Вор

      Да, понимаю, о чем ты сейчас думаешь. Как-то все это аморально. Неправильно. Но что, если мораль и все то, что «правильно», как раз-таки нормой и не является? Сейчас объясню. Помнишь загадку, что я задал тебе в начале? Ты же помнишь?.. Ладно, можешь не листать. Я напомню. Как вычислить источник зла, если у него больше нет фриковской маски с неоновым указателем; если оно более не только не является чем-то материальным, но и подменило собой саму систему общественных норм и ценностей и интерпретируется всеми не иначе как благо? Давай пока оставим в покое картонность используемых в вопросе терминов и заглянем в саму суть.       Есть ответ? Являемся ли мы с Доусом воплощением зла? Если молния ударит в дерево, которое, упав, сожжет твой дом дотла, что, лично для тебя, явит собой зло? Огонь, существующий за счет аннигиляции? Молния, действующая в установленных ей законах природы? Отчего-то лишь в последнюю очередь — если вообще мысль скользнет в этом направлении — мы возьмем в расчет само дерево, посадившего его деда, породившую грозовые тучи испарившуюся озерную воду и даже себя, не предусмотревшего противопожарные меры. Ведь все это — фон. Обстоятельства или жертвы. Но так ли это на самом деле? Метафора на подумать и психологический тест в одном лице.       В конце концов, чем глубже копаешь, тем явственнее осознаешь, что виновата сама система, вся цепь действующих лиц. Юнга, вне все всяких сомнений, жертва, но он и сам вор. В таком случае жертва — Бек? Он ушлый торговец, осознанно продающий некачественный товар несчастным старушкам. «Несчастные старушки», в свою очередь, ведутся на неприкрытый обман в погоне за желанием сэкономить лишний хиней. Погоди, но если движет ими не алчность, а нищета, в таком случае они тоже жертвы? Цепь эта тянется ко всем нам, в конечном итоге, подобно Уроборосу, смыкаясь в порочный круг. Каждый из нас, как ни крути, и жертва, и палач.       Собственно, я это все к чему. Мне не за что испытывать чувство вины. Большинству живых существ на планете оно не ведомо, а в немногих исключениях, как, например, в собаках, его воспитали мы. И, несмотря на всю глубину и эмоциональность этого чувства, на деле это ни что иное как своего рода форма посттравматического стресса. Бесполезный — ведь чувством вины никогда не исправить содеянного — условный рефлекс, привитый нам с раннего детства при помощи страха и социального отторжения. Что? Разбил чью-то любимую кружку? Просто почувствуй себя жалким ничтожеством, не заслуживающим право жить и готово. Незачем верить мне на слово. Просто покрути эти мысли в голове и, быть может, тоже придешь к аналогичным суждениям.       И все же, уверен, что даже после всего этого, скажи я, что мне не жаль ни Юнгу, ни разрушенного магазина, ни того парня в багажнике, в глубине души ты все равно подумаешь, что я подонок. Парадоксальные, деструктивные, но непоколебимые убеждения. Это и есть ответ на мою загадку.       — Какой загадка? Почему говорить, что товар плохой? Ты зачем снова приходить сюда, пиридурок?! — негодовал Раммаммамильмамбек, раскладывая на полки последние из рассыпанных мной ранее товаров. — Ты хотеть вернуть краденый шоколадка?       За время моего отсутствия Рам навел практический полный порядок. Все было на своих местах, странные полуночные посетители все так же бесцельно скитались между рядами, и только скол на одном из углов стола рядом с моим пальто, напоминал о том, что случилось.       — Я разве что-то крал? — солгал я с невозмутимым лицом.       — Эх, — Миль тяжело вздохнул. — Я же потом смотреть камера и бить палкой твой страшный морда.       — Я-то знаю, что это муляжи, Бек.       