Анатомия розария.

Кажется, это была самая теплая зима из всех что выпали на годы жизни Лололошки. Действительно, теряется и половина трагедии от проведенного на кладбище времени, когда вокруг не размеренно падают изящные снежинки, и следом за ними — температура до условных минус десяти, а временами капает дождь, завывает слабый ветер, температура не опустилась даже к нулю, и вместо мрачной атмосферы неизбежного Лололошка чувствовал себя семилетним бунтарем, решившим первый раз в жизни сбежать из дома в глубокой обиде на весь белый свет.  Такая уж выдалась в этом году новогодняя ночь. Она выбивалась из всех предыдущих, но именно поэтому выглядела как та, что обязана была когда-нибудь случится. И с каждым годом Лололошка все больше ощущал нарастающую тревогу в глубине души. Необъяснимую, почти что незаконную, о которой никто не задумывается всерьез, умея только ощущать. Каждый раз закономерность воспринимается шоковым разрядом, хотя если взглянуть со стороны, то все сразу становится очевидно.  Пальцы скользнули по мокрому надгробию, вслепую цепляясь за холодную поверхность. Лололошка уже давно не открывал глаз, прислонившись левой щекой к камню. Шарф, укрывавший, подобно одеялу уже насквозь отсырел, волосы прилипли ко лбу, но юноша не двигался. Лишь хмурил брови от собственных мыслей, да прижимался к надгробию, будто ища в нем утешение. Желание отыскать здесь нечто большее проявилось впервые. Скользя по твердой поверхности, длинные пальцы, кожа которых была уже то тут, то там содрана о камень, очень скоро наткнулись на предмет поиска — высеченный десяток букв, складывающихся в единое целое. Впрочем, такая форма все еще воспринималась чересчур официальной. Лололошка привык к обращению из семи букв.

***

— Эграсса, я не думаю, что это хорошая идея.  По первому этажу с кухни разносился слабый стук чайной ложечки, размешивающей сахар. Лололошка помнил, что горячие напитки помогают от всего (кто ему это внушил — неизвестно) и сейчас как раз хотелось отыскать нечто, что решило бы все проблемы.  — Зачем оно тебе? — продолжил Лололошка. — Я понимаю, семья, традиции, но с твоим здоровьем, и графиком работы, и, кхм, взаимоотношением..  — Ничего страшного, Ло, я же не собираюсь там проводить новогоднюю ночь.  Тихий, еле уловимый смешок всколыхнул комнату, придавая ей какое-то прозрачное, чистое очарование. Худые пальцы, больше напоминавшая острые кости, обтянутые сухой, износившейся кожей, по привычке прикрыли рот, и, лишь спустя какое-то время, вернулись к своему прежнему занятию — бережному поглаживанию белых лепестки свежих цветов черного морозника.  Лололошка ничего не ответил и лишь вздохнул, в который раз обводя взглядом высокую фигуру, съежившуюся на кресле перед столом. С каждым проходящим годом смотреть на то, как она разрушается изнутри, ловить все больше тревожных сигналов, и быть абсолютно неспособным что-то сделать — настоящая пытка, которая неизвестно когда началась, и уже не закончится. Стоило лишь воображению нарисовать правдоподобный итог, и Лололошка был готов умереть на месте хоть самой мучительной смертью, но зато первым.  — Все равно. — с усилием отвлекаясь от парализующего отчаяния проговорил он. — Я не хочу, чтобы ты с ним виделся, ну как же ты не понимаешь, Эграсса? Если бы этот… это недоразумение не было бы твоим отцом, я бы знаешь что..- — Лололошка. — от прежних легких ноток в голосе не осталось и следа — видимо, распались в серьезности этого мира. — Не нужно рассказывать мне то, что я знаю лучше, чем кто-либо. Я ценю твою заботу, однако.. — запас слов будто закончился, и Эграссель замолк, прервавший на то, чтобы набрать в легкие побольше воздуха. Вдох-выдох отозвался в груди скрипящим свистом, и на губах невольно всплыла натянутая улыбка — доведенный до автомата самообман. Лололошка не растерялся — схватил все еще горячий чай, подлетел в другу, и сунул чашку ему в руки. Но этого парню показалось мало, поэтому скинув с плеч клетчатый шарф, Лололошка принялся аккуратно заматывать в него Эграсселя, избегая зрительного контакта с глазами, цвет которых помутнел, и теперь напоминал смесь серо-оливкового и с примесями глины.  — Однако.. — спустя какое-то время продолжил Эграссель, отпив несколько глотков чая. — .. Хочу попытаться прожить остаток жизни не держа ни на кого зла. Будто бы оно того… не стоит.  В пол смотреть оказалось легче, но не выказать поддержку Лололошка не мог. Он аккуратно взял руку, покоящуюся на столе, и сжал в своей, пытаясь унять колотившееся сердце.  — Сделаю все, что скажешь. — проговорил Лололошка, и мысленно поклялся в этом.  — Хаха, ты просто чудо, Ло! — Эграссель ласково провел большим пальцем по тыльной стороне ладони Лололошки и улыбнулся. — Тогда с утра заедем к нему ненадолго, а вечером к озеру, праздновать? О, может еще салют купим? Уже сколько… лет пять не запускали их? Когда там запретили все, что можно..  — Договорились. — вымученно улыбнулся Лололошка, а в память назойливо принялся стучаться Новый год пятилетней давности, чтобы в сравнении с прошлым, жить настоящим стало еще сложнее. 

