Вор

      Как ты считаешь, люди осознают себя живыми? Я сейчас говорю не о формальной этимологии, функциях организма, а об осознанности. Учитывая склонность человеческого сознания к игнорированию всего, с чем мы не в силах справиться, я бы не был так уверен в положительном ответе. Ясное осознание того, что ты живой, равняется и принятию того, что ты смертен. Вот тут-то и кроется загвоздка. Без осознанности не выйдет прожить полноценную жизнь, но и дойдя до нее понимаешь, что все бессмысленно.       Извини. Я не из тех, кто романтизирует смерть, подкрепляя все это наивным бредом про судьбу, долг и великие цели, дабы паства, отринув факт о том, что все мы — лишь перегной и космический мусор, спала спокойно, мня себя кем-то значимым. Может, пора наконец проснуться? Почувствовать себя живыми. По-настоящему живыми! Ценящими себя, свои ощущения, воспоминания и желания. Ценящими каждую минуту стремительно увядающей жизни из тех часов, что у нас отнимают, сгоняя на очередной добровольно-принудительный митинг в честь открытия какого-нибудь общественного сортира. Выразить, наконец, протест! Не хочу следовать удушающим правилам! Не хочу строить карточный домик, зная, что в любую секунду в комнату войдет старший брат и разрушит его; растрачивать жизнь на создание резных поленьев для топки. Не хочу видеть совершенных роботов в мире, где люди мрут от укусов букашек. Хочу жить! Чувствовать, любить и смотреть на мир глазами, не замутненными безумием от саморазрушения и самокопания.       Нет. Покуда мы так и будем оставаться бабочками-однодневками, помышляющими лишь о сохранении законсервированного порядка вещей и самопожертвовании во имя великих целей чужого эгоцентризма, вместо блага осознанность привнесет лишь катализирующее психозы чувство собственной обреченности.       — И… Как это отвечает на мой вопрос о том, живете ли вы в этом доме? — отрешенным голосом вопрошал укрывшийся в будке консьержа старикан.       Он высунулся из маленького окошка. Глаза, под натиском тяжелых век, выглядели еще более уставшими. Очки сползли вниз по длинному носу, держась, казалось, лишь на его незыблемой вере в чудо.       — Так и отвечает, — пояснял я. — Во-первых не «живу». Существую. Во-вторых — нет. Не здесь. Тут обосновались два бездельника, отчего-то периодически называющие меня другом.       — Да мне уже, если честно, все равно, — старик исчез в глубинах темной комнатушки и загремел вещами. — Я хочу побыть с семьей. К черту эту работу.       Да! Ну вот! Могут же прислушиваться к монологам. Черт, всем бы с него пример брать.       Мы двинулись вверх по узенькой каменной лестнице. Подними глаза и увидишь насквозь все здание, покосившееся, точно видавшая лучшие годы дозорная башня, вплоть до окаймленного лунным светом люка, ведущего на черепичную крышу. Да, Фокс и Рыба живут в старом городе. Еще и на верхнем этаже. Еще и без лифта. Хотя, какой лифт? Ты погляди, тут дыры в стенах залатаны птичьими либо паучьими гнездами.       Нет, что не говори, но антураж здешних мест все же очаровывал необъяснимым шармом. Куда не плюнь — везде древность, да взять хотя бы консьержа. Сердце Дичтауна, старейшего города в стране — которая никаким боком не относится к этой истории и думать я о ней не хочу, — хранилище многовековой истории. Если случайному прохожему здесь на голову рухнет черепица или выскользнувший из стены кирпич, вместе с эфемерным шансом выжить, конечно, в первую очередь тот побежит не в больницу, а в местный музей, чтобы выгодно сбагрить находку.       Мы наконец дошли. Я заколотил по трухлявой двери, забившейся в посмертных судорогах. Стены, а после и весь дом подхватили ритм. Будь у меня сейсмограф, он бы выдал сейчас кривую, сопоставимую с моей тахикардией после десятка кружек кофе и трех суток без сна.       — Ты смерти нам хочешь?! — завопил возникший на пороге Фокс.       — Доброго вечерочка, сосед, — я протиснулся внутрь.       — Это что, козел в смокинге? Какого дьявола, Кас?! — не унимался зануда.       