Вор

      Подумай только… Хотя. А может, ну его к черту? Я хотел в очередной раз завязать с тобой одностороннюю дискуссию, но… Как насчет передышки? Мы столько прошли, столько пережили. Неужели не заслужили отдых? Просто. Выдохнуть. Посидеть у костра, позволяя прыгающим в ритуальном танце мандариновым языкам пламени выжечь из головы все лишние мысли. Здесь, в их нежных согревающих объятиях, сочащиеся ледяным дождем тучи тебя уже не достанут. Отцепятся повисшие на шее тревоги. Не останется ничего, даже ты, подобно взвившему в воздух пламени, растворишься, не оставив следа. Будет лишь огонь и точно налитые свежей кровью, гармонично пульсирующие раскаленные угли. Слепящая палитра аннигиляции. Развеивающая все прахом пляска забвения. Не отводи взгляд. Смотри. Погружайся. Исчезай.       — Кас?.. Каспер? Каспер! — заорал Фокс. — Надо отсюда сваливать. После департамента не хватало еще, чтобы нас нашли у пылающей машины исчезнувшего таксиста.       Затянувшись напоследок трубкой, я поднялся, забросил ее в левый карман, вынул из другого кактус и оставил его у порога Джо. Едва не забыл. Полагаю, она позаботится о нем куда лучше, чем я.       — Встретимся у вас, — сказал я, разминая шею и ноги. — Мне тут советовали съехать.       — Но… У нас тесно, — забубнил Фокс. — И нужно что-то покупать на ужин.       — Ладно, — кивал я. — Мне все равно хотелось прогуляться.       — Погоди, я же… У нас…       — Ну, чего еще ждем? Врассыпную! Бегом!       Пьяный, криворукий, но упрямый шпагоглотатель. После длительной пробежки от саднящего острой болью горла в голову лезли именно такие ассоциации. Погоди-погоди. Я не шутил, говоря, что нам надо передохнуть. Вечереет. Последний день октября. А пойдем гулять?! Риторический вопрос а-ха-ха! Прости, если прозвучало грубо. Тебе не видно, но я улыбаюсь. Так что, ты уж набрось на себя вуаль умиротворяющей дружеской атмосферы. Пожалуйста.       Итак! Куда бы тебе хотелось? Можем навестить Бека. Хотя, чего мы там не видели? Минуточку. Я знаю одно классное место, тебе должно понравиться. Здесь недалеко. Можешь пока осмотреться. Эта широкая улица неспроста зовется Бульваром огней. Здания не такие высокие. Открывается прекрасный вид на проясневшее небо. После стольких дождей, пылающий закат будто пытается продержаться подольше, цепляясь когтями темно-оранжевых крючковатых пальцев за безжизненные бетонные монолиты. Борьба дня и ночи, но тьма, увы, никогда не проигрывает.       У нас есть еще пара мгновений. Ты только погляди.       Мы обернулись к большой витрине. Дополнительный свет внутри еще не зажгли, так что стекло отражало залитую персиковым, с едва уловимой каплей розового, светом улицу.       В этих тонах мир отчего-то кажется совершенно иным. Сказочным. Забрасывающий в детство пурпурный водоворот, в котором так хочется раствориться. Сорваться играть с друзьями, объедаться вредными вкусняшками, а после в знакомый до миллиметра дом, где на укрытой душистым туманом кухне мама готовит ужин. Чувствовать. Верить. Любить. Будто и не замылены лица. Будто не стала пресной еда. Будто…       Витрина озарилась светом гирлянд. Улица погружалась во тьму. Мы двинулись дальше.       Тысячи пылающих огоньков на каждой из сотен витрин и десятков окон. Помноженные на отражения в лужах, они обращают это место в мистический лес светлячков. Завораживает, не так ли? В конце каждого месяца я прихожу сюда, чтобы подумать. Пропадаю часами. Кстати, почти пришли.       