***

— Эграсса.. — Да что, что такое? — длинные, растрепанные волосы желтовато-бледного оттенка колыхнулись, и на Лололошку уставились два блестящих янтарных глаза. На бледном лице пятнами проступал болезненный румянец, а изящные черты, напоминавшие прекрасных принцев на страницах сказок, были искажены гневом и разочарованием.  — Присядь да отдохни, хватит бегать из одного угла в другой.  Лололошка сидел, закинув ногу на ногу, одним ухом слушая возмущенные тирады, и порой поднимая глаза от телефона, дабы убедится, что Эграссель не перешёл к более решительным действиям, чем слова.  — Легко сказать.. — слова друга, впрочем, остудили. Не опасаясь за чистоту дорогой одежды, Эграссель присел на кухонный стол и с тяжелым вздохом подпер голову рукой. — Не ты же сдал собственного отца в дурдом!.. Эх.. если мне еще раз хоть кто-то скажет, что я поступил неправильно, я.. я привезу его обратно, понимаешь? Я никогда не сомневался в своих решениях настолько, насколько сейчас, Ло, но..  — Давай-ка ерунду не слушай. — Лололошка отложил телефон и нахмурился. — Этому самодуру место не то что к психушке, а на гильотине..  — Ло! — возмутился Эграссель. — Не говори так.  — А как мне говорить, Селя? Из-за этого придурка ты и до двадцати пяти можешь..— — Не надо нагнетать. — проговорил Эграссель, но уже не так уверено. — Вообще кто сказал, что он виноват в том, что происходит со мной? Я думаю… это просто сказывается количество нервов, что мы оставили на протяжении обучения в Цюри.  Лололошка недоверчиво хмыкнул, осматривая Эграсселя. Да, четыре года, ушедших на получение высшего образования простыми не были, однако с каждым днём казалось, будто его друг растворяется в воздухе, тает, как свеча перед иконами католической церкви. Лололошка видел, как глубокие трещины покрыли его руки, как всегда идеальные, мягкие волосы выцвели и стали ломкими, а провалы в памяти стали обыденностью.  Эграссель говорил, что это норма. — Ну смотри мне. — Лололошка надулся и погрозил приятелю пальцем. — Сейчас едем запускать новогодний салют, и ты мне должен будешь еще минимум… двадцать..? Еще двадцать пять раз минимум мы с тобой должны встретить Новый год. Понял?  — Понял. — лицо Эграсселя впервые за вечер приняло умиротворенное выражение, и он учтиво наклонил голову, демонстрируя абсолютное согласие. Лололошка на это лишь мягко улыбнулся — ничто в этом несовершенном мире неспособно и близко приблизиться к идеалу, живым воплощением которого являлся только Эграссель. 

