше. Вылизанное, гадкое, блестящее изображение зеленых гор, будто плесневелая губка с кусочками несмытой пищи — белыми точками овец. Банальная пастораль. Честно, настолько классически-аккуратных, мертвых, гадких картин Дазай еще не видел — даже на рекламных щитах, даже в уродских книжках с репродукциями. «Помимо того, что ты малолетний мудак, — мечтает сказать Дазай автору картины, стоящему за его спиной, в своей голове сказать, разумеется, дай боже вслух не ляпнуть все это — помимо того, что тебя пропихивают выставляться твои дохрена богатые родственники, эта твоя раскраска — да я даже картиной это назвать не могу, — настолько тошнотворная, вылизанная, уродливая копия пыльной классики, что лужа моей блевоты на твоем полотне — единственное, что может сделать его хоть каплю красивым «. Просто потому, что она будет хоть сколько-то… человеческой… Вместо этого, Дазай, разумеется, долго молчит, делая вид, что разглядывает картину, на самом же деле, пытаясь смотреть сквозь нее — честно, он так сильно хочет на нее не смотреть, что для того, чтобы представить, что вместо картины — просто белый холст, не нужно быть ни экстрасенсом, ни обдолбанным. — Да, ваша заявка на выставку… — чуть более тихо, но как всегда безэмоционально, — начинает Дазай. Но его прерывает какой-то сорванный, хрипловатый, но вместе с тем мягкий голос. «Чернильно-синий голос» — подметил бы синестетик Дазай в любое другое время — он любит наделять звуки цветами. — Херня картина, ненавижу ее. Не одобряйте заявку. Пожалуйста, — и это «пожалуйста» сказано ровно тем тоном, что и все дазаевские «извини» за последние дни. — Что? — с минимальной ноткой удивления, что для него уже запредельно много, спрашивает Дазай. — Херня картина, — вновь повторяют ему, — предки. Элитная художка, куча бабок, они хотят, чтобы это было выставлено, а я не хочу. Сделайте для меня хоть что-то… Пожалуйста. Вместо сигареты. Забыв про заплаканное лицо, Дазай резко оборачивается. О да, перед ним — в огромном черном худи ниже колен, но чистом, стоит тот же самый парень, что просил утром сигарету и так сильно триггернул Дазая, что вот он стоит тут, перед клиентом, с мокрым от слез лицом. — Какого хера? — просто спрашивает Дазай, совершенно забывший о этике общения с клиентами. — Это долгий рассказ. У тебя слезы текут, — мягко добавляет паренек, внезапно перейдя на «ты», — но понимаю тебя, мне тоже она ужасно не нравится. Не до слез правда, а до блевоты. Дазай опирается на стену. Дазай сошел с ума. Не бывает таких диалогов в сраном отделении какого-то управления организацией выставок. Не бывает такого. Не бывает. Вообще не бывает. Выбирал скучную работу, где вообще ничего не бывает. Довыбирался. Парень неловко сутулится, еще больше проваливаясь в свое безразмерное худи, но продолжает смотреть Дазаю в глаза. У него те самые, те саме глаза безумного поэта, которого убил Дазай Осаму и о котором плачет сегодня весь день. Парень начинает покачиваться из стороны в сторону, как ребенок, молчит минуту где-то, а потом так же тихо и мягко говорит, вновь перейдя на «вы»: — Поймите меня, пожалуйста. Это действительно долгая история. Просто не одобряйте. Дазай знает, что не послушаться его — это почему-то предать того старого себя, поступить ровно так, как поступить должен этот новый идеальный Дазай, склеенный мозгоправами и набитый сероватой ватой вместо мыслей и высоких чувств. Дазай молча берет договор, тяжелую, неудобную ручку с бутафорским золотом и ставит в графе «принято исполнителем услуги» свою новую подпись — не ту размашистую звездоподобную фигуру, которую рисовал поэт Дазай на собственных напечатанных на желтой бумаге стихах — в качестве автографа, а каллиграфическое «Дазай О.» В этот же момент его хватают ледяной рукой за запястье. И сжимают очень крепко. Надо звать охрану. — Нет, — все тот же мягкий голос, но уже с каким-то нажимом — ты не будешь. И тут Дазай начинает хохотать. Ясно, что смех истерический. Но Дазай излечился. Дазай оставил Дазая-поэта в гробу. Он работает в художественном фонде, носит костюмы, ходит в спортзал и встречается с нормальным человеком. — Это еще с чего? — спрашивает он, когда смех становится возможно сдерживать. — С того, что у тебя тут, — и тут парень делает какое-то уж совершенно запредельно наглое действие, — тычет пальцем прямо в рубашку Дазая, ровно в то место где под белой тканью находится старый шрам. Но что именно «тут» он не успевает договорить. Дазай дотягивается до красной кнопки вызова охраны. Черные фигуры двух людей появляются в коридоре. Охрана нужна, ведь картину из выставочного зала теоретически могут умыкнуть. А картина теоретически может быть дорогой. — Спать не сможешь, — бросает ему мальчишка, но не зло, а скорее сочувственно, утаскиваемый охраной. Дазай умывается кое-как, чтобы скрыть последствия и слез и смеха, направляется в кабинет к боссу, без подробностей докладывает ситуацию. — Херово, Дазай, — матерится тот редко, очень редко, — с меня башку снимут за то, что мы не одобрили. — А что я мог сделать? За руку его схватить? Так он первый это сделал. — Похер, подделаем его подпись, выйду на контакт с теми, кто за него просил. Дазай выходит из здания офиса. Цель найти сигарету никак не поменялась после этого чертова инцидента. Пока мысли на блоке. Анализировать не хочется ничего. Проревелся, выбил из башки все, что там с утра маринуется. Скоро снова накроет. Но раньше этого надо успеть найти сигарету. Дождь так и не перестает. Мелкий, скорее сыпется, чем капает в лицо. Дазай прикрывает глаза. «Сука, — проносится в голове Дазая, когда чья-то ледяная рука касается его руки, всовывая в его полусомкнутую ладонь что-то тонкое, на ощупь бумажное, слегка мокрое от пары капель дождя — зато вот и сигарета…». Что сказать, думай позитивно, стакан всегда на половину полон… Рядом снова оказывается тот же самый парень — конечно, кто же еще это может быть. Третий раз за день.