Упоённые славой

Подрагивающие пальцы не вдевают иглу в отверстие и со второй, и с третьей попытки, но Анто, сердито вздыхая, с завидным упорством продолжает попытки одну за другой. Он, сосредоточившись, до боли прикусывает губы, машинально слизывает с них выступившую кровь, и наконец, словно в награду за терпение, у него получается — в очередной раз тонкая игла проскальзывает внутрь. Анто шумно выдыхает, заключая в один выдох всё возможное облегчение, и осматривает результат своей работы — пока совсем немного, но для него даже это успех. Исколотые иглой пальцы неприятно ноют, но не кровят, и это тоже успех. Холодная речь неожиданно доносится из переплетения коридоров, и Анто, уже час сидящий в полной тишине, вздрагивает. Чужой язык песней вливается в сознание — витьеватый и где-то мягкий, а где-то излишне грубый, он звучит слишком непривычно здесь, где никто его не знает — он слишком сложен для изучения. Анто пытается прислушаться к доносящейся речи, но именно в эту секунду в просторном холле появляются две фигуры. Он только на мгновение поднимает на них взгляд, уже почти уверенный в том, кого увидит, и, стоит его предположениям подтвердиться, опускает голову ещё ниже и рассчитывает слиться со стеной. Анто слишком не готов встречаться с человеком, которым восхищается уже несколько лет. Норд не уделяет незнакомцу и секунды внимания, бросает на него беглый взгляд и шагает дальше, даже не думая замедляться, но Вурт останавливает его прикосновением руки и негромко произносит: — Здравствуйте. — Вы говорите со мной? — уточняет Анто, когда становится очевидным, что кроме них в холле нет никого. — Да, — мгновенно переходит на другой язык Вурт. — Прошу прощения, я не подумал, что Вам незнаком наш язык. Мы так и не познакомились за то время, что мы с братом гостим здесь. — И всё же мне хорошо известно, кто вы, — улыбается Анто. — А вот вы вряд ли слышали обо мне. Меня зовут Анто, я — младший брат Валтан и Харти. Анто выскальзывает из-за стола, чтобы приблизиться к мужчинам — хочется проверить, где находится та самая грань, которую нельзя переступать, за которой находится живой ужас. Пока ни один из них не вселяет страха, хотя в обоих издалека чувствуется императорская стать. Таким человеком можно только родиться, это стойкое, но не кричащее ощущение собственного превосходства не ухватить, если оно не дано, сколько не старайся. Анто тоже родился в правящей семье, но ему не сравниться с ними даже отдалённо. — У меня нет возможности не знать хоть что-то, — с лёгким огорчением вздыхает Вурт. — А Вы не самый безынтересный человек. Жаль, что мы познакомились только сейчас, но без преувеличения очень приятно. Анто похож на маленького щенка или, может, волчонка — Вурт пока ещё не разобрал, к чему склоняется, но почему-то он совсем не уверен, что за милым лицом не скрывается дикий характер. Норд не вмешивается — он, чуть отстранившись, наблюдает за знакомством со стороны. Вурт протягивает ладонь для вежливого рукопожатия, и Анто не сразу, но решается на ответный жест. Его руки мелко подрагивают, но Вурт по крайней мере внешне не придаёт значения этому, а Норд не задумывается об этом и внутренне. — К сожалению, нам нужно идти, — прощается Вурт. — Буду надеяться, что мы ещё увидимся. Норд бросает что-то короткое в знак прощания, высказывая равнодушную вежливость, и шагает вперёд, нисколько не сомневаясь, что брат последует за ним. Когда они проходят холл и скрываются в следующем коридоре, Вурт снова переходит на их язык: — У мальчика тремор, видел? — замечает он. — Это можно использовать. — Я не хочу знать, — откликается Норд, но удивительно хорошее настроение даёт о себе знать, когда он спустя пару секунд интересуется: — Что ты придумал? — Ты не хочешь знать, — соглашается Вурт. — А я хочу отчёты по исследованиям антибиотиков. Меня в последнее время больше обычного раздражает то, как медленно идёт работа. — Не ври, это всегда тебя раздражает, — фыркает Норд и тут же, стоит ему заметить Валтан, переключается: — Доброе утро, госпожа. К нам пришли сообщения с западной границы Амарэ, и новости меня не слишком радуют. — Будете злорадствовать? — сдержанно улыбается Валтан, но не звучит хоть сколько-то серьёзно. — Идёмте, господа, нужно обсудить случившееся. Господин Вурт, приношу свои извинения