***

— Эграсса, я невероятно счастлив. — проговорил Лололошка, рассматривая проносящуюся в окне поезда озерную гладь.  — Солнце, повтори пожалуйста, что ты сказал. — темно-зеленая ткань то ли палаццо, то ли жилетки, пронеслась рядом, и Эграссель плюхнулся на мягкое кресло рядом с Лололошкой. — Прости, загружал и закреплял наши вещи наверху.  — Да ничего страшного. Мог бы мне сказать, я бы закинул…— — Ты же мелкий. — Эграссель недоверчиво приподнял одну бровь. — Ты бы не дотянулся.  — Да просто кое-кто в свои семнадцать перерос все, что только можно! — вспыхнул Лололошка.  — Не вижу минусов, мисье. — примиряюще улыбнулся Эграссель. — Привыкайте к высокому обществу после горных интернатов.  — Пансионов. — Лололошка закатил глаза. — И вообще, твой отец сам меня туда сдал.  — Если честно, то тебе действительно там было лучше, чем с ним. — невесело усмехнулся Эграссель. — Но ладно, этот этап мы уже миновали.  Он расплел собранную на голове кичку на множество тонких длинных косичек. Светлым золотом они упали на плечи, и Эграссель облокотился на спинку кресла, прикрывая глаза. А Лололошка невольно задумался о его словах. Несколько лет они проживали вместе только на каникулах и выходных. Эти дни изначально воспринимались счастливой поездкой домой, однако затем Лололошка все больше начал осознавать сумрачное, отравляющее душу послевкусие, которое заражает его на пороге и не выветривается, порой, даже за неделю. Но он все равно стремился покинуть интернат, и при любой возможности мчался в это токсичное логово — уже не домой, но всегда к Эграсселю.  — Эграсса?  — Мм.. да, Ло.. что такое? — заспанным голосом поинтересовался он. — Я хотел сказать,  что я рад, что мы.. снова вместе будем жить и учится. — выпалил Лололошка, невольно стыдясь своей искренности. — Хотел сказать, что я невероятно счастлив.  Вместо ответа из под копны волос сверкнул переливающийся в свете солнца янтарный глаз. Лололошка смотрел на него, не мигая, пока тот не сдался и не спрятался обратно. Сердце с каждой секундой колотилось все сильнее — может, не стоило всё так искренне вываливать? Может, Эграсса не рад его видеть? Может быть..  Поток тревожных мыслей прервало ненавязчивое прикосновение холодных пальцев к тыльной стороне ладони. Лололошка вздрогнул от неожиданности, но в следующую секунду вцепился в исхудавшую руку, крепко сжимая ее в своей. Ответ Эграсселя был таким, как надо — ведь к нему оказалось невозможным ничего додумать. 