Углубившись в лабиринт стеллажей, я отыскал там две бутылки медовухи и пудинг со вкусом курочки терияки. Последний напоминал мне мятные блинчики под кисло-сладким соусом. Потерянный и забытый вкус. Очередная тайна, которую мне было не суждено раскрыть. Вместе с похищенным ранее шоколадным батончиком, можно было считать, что мой каждодневный ужин собран.       — Слушай, Бек, а ты не знаешь, где можно купить блинчики под кисло-сладким соусом? — спросил я, остановившись у кассы.       — Конечно, у меня в доках полный склад этих ботинчиков.       — Блинчиков.       — А.       — Ну, да.       — Нет. Нету, — он покосился на продукты у меня в руках — Если ты красть это, то я…       — Господи, да успокойся!       Я положил на стол завернутый в лоскут дождевика сверток купюр и надел пальто, забросив в дырявые карманы — пробитые мной совсем не для воровства — продукты. Исчезнув в глубинах бездны, они оттянули подол, добавив пальто еще более мешковатый вид.       — Нет, это большой деньги! — крикнул мне вслед Раммиль, после чего нехотя, но, видимо по инерции, добавил. — Пиридурок.       — Это за будущие погромы, — возможно отшутился я. После чего скрылся в объятиях ночи.       Дом, милый дом. Клише, любимое клише. Я свой дом недолюбливал, даже несмотря на то, что жил в прекрасных двухкомнатных апартаментах в самом центре города. В одиночестве ограниченного пространства шум мыслей в голове обретает особую силу. Зажатый в стенах, ощущаешь себя хомячком в картонной коробке, пока ты спишь, ешь, гадишь и снова спишь, кто-то незримый наблюдает за тобой сверху. Все это как-то не слишком уютно. Честно говоря, я и улицу-то не особенно жалую, со всем этим ее нескончаемым шумом и потоками других «хомяков» на самовыгуле. Наверное, это из-за утонченных особенностей моей натуры. Я, все-таки, человек творческий. Да. Оставлю так. Совсем не звучит как оправдание ментальных проблем.       — Доброго вечерочка, мисс Вупперштерн! — бодро воскликнул я, войдя в холл тридцатиэтажного жилого комплекса.       Дремавшая в будке консьержа женщина вздрогнула и покосилась на меня испепеляющим взглядом из-под нависших, как у шарпея, век.       — Сдохни, падла, — сдавленно проскрежетала она.       Даже не спрашивай. Черт ее знает, отчего она на меня обозлилась. Может, оттого, что я вечно гуляю по ночам. Или потому, что на прошлое рождество взорвал в холле несколько петард, пока она спала. Или из-за украденных очков — они действительно были нужны мне для работы под прикрытием. Можно припомнить потоп и пару драк с клиентами, но, эй. Разве это уже не мое личное дело?       Еще я всегда называю ее выдуманной фамилией, так как знать старуху не знаю, а спрашивать после столь продолжительного времени формального знакомства было бы как-то странно. Или потому что я однажды запер ее на улице. Сама вечно брюзжит, что после полуночи вход закрыт. Откуда мне было знать, что она выносила мусор?       А может из-за козла с диареей? Хотя это уже недоработки администрации. Я не знал, что в здании нельзя заводить животных. Холл, фактически, общедоступная зона, да и не бросать же животное на улице только потому, что оно неустанно опорожняется? В итоге пришлось отдать его на ферму, хотя это был подарок клиента. Собственно, в итоге жертва тут я. Это, опять же, к размышлениям выше.       Отзеркалив озлобленное выражение лица женщины, я миновал холл и зашел в лифт, не прерывая зрительный контакт. После стремного робота в полицейском участке ни один уборщик, дефис, консьерж не смог бы смутить меня взглядом. Прежде чем двери закрылись, я, что было сил, пнул стоящую рядом урну. Да, забыл упомянуть. Список вышеописанных причин для злости этой дамы можно расширить еще и подобными мелочами. Возвращаясь домой, снова и снова прокручивая эти мысли, я то и дело, раз от раза впадаю в агрессию. Вот как сейчас. Мне стало очень грустно из-за потерянного козла… Я назвал его Дасти. Даже бороду в память о нем отпустил.       