и готова прислушаться к Вашим предложениям. Очередное совещание растягивается на несколько часов — генералы и министры то приходят, то уходят, и каждый вносит свой вклад. С каждым отчётом и донесением Норд мрачнеет всё сильнее — их армия несёт потери и отступает, и после недавнего фееричного успеха это отзывается злым разочарованием. Озлобившись из-за города мертвецов, враг становится свирепее. Остаётся отсчитывать секунды до взрыва Вурта, и не нужно смотреть в его сторону, чтобы почувствовать его злость. С обратной стороны стола Харти, прикусив ноготь, слушает доклады и даже не смотрит в сторону братьев, будто нарочно игнорирует их присутствие. После их короткой прогулки два дня назад она ни разу не заговорила с Вуртом. Норд не интересуется деталями их отношений, даже если хочет, и ему остаётся только гадать, что случилось. — Мы не займём и не удержим западную границу Амарэ, пока флот Пиетаса свободно ходит в море, — тяжёлый голос брата выдёргивает Норда из размышлений о высоком и приковывает его внимание к мирскому. — В первую очередь нам нужно заблокировать их выходы к морю, в идеале запереть корабли в портах. — Сегодня начнём, а завтра закончим, — язвительно подхватывает Харти. — У вас есть достаточно средств, чтобы закрыть порты врага? Я сомневаюсь. — Как хорошо ты знаешь географию, рыбка? — Вурт оборачивается к ней с таким лицом, будто только сейчас заметил её присутствие. — Обрати внимание на карты, которые висят перед тобой, и ты быстро сообразишь, о чём я. Вместе с Харти к картам обращаются и остальные, и быстрее всех мысль улавливает Норд. Огромный континент разделён на четыре страны — весь юг вплоть до побережья моря занимает Амарэ, а территория выше, помеченная разными цветами, поделена на три куска — запад, центр и восток, которые занимают соответственно Пиетас, Одиум и Экситиум. А это значит, что Экситиум находится под щитом и до него не добраться, пока Одиум принимает и сдерживает удары. Норд, считав мысль брата, оборачивается к нему, но по пути цепляется глазами за Валтан, во взгляде которой плещется невысказанная просьба. — Прояви уважение хотя бы в присутствии толпы, — приказывает Норд. — Свой характер покажешь, когда вы останетесь наедине. От речи брата Вурт морщится, как от зубной боли, но кивает, высказав то, что принял слова. Харти вздыхает, то ли утомлённая необходимостью говорить с ними, то ли раздражённая тем, как с ней обращаются, но её прерывает Валтан, когда произносит: — Мы решим вопрос с ресурсами, если будем понимать, что от нас требуется. Господин Вурт, расскажите о своём плане. Вурт поднимается с места и быстро находит среди бесчисленности карт одну конкретную, ту, где лучше всего будет виден главный порт Пиетаса. Он крепит её на доске, шагает чуть влево и рассказывает: — Лучший вариант — создать заградительное поле из мин в шахматном порядке, чтобы нельзя было его обогнуть. Сбрасывать их нужно ночью, чтобы вышло максимально незаметно, и либо с самолётов, либо с кораблей, но и с тем, и с другим у нас слегка проблемы. И, кроме того, нужны новые, более подробные карты — или снимки с самолётов. Лучше последнее, естественно. — Не стоит закрывать глаза на то, что огромное количество ваших ресурсов было потрачено на ненужную блокаду, — цепляется Харти. — Мало того, что ваша жестокость была неоправдана, так она ещё и нерациональна. И тем не менее, — она сменяет гнев на милость, — в нашем распоряжении есть достаточно самолётов, чтобы провести операцию — корабли будут не столь эффективны. Значит, вопрос в минах. — По вчерашним отчётам и с лучшими прогнозами к концу следующей недели мы можем предоставить тысячу мин, хотя и установить все сразу не удастся, — включается Норд. — Тем не менее, вариант реален. Сейчас нужно провести разведку, установить течения и глубины. Свяжитесь с генералом Реганом и сообщите ему подробности операции, выслушайте предложения. И да, — Норд оборачивается к Харти, ловит её взгляд и заканчивает: — нам будет достаточно одной ночи. Как Вы сказали, сегодня начнём, а завтра закончим. На этом всё, выполняйте приказы. Просторный кабинет быстро пустеет, скоро в нём остаются только две семьи. Валтан, глубоко задумавшись, молчит, устремив взгляд в карту, которую повесил Вурт. Норд оборачивается к брату и слабо взмахивает