***

— Хей, Ло.. Лололошка! — раздалось шепотом из под двери, и мальчик встрепенулся, открывая глаза. Кое-как наощупь отыскав валявшийся старый фонарик, в котором еще чудом не сели батарейки, Лололошка включил его и поднялся на ноги.  — Что такое? Можно выходить? — робко поинтересовался он, на что из-за двери раздалось агрессивное шиканье. Это же…  — Эграсса? — припав к дверной щели прошептал Лололошка. — Ты чего? Отец убьет нас обоих, он не разрешает, пока не откроет чердак..  — Да спит он, спит..! — суетливо затараторил Эграссель. — Сейчас окрою тебя, надеюсь получится..  — Стой.. — Лололошка не успел остановить товарища. Тихо зашуршала щеколда, с коротким скрипом приоткрылась дверь, и на пороге появился худенький силуэт мальчика лет восьми-девяти. Он тут же зажмурился от прилетевшего в лицо света фонарика, закрывая глаза и недовольно (но, разумеется, очень тихо) проговорил:  — Мисье Лололошка, будьте так добры проявить к гостю почет да уважение, а не атаковать своим супер-разрушительным световым излучением. Вслепую раскланялся. Длинные волосы, причесанные чисто для вида, обнажили несколько больших колтунов, а один из рукавов утепленной зеленой пижамы, расшитой золотыми ниточками-листочками, был пропитан чем-то мокрым и темным. — Мисье Эграссель, позвольте принести вам извинения от своей души. — еле сдерживая смех и напрочь позабыв о тревогах, Лололошка отвернул фонарик к другой стенке и неумело поклонился, пародируя Эграссу. — Можете не волноваться и смело открывать глаза! Я устранил проблему!  — О, мисье! Вы так добры, так благородны! — Эграссель снова театрально поклонился, только уже в знак благодарности, а затем схватился одной рукой за дверь, и вместо того, чтобы открыть ее пошире, зовя Лололошку с собой на выход, закрыл ее как можно надежнее.  — А ты чего.. тебе тоже сказали здесь посидеть, для профилактики? — полюбопытствовал мисье Лололошка, и снова взял в руки фонарик. — Если да, то ты не бойся, тут не страшно, пока фонарик работает. Вон в том углу можно книжки почитать, а там… — Ого! — глаза Эграсселя загорелись любопытством, однако тут же лицо приняло обеспокоенное выражение. — Ло, понимаешь, я бы с радостью, но мне просто надо помочь руку забинтовать… я сам не могу нормально, а пижаму еще больше пачкать не хочу.  — Бинтовать? Я не умею бинтовать. — пробормотал Лололошка. — И бинтов тут нет.. Но, мисье Эграсса, для вас — хоть звезды в неба достану. Ждите меня, живым а-ли мертвым!    Тихо хихикая, Эграссель замахал на Лололошку руками, призывая идти, а тот и пошел. Впрочем, далеко идти не пришлось — в паре-тройке метрах от "госпиталя", располагалась корзина. доверху наполненная клетчатыми шарфами — аналогичными тому голубому, что Лололошка таскал на себе без перерыва. Но сейчас это было неважно — схватив как можно больше ткани в охапку, мальчик приволок ее под ноги Эграсселю. Тот уже задрал рукав пижамы, предоставив обзору окровавленную руку с глубоким разрывом кожи на предплечье.  — Быстро ты! Что нашел? — непринужденно поинтересовался мальчик, и тут же поморщился от боли.  — Шарфики. — ответил Лололошка, жалобно рассматривая руку Эграсселя.  — Покажи! — потребовал тот, и как только весь свет фонарика обратился к охапке клетчатой ткани, резко переменился в лице.  — О, их же мама сшила.. — растерянно пробормотал он и перевел взгляд на Лололошку.  — Тетя Тейрасса? Я не помню.. — признался тот, потупив взгляд.  — Она по моей просьбе делала. Мне очень нравится твой шарфик, и я хотел наделать много-много похожих, и дарить тем, кто сможет стать для меня близким человеком. Как ты. — Эграссель мечтательно улыбнулся, будто находился сейчас где-то в несуществующем идеальном мире.  — Мисье, давайте вашу руку. — Лололошка постарался стать максимально деловым, копируя поведение взрослых. Как иначе делать — он не знал.  — Хорошо, доктор-врач. — проговорил Эграссель, и предпринял безуспешную попытку пошевелить рукой, после чего растерянно захлопал глазами. — Прошу прощения, доктор-врач, вам придется взять мою руку в свои руки.  — Профессионал всегда готов к любым трудностям! — решительно сообщил Лололошка, искренне пытаясь держаться настроя игры. Наготове он держал красный шарф (чтобы меньше испачкался в крови, очевидно), и старался сообразить, с какой стороны подступиться к Эграсселю.  — Не бойся, мне не больно. — заметив сомнения Лололошки, проговорил он. — Батя до этого теста ввел мне свою новую разработку — сказал, что понял принцип "вечной жизни и вечной молодости"! Круто, согласись? Я теперь буду вечно молод, Ло!  — Точно не больно? — уточнил Лололошка, подкладывая ткань под руку сверстника.  — Точно! — кивнул Эграссель. — А как мне стать вечно молодым? — внезапно спросил Лололошка. — Отец может мне тоже эту ну..  — Вряд ли. — пожал плечами Эграссель. — Он же для мамы делает... А ты — приемный. Не обижайся! Я закончу школу и сам лично сделаю тебя бессмертным, вечно-молодым — короче, таким же как я. По рукам?  — Конечно! — Лололошка завязал концы красного шарфика на манер повязки. — Принимайте работу, мисье вечно-молодой Эграссель, да впредь все-таки будьте к себе внимательнее.