Мы остановились у двери небольшой пекарни. Колокольчик над входом не оставил и шанса. Нас немедля обнаружили сигнальные силуэты трапезничающих зевак. Артобстрел приветствий персонала отрезал пути к отступлению. Тяжелая пехота ароматов горячей выпечки смела истощенный авангард скептицизма и сытости. Зашедшая в тыл мурчащая кавалерия стремительно зажимала в кольцо…       Пожалуйста, прости мне мою одержимость баталиями. Собственно, добро пожаловать. Конечно, в этой пекарне нет чего-то поистине выдающегося. Отделка в провинциальном стиле делала ее похожей на весьма опрятный амбар. Покрытые клетчатыми скатертями тюки сена вместо столов, стулья из старых бочек. С потолка свисают гирлянды и горящие тускло-оранжевым светом лампы. Черно-белые фотки каких-то мертвых людей. Вилы на стене. Ну и все в таком духе. Вообще, если слово «экономия» заменить на «атмосфера», получится весьма сносно. Еще тут живет пара козлов. Старая псина. О, ну и котики, конечно. Гляди, вот они слева направо: Мао-Мао, Тыге Дун, Кош-Ко Мин, Нам-Цап, Ву...       — Каспер! — поприветствовал меня стоящий за стойкой грузный мужчина в поварском фартуке. — Что, уже тридцать первое?! Да быть того не может.       — Привет, Хэнк Али. Я тут сегодня…       — Маргарина! — заорал Хэнк. — Похлебку и медовуху сюда для нашего одинокого привидения!       — Но я не… Да. Забылся, — я запустил руку в карман. — Не возражаешь, если я закурю?       *****       — Ну, я даже не знаю…       — Да я тебе говорю! Отличный козел. Из знатного рода. Квинценткозелус Ван Дер Рог его звать.       — Руки убрал, пле-ебе-ей! — возмутился козел, стоило мне потянуться к его бороде.       Я нахмурился, глядя на Хэнка. Тот нахмурился на козла. Козел невозмутимо фыркнул.       — Нет, конечно, Фокс был бы счастлив, приведи я на новоселье питомца, но… Дасти мне был как брат, а этот какой-то… сноб.       — Че-елядь нечесаная, — ругнулся козел, спрыгнув со стойки и с важным видом зашагав прочь.       Хэнк Али лишь беспомощно развел руками.       — Не знаю, чем еще я могу помочь…       — Мне нужен был совет, а не питомец, — пояснил я.       — Выше головы не прыгнешь, — пожал плечами Хэнк, почесывая бородой зажатый в руке батон. — Чего-чего, а мудрости у меня явно меньше, чем козлов.       Вздохнув, я забарабанил пальцами по деревянной стойке. Мысли роились в голове и бессвязно жужжали, подобно обосновавшимся под потолком пчелам. Пчелы. Какого черта они вообще здесь забыли? Хэнк, наверняка, притащил их из своей деревни, как все и всех в этом месте. Даже пялящаяся на меня из маленького кухонного окошка корова некогда паслась на дивных лугах в какой-нибудь богом забытой глуши и горя не знала, а теперь сидит в этих четырех стенах, пожевывая кислое тесто.       Булочку, пожалуй, доедать не стану. Что я там… Да. «Абсурд,» — скажешь ты. «Может быть,» — тактично не соглашусь я. Это место заимело не слабый спрос на парное молоко и продает его в десяток раз дороже обычного, как и все продукты с его содержимым. Вот и выходит, что глупость в глазах одних — орудие в руках других.       — И долго ты так молчать будешь? — уточнил Хэнк. — Нам закрываться скоро.       — Не видишь, я думаю, — прошипел я. — Вот… Что бы ты сделал, не подставь я тогда санинспектора?       — Предупреждаю, — нахмурился пекарь, — если ты выторговываешь себе еще одного козла, то…       — Да сдались мне твои козлы! — вздохнул я. — Просто… сколько у тебя детей?       — Посмотрим, — Али поднял глаза и застыл, будто пытаясь высверлить потолок и заглянуть за облака, за границы нашего перевернутого мира, непостижимо выше, к самой вселенной, словно у нее одной есть ответ на — СТОЛЬ СЛОЖНЫЙ, ПАДЛА — вопрос. — Много. — Ответил он, наконец, после умопомрачительно долгой паузы. — Мы, Бейкеры, плодовитые.       — Да и черт с тобой, ладно. Подумай о Маргарине, Страчателле, Броук Али, Феттучине, Маргарите, Шарлоте, эм…       — Я еще помню Нори.       — Точно. Смешная девчушка, хоть и слегка пожухлая, — припоминал я, игнорируя растущее недовольство на лице Хэнка. — Так вот. Если бы тогда я не помог тебе, но дал возможность отомстить инспектору, ты бы сделал это? Он ведь не просто «делал свою работу», а намеренно хотел уничтожить конкурента, пытаясь продвинуть собственный бизнес.       Али захохотал. Так сильно, что на глазах навернулись слезы, которые он тут же утер все тем же бессменным батоном, переминаемым в руках.       — Если поставщик продал тебе ящик гнилых помидоров, стал бы ты покупать еще один ящик, чтобы после пойти и забросать ими его дом?       — Начнем с того, что я бы не стал покупать и первый, — нахмурился я.       — Ты игнорируешь мораль, друг мой, — с умным видом улыбнулся Хэнк, разместив, наконец, злосчастный батон на витрине и взявшись теперь собирать со стойки пустую посуду. — Двойная плата за месть принесет не победу, но лишь еще более горестное послевкусие. Да и… как бы моим близким помогло, если бы к закрытому ресторану добавился еще и закрытый родственник?       Я вновь увяз в тягучей топи из затхлой каши скомканных мыслей. Хэнк молча забрал у меня пустую тарелку и направился к кухне, но, прежде чем скрыться, все же добавил:       — Ну как, считается за совет?       — Сгодится для разбавления заскорузлых от меланхолии мыслей, — скупо отрезал я. — Не более.       Посетители давно разошлись, заведение готовилось к закрытию и в зале довлела тишина. Лишь кошачий бойз-бэнд, репетируя на одном из подоконников свой очередной флешмоб, нарушал идиллию редким перестуком когтей.       Поднявшись, я подошел к старому телефонному аппарату, снял трубку и набрав нужный номер, плюхнулся на сваленные рядом тюки сена. Гудки отзывались оглушающим эхом в опустевшем сознании.       — Боялась, ты уже не позвонишь, незнакомец, — зазвучал до боли знакомый голос. — Месяц выдался непростой. Надеюсь, у тебя все хорошо.       Я ответил. Не словами, конечно, но… не знаю. Сердцем? Я пытался докричаться до нее всем своим естеством, но вопль тот, зарождаясь где-то в глубинах сознания, в них же и утопал. Клетка, что без стен и оков намертво зажимает в тиски все внутренние порывы, не пропускала ни единого звука.       Беззвучный вопль не утихает. Кричит. Стонет. Он в моей голове, но голос не мой. Я не узнаю его. Не узнаю это место, этот город. Не узнаю бородатую рожу, что уставилась на меня с металлической пластины старого телефона своими потухшими черными глазками. Но… я помню ту, чьи слова шелестят сейчас в пахнущей дешевым пластиком трубке. Помню ее смех. Его сдавленное эхо гудит в предрассветном делирии. Обдает безысходностью скрючившееся тело, сонным параличом пригвожденное к ледяному полу подвала. А я все не просыпаюсь. Которые сутки уже. Не просыпаюсь… Потому что это никогда не было сном.       Я повесил трубку.       — Снова никто не ответил? — вопрошал материализовавшийся Хэнк с приторно скорбной физиономией. — Может, дома никого нет?       — Ага, — обронил я, поднимаясь. — Что я тебе должен?       — Ежемесячный обед и звонок, — кивнул Хэнк. — Спасителю бизнеса — за счет заведения.       — Этот последний, — я бросил пекарю завалявшуюся в кармане тяжелую золотую монету и двинулся к выходу. — Хочу его оплатить.       Я вернулся в пекарню.       — Собирайся, Квинцент, мы идем ужинать.