ладонью, а тот, правильно расценив жест, поднимается, чтобы уйти. Харти и не думает сдвигаться с места, и Валтан, даже не взглянув в её сторону, просит: — Ступай тоже, займись делами. — Я не оставлю тебя ни с одним из этих чудовищ, — решительно отзывается Харти. — Закрой рот и делай то, что тебе сказано, — вдруг злится Валтан. Вурт тенью мелькает за спиной Харти, слабо касается плеча, не пытаясь сделать больно, только привлекая к себе внимание, и зовёт: — Пойдём, рыбка, пускай взрослые поговорят. Валтан больше не реагирует на присутствие сестры, и Харти, поколебавшись ещё несколько секунд, всё же встаёт, чтобы уйти — это тянущее молчание может значить только то, что сестра уже приняла решение. Норд провожает их взглядом, дожидается хлопка двери и только после возвращает внимание к Валтан. Она вздыхает, отмирает и встаёт из кресла, в котором, кажется, даже не двигалась с момента, как началось совещание, и то ли не замечает на себе пристального взгляда, то ли не придаёт ему значения, а Норд рассматривает её и сравнивает с остальными членами семьи. Родство Харти и Анто трудно не заметить в карих глазах, каштановых волосах и мягких чертах лица. Валтан же с её короткими светлыми волосами и почти чёрными глазами не выглядит частью их семьи, а ещё меньше она похожа на них характером. Валтан — большая и спокойная река. — О чём думаете, госпожа? — интересуется Норд, мягко отвлекая её. — Моя сестра вчера устроила мне грандиозный скандал, — вздыхает Валтан. — Не очень хочу жаловаться и не стала бы, если бы это не касалось Вас и Вашего брата. У меня нехорошее предчувствие, и я не знаю, чего ожидать. Я решу проблему, насколько могу, но и Вы проследите за тем, чтобы они не сталкивались лишний раз. Валтан появляется из-за спины и опускает на стол перед гостем стакан. Норд принимает его, кивком головы выражает благодарность и пробует напиток. Терпкий аромат совсем не соответствует сладковатому, но не приторному вкусу. Он, лениво следя за движениями Валтан, роняет: — Я постараюсь. Это всё, что Вас беспокоит? — Видно, что есть что-то ещё? — чарующая улыбка, сдержанная, едва заметная касается губ. — Я бы не хотела сейчас говорить об этом. Я безмерно ценю Ваше желание поддержать меня, но дела семьи должны оставаться в семье. Ведь и Вы в сложных отношениях со своим братом, так что нам не составит труда понять друг друга. В наших руках целые империи, у нас нет права на личные эмоции. — Мне сложно понять даже себя, — признаётся Норд. — И тем более своего брата. Но, если Вам потребуется помощь, госпожа, я всегда к Вашим услугам — ведь мы союзники. А теперь, если позволите, я пойду. Сразу за дверью — широкой и тяжёлой, такой, что за ней наверняка не было слышно разговора — Норда встречает Харти. Он усмехается, поняв, что та всё это время сторожила их, но никак не комментирует её стремления и уходит. Она может думать всё, что ей захочется, но у неё нет никакого реального влияния на дела сестры — а если судить по их холодному общению сегодня, в недавнем скандале они ни к чему не пришли. Значит, Экситиум всё ещё остаётся союзником Одиума, а Валтан — союзницей Норда. Это всё, что интересует его сейчас. Холл, в котором несколько часов назад они встретили Анто, теперь пустует, и остаётся только догадываться, ушёл он сам или, как наивное насекомое, попался в ловушку, где его ждёт ядовитый и беспощадный хищник. Норд шагает по коридорам, изученным за время его пребывания здесь, поднимается на несколько этажей выше и добирается до кабинета, за которым раскрываются врата в бездну — иначе не удаётся воспринимать место, где работает брат, пускай внутри всё кажется совершенно обычным. Анто здесь нет, а Вурт не реагирует на то, как открываются двери, зная, что бесцеременное вторжение может позволить себе только один человек. Норд оказывается за спиной брата, почти касаясь её грудью, заглядывает через плечо и не сдерживает отвращения, которое ярко проступает на лице. На фотографиях, зажатых в пальцах, без особого труда можно разобрать гниющие тела, обрубки рук и ног, под которыми лежат размотанные бинты, и открытые раны, где из-за раздвинутого мяса проглядываются кости. Вурт смотрит на изображения слишком долго, думая о чём-то своём, но не стоит и надеяться услышать что-то хорошее — атмосфера к этому не