***

Джон скептически оглядел мокрую пожухлую траву под ногами, и мысленно попытался просчитать риск подхватить какое-нибудь воспаление легких, если пройтись несколько метров до поставленной цели. Кроссовки были тряпичными, и вряд ли полностью защищали от воды, а медицина-то здесь дорогая, долгая да бесполезная… Джон вздохнул, и закатил глаза — тоже, говорится, нашел проблему. Не зря говорят, что комфорт убивает в человеке все те навыки, которыми он строился.  — Лоуильям Дейвисон! Ло-о! Я бы тебе посигналил с машины, но тогда штраф за такое обойдется дороже, чем твое лечение от пневмонии..  Тяжело вздохнув, Джон снял с плеч длинное белое пальто и закинул в машину, чтобы не задеть его не дай бог о грязную траву.  Стало в разы холоднее, мокрее, и в целом жизнь испортилась моментально, но раз он уже пошел, то пути обратно нет.  — Чудесное место чтобы спать, не спорю. — саркастично бросил Джон, доковыляв до вцепившегося в камень Лололошки. Ответа разумеется не последовало и Джон убедился в сотый раз, что бог не на его стороне. Придется опускаться на землю — а он, на минуточку, в белом!  — Какой же, наверно, кайф, самая лучшая новогодняя ночь в моей жизни.. — недовольно вещал Харрис, пытаясь как можно аккуратнее присесть рядом с надгробием, но спустя пару попыток положил на это все приборы, название которых выучил за свои без трех тридцати лет, и сел, прислонившись к камню с другой стороны.  — Ло-о! — теперь до него было рукой подать (в прямом смысле) и этим преимуществом Джон воспользовался без сомнений, бесцеремонно толкая приятеля. — Ло-о Уильям Дейвисо-он, говорит планета Земля!… Слушай разум вселенной послание дружбы!.. Мы желаем установить с Вами контакт в целях прогресса и взаимовыгодного сот-руд-ни-чест-ва! Пальцы, сжимавшие промокшую ткань на плече Лололошки, накрыли внезапно чем-то горячим, из-за чего Джон резко отдернул руку, и почувствовал рефлекторный разгон сердцебиения.  — А продолжение будет? — послышался тихий, слегка охрипший, голос, но с характерным для него беззлобным подколом.  — А можно руки свои при себе держать? — возмутился Джон. — Да кто бы говорил.. — начал было оправдываться Лололошка, но собеседник уже крутился на ногах вокруг своей оси, с целью отряхнуть одежду.  — Сравнения — твоя слабая сторона. — тоном, не терпевшим возражений, заявил Джон. — Ну и что сидим? Встаем, встаем! Тебе еще работать через пару дней выходить. И еще работать, а потом еще работать..  Лололошка недоверчиво и уныло покосился на Джона, после чего снова закрыл оба глаза. Он толком не соображал, где уснул, и почему ему так холодно, а этот болтун даже не давал себя нормально разглядеть, и все елозил перед перед замыленным дождем зрением, без перерыва что-то поясняя. Хотя.. Этот вырвиглазный оранжевый шарф, никак не вписывающийся в атмосферу предфинальных шекспировских глав, запустил в голове определенную цепочку, в одну секунду выдавшую этому внешнему раздражителю имя собственное — Джон Дейви Харрис.  