Лифт тронулся, и я поехал вниз. Минуя цокольный этаж, все ниже, на самое дно — пока только шахты лифта. Да. Я живу в подвале, но двухкомнатном, попрошу заметить. И почти без соседей. Внизу было всего четыре помещения, не считая бойлерной. Все они некогда использовались как склад для хранения пропахшего нафталином барахла. Предприимчивый я счел это вполне пригодным местом для проживания. Оставалось лишь умыкнуть ключи у администрации, отбиться от допросов назойливой старой консьержки — и вуаля. Как там говорится. Зато без мам, пап и… друзей, братьев с сестрами, девушки, да и вообще в абсолютном и беспросветном одиночестве… Неважно, короче, я всем доволен.       Пройдя по длинному плохо освещенному коридору — моя квартира была второй от лифта — я отпер дверь и вошел внутрь. Не сказал бы, что обожаю принимать гостей, но, раз уж ты здесь, расскажу, что тут да как. Сейчас мы в прихожей. По левую сторону от нас кабинет, по правую — спальня.       Проходи, не стесняйся. Здесь у меня дорогущий кожаный диван. С парой потертостей, но уж какой есть. Стеклянный кофейный столик, несколько непримечательных картин и пышный круглый ковер. В углу резной комод и высокая ваза, полная сухоцветов. Все это мне одолжил сосед откуда-то сверху, столь любезно потерявший ключи от соседнего «склада». Перед работой я люблю посидеть тут, уставившись в пустоту, и подумать о смерти. Ну, знаешь, все эти предшествующие изнурительному труду ритуалы для продуктивного рабочего дня. Кстати о работе. В кабинет мы с тобой пока не пойдем. Смотреть там все равно нечего.       А вот, собственно, моя комната. Окна нет, но я повесил шторы для уюта. Вместо ламп — гирлянды. Каждый день, считай, праздник. На матрасе у батареи я сплю. На этом коврике ем. Ты не подумай, стол у меня есть. Он там, в углу. Просто… это стиль такой. Восточный. Я читал об этом в одном интересном журнале. Кажется, это символизирует равенство между участниками трапезы без привязки к социальному статусу.       О, а тут я гажу. Зацени какое стильное розовое сидение. Помнится, пришлось попотеть, затаскивая ванную. Старуха еще что-то вопила о поцарапанной плитке. Санузел слитный, но… Ой, я не слишком резко об этом? Просто, что это будет за румтур без интимных подробностей? Ладно, как хочешь.       Я выпью, ты не против? Бывает сложно уснуть без медовухи. Я бы, конечно, и с тобой поделился, но проснуться без нее тоже бывает тяжко, а бутылки у меня всего две. Так что, извини, ничего личного. Не подашь мне открывашку? Она на столе, рядом с… Точно, забей. Я сам. Кстати, я слукавил, сказав, что у меня нет друзей. Вот, подойди. Его зовут Бал. Боже, да. Он лысый. Лысый кактус. Только не нужно улыбок, это очень грустно. Пока я его не забрал, он всю свою жизнь стоял у монитора, защищая офисную старушку от облучения. Ну и… вот итог этой безжалостной эксплуатации. Так живем и дальше будем — Бал и я, только я и Бал — так жить.       Ты извини, пижамной вечеринки не выйдет, я что-то сегодня не в духе. Сейчас, придумаю, что показать тебе напоследок, и ляжем спать. Здесь, на стене, среди психоделических набросков и надписей — обращать внимание на которые с твоей стороны было бы весьма некрасиво, ведь для меня это аналог записной книжки — мой рисунок. Лис из десяти треугольников. Да. Гиперболизирован, раскрашен блеклым маркером, а глаза — вмятины в стене. Но, в общем и целом, он не так уродлив, как кажется. Просто это… Кубизм. Да. Я назвал его Абусилен. Не вдумывайся в смысл, это совсем ни разу не анаграмма. Просто случайный набор букв.       Что? Почему потолок усеян синими стикерами? О, это. Ну… Так сразу и не расскажешь. Проще увидеть. Да и хватит, пожалуй, на сегодня. Завтра тяжелый день, тебе бы не мешало как следует отдохнуть. Поспишь на диване? Я, конечно, мог бы постелить под столом, рядом с Балом, но он очень трепетно относится к своим личным границам. Спасибо!