располагает. Норд предплечьем опирается о спинку кресла, а Вурт откидывается на неё же, поднимает голову вверх и тихо произносит: — Они не добиваются никаких результатов, — вздыхает он. — Всё это бессмысленно, меня это ужасно злит. Посмотри. Смотреть не хочется, не хочется даже думать о том, что происходит в исследовательских центрах под контролем Вурта, но Норд внимает просьбе и опускает глаза в текст. Перечислены номер эксперимента, дата, место проведения, руководитель и несколько объектов, помеченных номерами. И дальше — сухой текст, в котором, сколько не ищи, не найдёшь сострадания к участи пленных. «Инициированы гангрены — у объектов с третьего по пятый ампутированы левые кисти рук, в раны внедрены грязь, осколки стекла и трупный гной соответственно. Температура тела отслеживалась каждый час, кровь на анализ сепсиса отбиралась каждые двенадцать часов. По наблюдениям отслеживались: через двадцать четыре часа — отёк, лихорадка, через сорок восемь часов — появление гноя и соответствующего запаха. Срок наступления смерти — от шестидесяти до семидесяти часов. Вывод — разработанный антибиотик не соответствует требуемым результатам. Приложения — фото прогрессирования некроза». — К отчётам шло письмо в снабжение о необходимости замены кремационных печей, — продолжает Вурт. — Они просто переводят мои материалы и думают, что меня это устроит. Я прикажу сбросить туда бомбу, и им больше не понадобятся никакие печи. Заодно протестируем что-то новое, хоть какая-то польза. Что скажешь? Норд откладывает документы, забирает из чужих рук фотографии и разворачивает кресло к себе, не замечая его тяжести. Он склоняется перед братом, но всё равно остаётся выше из-за того, что стоит, почти касается его лба своим и просит: — Разве нельзя обойтись без этого? Горячая ладонь касается его щеки. Вурт ведёт большим пальцем по коже, одаривает такой непривычной, неестественной для него лаской, оглядывает всё лицо, останавливаясь на каждом сантиметре кожи, и наконец выдыхает: — Мой принц, — зовёт он, — ничто из этого не твоя ответственность и не твоя вина. Каждая ошибка будет на моих плечах, и всё, что остаётся тебе — твоя слава. Я буду врагом для всего человечества, но не ты. Не пытайся разделить со мной мои грехи, Хаврес. Я — та твоя часть, что должна нести это. Имя как-то слишком приятно царапает кожу — родное, первое, то, которое было дано Норду родителями, то, которым его зовёт каждый на родине. «Норд» — чужое, взятое только в знак уважения общим традициям, но никто и ни за что не назовёт его так дома. Дом сейчас слишком далеко, но его брат здесь, всегда рядом с ним, за его спиной тогда, когда нужно прикрыть её, и перед ним тогда, когда пули летят спереди. — Элигос, — зовёт Норд и не находит слов, чтобы продолжить — всё, что ему было нужно, это услышать чужое имя со своих губ. Раздаётся стук в дверь, и всё рассеивается. Перед Нордом вновь чудовище, готовое сожрать весь мир, только бы сколько-то утолить свой голод, и назвать его семьёй не выйдет — проще вырезать себе сердце, чем признать, что их может связывать хоть что-то. Между ними только чистая ненависть, и единственное, что удерживает Вурта — его клятва. Вурт — насильно захваченный демон, который не признаёт власти над собой, но даже так вынужден подчиняться, хотя, если бы не цепь, он бы давно сожрал брата. Единственный человек, которому он по-настоящему желает смерти, по иронии судьбы является тем же человеком, которого он всегда будет защищать — в том числе от себя. — Оставьте здесь, — кидает Вурт, когда несколько офицеров вырастают в дверном проёме со стопками документов. Пока они раскладывают бумаги, Норд осматривает улицу из большого окна, которое находится за спиной брата. Он дожидается, когда звук стихнет, дожидается хлопка двери и в конце концов дожидается момента, когда сзади мелькает тень. Вурт останавливается прямо за ним и, понимая, что брат и не подумает оборачиваться, произносит в спину: — Если бы у меня был выбор, я бы всегда выбирал тебя. — У тебя был выбор, — напоминает Норд. — Я тебя его не лишал. И ты сам выбрал подчиниться мне, ты сам выбрал меня своим единственным хозяином. Я бы сказал, что ты похож на бешеную псину, но им без разницы, кого кусать, а ты можешь только гавкать — и это до того, как моё терпение лопнет. А когда