Надо же, интерьер весьма сносный. Я ожидал что-то обшарпанное со сквозными дырами в стенах, карстовыми воронками в полу из-за напрочь прогнивших труб, и допотопную мебель прямиком из позапрошлого столетия, когда местный консьерж еще мог позволить называть себя молодым. Ладно, ладно! Не буду я его больше трогать.       — Где-е мои яства, пле-ебе-ей?! — боднув Фокса, козел протиснулся вслед за мной в опрятную светлую прихожую. — Сударь. — Кивнул он мне и двинулся дальше.       — Ты еду хотя бы купил? — спросил Фокс, опасливо прикрывая дверь.       — Какую еще еду? — не понял я.       — Ты… Издеваешься?! — истерил рыжий. — Я же тебя просил, и ты сказал, что как раз хочешь прогуляться.       — Я как раз прогулялся, спасибо, — похлопав Фокса по плечу, пораженный его заботой, я двинулся вслед за Квинцентом.       Прихожая плавно перетекала в укрытую полумраком гостиную, где, точно гигантские демонические светлячки, мерцала лишь пара винтажных торшеров. Бедные лампы, скрытые плотным слоем ткани, подобно осточертевшим всем, вечно брюзжащим бессвязную дичь попугаям — мое тотемное животное, кстати, — беспомощно воздели свои лучи вверх, ко Всесоздателю в немой мольбе окончить их бессмысленное существование.       Я переступал по пышному ковру, цепляющему мои ноги своим вязким ворсистым субстратом, и вздувающемуся пузырями разбросанных повсюду кресел-мешков. Едва не убился впотьмах о треклятый стеклянный кофейный столик. Летел бы сейчас головой вперед, прямиком в откормленные затхлым пергаментом книжные шкафы. Разбил голову о бронебойные дубовые полки, заливая свежевыкрашенные фиалковые стены карминовой кровью и… О! Это что тут? «Теория абсурда. Высший замысел Перевернутого мира» от Хокинга Стивенсона? Черт, надо прочесть на досуге.       Глаза опалил слепящий свет, божественным золотым дож… хреновая метафора, погоди… нерушимым кавалерийским клином, врывающимся в ряды довлевшей в комнате тьмы, загоняя ту в небытие, из которой она и вылезла. Дьявол, да. Обожаю баталии.       Я вошел в святая святых, оплот страждущих — кухню. Лицо обдало жарким дыханием кулинарного ремесла, обронившим на бороду едва различимые глазу пряные бусинки конденсата. В душный воздух вплетался тягучий аромат жженого сахара, прохладной мяты и пшеничного теста. Я стоял в арочном проеме, меж светом и тьмой, не решаясь войти. Ледяной январский ветер ускользнул от зимы, еще дремлющей под покровом сырой земли, просочился сквозь прохудившиеся деревянные ставни и юрким змеем скользнул по моей ноге. Залез под самую кожу. Зазвенел содрогающимися фибрами и прошептал прямиком в мозг то, что я давно уяснил и без этого порождения воспаленного меланхолией разума. Нельзя.       Остекленевшие глаза вперились в подпоясанное фартуком желтое платье. От него веяло теплом июльского солнца, золотом пшеничных полей и запахом самого лета, даже воспоминания о котором в эту студеную осень грезились чем-то противоестественным. Но они были. Пусть и не мои. Шелк звенящих ручьев в бирюзовых прядях, тенистая прохлада на серебристых локонах, зелень шуршащей чащи в правом глазу и необъятная небесная гладь — в левом. Тянуло лишь приблизиться и спросить:       — А какого хрена?! Фокс?! — заорал я в сумрак гостиной. — Что за долбаный проходной двор?!       — Она нас спасла! — орал в ответ нагнавший меня Фокс. — И это не я привел в дом козла! Опять! Этот тоже будет гадить дальше, чем видит?       — Драки захоте-ел, че-ернь?! — распалился Квинцент, спрыгивая со стула. — Ну иди, попробуй ме-еня боднуть! Я те-ебя сам бодну, ублюдок, зоофаг че-ертов!       — Вот, вечно это твоя недовольная рыжая морда! — жестикулировал я. — Ты и в дом меня звать не хотел!       — Могу уйти, если я тут не к месту? — неловко отозвалась Энни.       — Сдохни! Сдохни, пле-ебе-ей!       — Не хотел! — задыхаясь, орал Фокс, отчаянно отбиваясь от рьяных выпадов козла и моих попыток разворошить его долбаную прическу. — Ты рушишь все, к чему прикасаешься!       — Заткнись, — буркнула позади Энни.       — Гузно бе-есовское-е!       — Блины… горят! — выдавливал Фокс уже из последних сил.       — ЗАТКНИТЕСЬ ВСЕ! — выпалил, ты удивишься, Рыба. А он всегда был здесь? — Заткнитесь уже наконец! Достали! — Продолжал он срывавшимся голосом. — Сели быстро!       Квинцент хотел было что-то возразить, но вырвавшееся «е-е» отразилось от нависшего над ним массивного торса Рыбы и залетело обратно прямо поперек горла, так и оставшись невнятным блеяньем.       — Аннабель, закончишь с блинами? Я помогу накрыть стол.       — Конечно. Спасибо, Эрнест, — коротко зыркнув на меня пристальным взглядом двуцветных глаз, Энни улыбнулась, возвратившись к плите.       — Как тебя там?       — Я — Квинце-енткозе-елус Ван Де-ер Рог! Родом из гордого…       — Достаточно, — сухо отрезал Рыба, обрушив на стол полнящуюся сочной зеленью миску, из которой покосившейся мачтой торчала длинная салатная вилка. — Я есть хочу, а не разговаривать. Курт… — Рыба застыл, буравя пустым взглядом стол, после чего обернулся к Фоксу. — Он придет? Доставать шестую тарелку?       Фокси молча покачал головой.       — Е-еще-е кто-то?! — возмутился козел.       — Сиди тихо, — фыркнул Рыба, присаживаясь за стол.       Воцарилось молчание. Оно было недолгим. С минуту-другую — шипение на плите стихло и Энни присоединилась к нам. Загремели тарелки, застучали ложки, а после, точно застенчивые первые звезды, незримо прокрадывающиеся на полотно небосвода, зазвучали и голоса. Вот они уже болтают без умолку, а о чем — никто и сам толком не понимает. Да и зачем: речь льется безудержным свободным ручьем, подобно хорианту в бокалы. Шипит, словно кто-то забыл закрыть кран. Обволакивает говорливым потоком тело, вливается в сонные уши. Ничто не может ее заглушить. Разве что… стенающий январский ветер, бьющийся мотыльком в хлипкие стекла. Неужели они не слышат? Или лишь делают вид, что не слышат?       Энни травит какую-то байку о тесной захламленной комнатушке, которую ей когда-то выделили под кабинет, а перестук нарастает. Закроешь глаза, моргнешь, и он тут же сметет окно, как дикий зверь сметает паучью сеть, опрокинет стол, загремит навесными шкафами, безжалостно аннигилируя фамильный Рыбий сервиз и обернется ко мне.       Я резко вздрогнул, пристукнув коленом о стол.       — Каспер!       — Ты что, задремал? — с нисходящей с лица улыбкой спросила Энни.       — Нет, — ответил я, поднимаясь и раздирая слипающиеся веки. — Просто этот уродливый стол меня вымораживает. Хочу полежать.       Вернувшись в гостиную, я плюхнулся в первое вставшее на пути кресло. Тело медленно тонуло, будто бы погружаясь в подтаявший на солнце зефир. Позвоночник откликнулся немой благодарностью за долгожданный покой. Запустив руку в карман пальто, я вынул оттуда трубку и на секунду замер, разглядывая шелковые повязки. Затягивающиеся раны саднили настырной болью.       — У нас нельзя курить, — гундел Фокс, располагаясь рядом. За ним последовали и остальные, прихватив с кухни бокалы и бутыль хорианта.       — Теперь это и мой дом, — заметил я, медленно выдыхая клубы седого пара, — а значит — можно.       — Попробуй, это легко. Е. Ель. — усердствовал на фоне Рыба.       — Е-е. е-ель, — отзывался козел.       — Е. Е.       — Е-е, е-е.       — Надолго ты тут вообще? — спрашивал Фокс.       — «… покуда смерть не разлучит вас». Клянусь, — Я выдохнул столп пара прямо в недовольную физиономию Фокса.       — Придурок, — гаркнул он, отмахиваясь.       Хохотнув, я отвернулся. Неотрывно глядел в окно, за которым клубилась тьма, пульсировала, точно свора каких-то насекомых. Видел затуманенные лики присутствующих. Энни присела слева от меня переминая в ладони крошечный камешек. Ее лицо сияло каким-то чуждым мне светом, полным нехарактерных ее хрупкому образу жизненных сил. Сияло даже ярче, чем крошечный светильник, что она принесла, водрузив на стол. Он тоже это заметил. Ветер. А потому буйствовал пуще прежнего.       — Напоминает уютные праздники в компании бокала вина, — улыбалась Энни.       — Блаже-енными ве-ече-ерами я пре-едпочитаю писа́ть, — подключился Квинцент.       — Неужели, — охнул Рыба. — Знаете, мистер Ван Дер Рог, я и сам своего рода писатель.       — Господь не всемогущий, Рыба. Он говорит о картинах, — я осекся. — Чего? Ты — писатель?       Рыба поежился, ловя любопытствующие взгляды и робко кивнул.       — И что же пишешь? — с неподдельным интересом спросил я.       — Ну… — он озирался по сторонам, словно ускользнувшая от него решимость спряталась где-то меж пыльных книг или за одним из бесполезных торшеров. — Я веду блоги. — Сказал он наконец, приосанившись и хлопнув себя по коленям. — Да. Короткие детективные истории в блогах.       — Откуда, ты думаешь, клиенты о нас узнавали? — развел руками Фокс.       — Я знаменит, — констатировал я.       — Вряд ли, — парировал Фокс.       — Обаятелен.       — Не-ет, сударь, увольте-е.       — И гениален, в конце концов.       — Позабыл скромность, — напомнил Фокс с язвительной ухмылкой.       — Точно, — согласился я. — Оставил ее в другом пальто вместе с уважением к тебе и твоему неуместному мнению.       Мы вгрызлись друг в друга долгим испытующим взглядом, совсем позабыв про Рыбу. Я буквально видел, как Фокс тужится, думает, крутит в голове свои пакостливые идейки, силясь выдать хоть что-то, что поставит меня в тупик.       — Как на счет пари? — рыжая физиономия расплылась хитрой улыбкой. — Рыбе предложили одно занятное дело. Раскроешь его за сутки, я сделаю все, что захочешь. Но если нет. Оставишь затею с солью и мэром. Идет или струсил?       — Завтра же и начнем, — я мрачно усмехнулся. — День на то, чтобы заткнуть тебе рот и еще один для реализации плана с победой над этим чертовым городом, пока реновация еще не запущена.       — Нет, — выступила Энни.       Голос ее будто слегка дрожал. Она поочередно поглядела на нас, с еще большей нервозностью прокручивая в руке камень. Я только сейчас заметил, что на ее запястье отсутствуют часы департамента.       — Остаться в Дичтауне? Даже после ареста? — она опустила брови и уголки рта, придавая лицу сочувствующее выражение. — Я копалась в архивах. Пропажа старого мэра. Труп полицейского в багажнике своего же авто. Исчезновение агентов и масштабное переформирование департамента. Идеи реновации. В городе творится что-то совсем безумное и, что самое главное, я больше никак не смогу помочь.       — Мне не нужна помощь, — сказал я и тут же вскинул ладони. — Нет, я не умаляю значимость того, что ты сделала. Честно скажу, поганый департамент вообще не входил в мое видение развития событий. Просто… с какого черта ты вообще решила, что должна помогать? Я тебя знать не знаю и не то, чтобы хочу.       — Сам-то ты не попросишь, — Энни помрачнела и повысила голос. — И что собираешься делать? В одиночку противостоять силам, превосходящим тебя во всем?       — С «во всем» я бы поспорил, — задумался я, так ни разу и не взглянув на Энни за весь разговор. — В таких вопросах важен расчет. Семь раз отмерь и один — прострели колено, чтобы этого хмыря уже никогда не повела дорога приключений. Я и не собираюсь побеждать, по крайней мере, в привычном для вас понимании этого слова.       В спертом воздухе, пропитанном грузными недомолвками и паром от синтезированных эмоций, просачивающимся по слизистой, проникающим в кровь и сливающимся с клетками, повис теперь и немой вопрос.       — Ну, что? — пожал плечами я. — Вы и сами слышали решение, когда были в Крысиной норе. Просто… забей, Квинцент, ты лишь песчинка в анналах этой истории.       — Пре-екрасно, — с досадой протянул козел.       — Нужно только найти этого мужика с гусями и забрать у него документы. Тогда я насажу этот доверчивый город на пику экзистенциального кризиса. Да так глубоко, что Крингерман подохнет раньше, чем последнее эхо анархии смолкнет в темных переулках Дичтауна, — я непроизвольно засмеялся, но звук тот скорее походил на болезненный кашель. — Что до тех «сил». Они не видят во мне угрозы. Конечно, кто станет воспринимать всерьез чувака, который заводит в мэрию свинью и живет в подвале?       — Чего?! — воскликнул Фокс.       