Сегодня наступил ровно пятнадцатый день, как этот человек стал неотъемлемой частью и личной, и общественной жизни. Конкретнее — основной опорой, куполом, ограждающим от нежеланных контактов. На него можно было свалить все то, на что самому не хватало ни желания, ни сил, и просто, в кой-то веке сесть да обдумать следующий жизненный поворот, чтобы на нем не занесло, или вообще не вышвырнуло с карты этого мира. А Харрис никогда не был против занять свою голову какой-либо информацией, особенно если к его личности она не имела отношения.  Две недели назад, когда эти пальцы цеплялись за найденную черно-оранжевую клетку, в темных волосах осела старая чердачная пыль, а взгляд метался из стороны в сторону, выбирая нужный образ для ответа, удалось вырвать немного сути из бесконечного фарса. На пару слов, но их хватило Лололошке сполна для того, чтобы после эмоционального всплеска, провести параллели, отбросить лишнее, и в чистом выводе получить идеальный инструмент для примирения с каждой запретной зоной этого обширного дома. Открывая Джону доступ в страну кошмаров, можно быть уверенным в том, что он на пороге и не задержится. Не задержится и сам Лололошка — Харрис спрашивать не будет, и утянет на дно следом за собой. Протащит по каждому из девяти кругов ада, заставит строить мост через реку Стикс, затем бросит с Цербером один на один, и объявится после победы вручить ключи от рая. Но ни слов благодарности, ни возмущения, ни любви-ненависти не поймет — лишь посмотрит так, будто ему окончательно убили веру в когнитивные способности человечества, и вообще врата в ад это Дарваза, а возвращаются оттуда только в майнкрафте.  Какой вывод можно сделать в итоге? Благодарить, или проклинать судьбу за этот подарок? Точнее, подарком его назвать язык редко поворачивался. Джон Дейви Харрис..— — Ого, ты помнишь мое имя? Какая честь! — скептически бросил знакомый голос. — Ладно, хотя бы веретенообразную извилину не застудил — уже, считай, ближе к живым, а не к здешним своим друзьям… как его там..  Джон наклонился ближе к надгробию, и в свете фар машин сумел различить высеченную надпись: 

"Égrasselle"

— Эграссель… — задумчиво прочел Харрис, на что Лололошка тут же встрепенулся, будто ему влепили легкий подзатыльник. Это не укрылось от Джона.  — Так вот как тебя надо в чувства приводить. — хмыкнул он, а затем выпрямился, не меняясь в лице. — Я видел его имя пару раз, пока разбирался с шифровкой в тех кабинетах, но особо не размышлял над этой темой…  — Ты прям гений нашего времени. — Джон повернулся на голос и встретился глазами с Лололошкой. В них не было ни намёка на слёзы, на скорбь, даже на тупую, ноющую пустоту. Первой ассоциацией, пришедшей в голову, оказался дождь. Тот самый, который поливал до недавних пор все вокруг, а сейчас снова спрятался в тесное тело человечка напротив. — О, сердечно благодарю за такую оценку! — приподняв воображаемую шляпу, поклонился Харрис. Лололошка удостоил его то ли снисходительным, то ли умиротворенным взглядом, после чего побрел к машине. В голове крутился лишь один вопрос — как Джон поборол свою эгоцентричную суть, и приехал за ним в эту новогоднюю ночь? Должно быть, чудо.