это случится, ты же будешь ползать у меня в ногах и скулить, чтобы я принял тебя обратно. Элигос, кому из нас ты врёшь, когда пытаешься доказать, что справишься без хозяина? Вурт молчит — молчит слишком долго, чтобы появился шанс оправдаться. В этот раз он признаёт собственное поражение и не решается продолжать, когда его проигрыш становится очевидным. Норд оборачивается слишком резко, чтобы вовремя отреагировать, и на мгновение он видит то, насколько у брата тоскливый и потерянный взгляд. Этой секунды искренности оказывается слишком много для них двоих. Тогда Норд кивает на документы и ровным голосом спрашивает: — Что ты собираешься делать? — Мне надоело смотреть на их бесполезные попытки, — Вурт снова уверенный и деловитый, он переключается так быстро, будто недавнего разговора и не было. — Я хочу направить кого-то на исследование тремора, но пока не знаю, кому именно можно это доверить. Хочу кого-то, кто будет сообразительнее свиньи. Я жду слишком многого, да? Норд задумчиво хмурится, что-то вспоминая. Ему хватает двух секунд, чтобы знакомое имя повисло в воздухе: — Анто? — Хочу посмотреть на лицо рыбки, когда она поймёт, что её брату помогут жестокие опыты её злейшего врага, — издевательски хмыкает Вурт. — Мне ради этой секунды не жалко никаких денег и материалов, поэтому я назначу особую важность этим исследованиям и переведу группу куда-нибудь сюда, ближе к столице. Эта мысль вызывает странную тревогу. Норд не может объяснить себе, почему так, и не знает, что чувствует — какая-то едкая желчь раз за разом обжигает всё внутри. Нет ни одной причины, почему вдруг должно быть так тяжело, и на фоне всего, что успел сотворить брат, это кажется мелким развлечением, обыкновенной забавой, но Норд с трудом делает следующий вдох. — Не заигрывайся, — предупреждает он. — Валтан беспокоится из-за ваших отношений, и я не хочу, чтобы это хоть как-то помешало нашей войне. Ты несёшь ответственность за всё, что происходит между вами, понял? Ни одного лишнего движения сейчас. Мне нужно, чтобы война закончилась. — Понял, — улыбается брату Вурт. — Не переживай так, я не посмею сделать ничего, что навредит тебе. — А тебе? Норд потрясающе умело делает вид, что не замечает на себе вопросительного взгляда. Мысленно он проклинает себя за вопрос, за то, что позволяет беспокойству сорваться с губ, за то, что оно вообще живёт внутри и то и дело напоминает о себе, о том, что они — семья и всё, что есть друг у друга. Вурт не умеет любить и теперь не заслуживает любви, поэтому между ними её никогда не будет. Норд тоже не заслуживает любви, потому что именно в его руках цепь, которая затянута на шее брата. Нельзя винить в чьей-то смерти ружьё, которое стреляет только по желанию человека. — Ты уже несёшь на себе ответственность за всю страну и за каждого человека в ней, — напоминает Вурт. — Я не заслуживаю твоего беспокойства и не хочу его. Я — твоё оружие, не больше. — Если бы это было так, — грустно усмехается Норд. Он сбегает — то ли от брата, то ли от себя, то ли от того, что сегодня между ними было слишком много искренности. А ещё от того нехорошего предчувствия, которое никуда не исчезает, которое ползёт вслед за ним по коридорам и комнатам мерзкой змеёй. Норд проносится по этажам, не зная, куда идёт, вообще не задумывается об этом, просто бежит как можно дальше и останавливается только тогда, когда напряжение достигает максимума и готовится выплеснуться через край и потопить всё в себе. И в эту секунду Норд, возможно, понимает, хотя и не хочет признавать — источником его душащего страха становится Анто. Этот невинный ребёнок, который прямо сейчас замирает перед ним, взявшись из неоткуда. — Прошу прощения, — Анто легко наклоняет голову и отходит в сторону, чтобы уступить дорогу, а Норд умирает от одного его голоса. Слишком много всего, и сюда же накладывается этот непонятный страх, которому нет ни причины, ни объяснения. Норд сглатывает, кивает и находит в себе силы, чтобы бросить: — Не переживайте, ничего страшного не случилось, — отмахивается он, хотя с губ почти срывается «пока что». Анто хочет что-то спросить — это ясно читается в его глазах. И Норд выжидает, отсчитывает секунды до того, как у него появится хотя бы малейшее оправдание своей ненависти, но Анто разворачивается и уходит.