Глупость в глазах одних — орудие в руках других. Не зря мы все же заглянули тогда к Хэнку. Я осушил бокал хорианта и забросил его куда-то в сторону прихожей, где тот обиженно всхлипнул звоном разбивающегося стекла.       — Эй, какого?!       — Это ведь не ты, — с добродушной улыбкой сказала Энни, потянувшись было ко мне, но вовремя себя осекла. — Подсознательно или нет, но твои поступки имели благие помыслы, но сейчас… Ты будто хочешь, чтобы тебя ненавидели. Посмотри на меня, прошу, не нужно отводить взгляд.       И… я посмотрел. Глядел прямо в глаза, слыша, как лопается обессилевшее стекло и комнату заливает ветер. Будто из опрокинутого ящика Пандоры, вырвались из-под рыхлой земли и налитые бетоном неподъемные тучи, клубящиеся теперь в голове, и январская пурга, застилающая глаза непроглядной пеленой, и оголодавший мороз, вгрызающийся в заиндевелую кожу. Ветер сотрясал дом, рвал книги, драл ковер, проламывал толстые полки, оцарапывал стены с оглушающим писком, вырывал с корнем подвесные шкафы, разбрасываясь взрывающейся от ударов шрапнелью осколков посудой, и пинал, пинал оголтелый ком мыслей, образов и чувств, бьющий по вискам колющей болью. В одно мгновение случилось все и ровно в ту же секунду это «все» разбежалось по своим местам, с невинным видом притворяясь, что ничего не произошло.       — А давай и я расскажу о тебе кое-что? — твердо сказал я, не отводя взгляд. — Ты — пустышка. Все светишь своей жизнерадостной улыбкой. Говоришь, я избегаю зрительного контакта. Может и так. — Я кивнул, поджав губы. — Мне куда интереснее отражения.       Мой палец медленно двинулся, застыв в направлении замутненного игрой света и тьмы окна.       — Твое лицо, когда ты уверена, что никто на тебя не смотрит. Тоска и опустошенный взгляд. Сколько не держи эту поганую маску, и кого бы она не сманила, никто и не подумает узнать тебя настоящую. Судя по одинокому чулану, который ты описала как кабинет, очевидно, коллеги тебя ненавидят. «Уютные праздники у камина в компании бокала вина»? Фальшивый подсластитель реальности, чтобы заглушить боль от отсутствия контакта с родственниками. Личная жизнь? — я язвительно фыркнул. — Ты уже неделю мозолишь мне глаза, встречаясь чаще, чем Фокс поправляет прическу. Ставлю свое пальто, что помимо мерзостной работы, у тебя есть лишь это.       Я легко выхватил шероховатый камешек из ее остолбеневших пальцев и, покрутив секунду, бесцеремонно отшвырнул его в сторону.       — Кас, — опасливо вступился Рыба.       — Какая-то памятная хренотень, которую ты так назойливо вертишь. Пощечина забытого прошлого, сбивающая с лица натянутую улыбку. Уверена, что это мне нужна помощь?       Энни лишь тихонько хмыкнула, одарив меня мрачной улыбкой. Поднялась, разгладив тонкую рябь складок на желтом платьице, подобрала свой камень и двинулась к выходу.       Положив трубку на живот, я откинулся в кресле и закрыл глаза. Взял одну кисть в другую и, что было сил, вдавливал костяшку в ладонь, пока не почувствовал, как нежная полоска ткани наливается теплой кровью.       — Идиот… — прошептал Фокс, растерянно подскакивая на ноги. — Он идиот, Аннабель. Подожди, я тебя провожу!       — Эрнест?       Зазвучал тихий голос. Он коснулся моих ушей, почти невесомый, и растворился где-то в пространстве еще пахнущей ужином кухни.       — Я… эм, да, — промямлил Фокс за моей спиной, смею предположить, нелепо переминаясь и глядя вслед уходящему Рыбе.       После пары секунд тишины и шаги Фокси стихли за дверью — либо за входной, либо за той, что вела в комнату. Плевать. Я остался наедине со сконфуженным козлом и шипением горькой трубки.       — Ве-ерно вы говорили, сударь. Занятный выдался ве-ече-ер, — отозвался Квинцент спустя, не знаю, минуту? Час? Я не знаю. — На сче-ет пле-ебе-ея с гусями.       Эти слова ободрили разум мощнее кофеина. Я выпрямился, раскрывая понурый взгляд на бородатого однорогого спутника.       — Знаешь, как его найти?       Козел звонко фыркнул.       — Аз е-есмь зве-ерь. А зве-ерь все-егда ве-едае-ет, как найти иного зве-еря.