Анатомия розария.

Что происходит?

Кожу слегка пощипывало, будто разъедало соленой кислотой. Нет, не соленой — приторно-сладкой. Поддаваясь внезапному порыву, Лололошка сунул палец в рот и ощутил то, что подсознательно ждал — сладковатый вкус, что-то между десертами и гнилью. Странно. Юноша вытянул руку перед собой, вглядываясь в светлую кожу, и она показалась ему светлее, чем обычно. Непонятно. Настолько, что хочется биться в истерике на этой мягкой кровати, или на плетеном ковру, или вообще — головой об белокаменные стены, да так, чтобы треснул череп, и впустил внутрь себя проклятую память.  Лололошка сдержал эмоции, и его кинуло в другую крайность — парализовало. Руки опустились на мягкую, пуховую перину, а глаза безжизненно уставились в потолок. Он нашел Джона. Привез Джона в Глассгарф. Но пока что это дало лишь новую головную боль, выбивая из колеи окончательно. 

Джон Дейви Харрис — моя удачная версия. 

Лололошка чувствовал зависть, но не знал, как ее выразить. Чувствовал сочувствие, но не умел его применять. Лололошка делал то, что казалось нужным, но сейчас путь прервался и уперся в это харрисовское "долгая история". Они приехали в Глассграф — самое время начать эту долгую историю. Самое время рассказать, кто они друг другу, что случилось с этим миром, откуда Джон знаком с Эграсселем, и, самое главное, что делать ему, Лололошке? 

Кто я такой?

***

Изрядно потрепанные кроссовки шагали по неровным улочкам старинного города. Джон с любопытством рассматривал эту почти средневековую архитектуру, покрытую вьюнками, и вдыхал воздух полной грудью. В отличии от того, что было на изнанке, здесь, дабы дышать, нужно было прикладывать некие усилия, но даже так Харрис чувствовал себя на грани эйфории от того, что вокруг, наконец-то, не стоит тьма сплошняком.  В Глассгарфе, особенно здесь, в центре, то тут, то там попадались люди, реже — эльфы, которых Харрис разглядывал во все глаза. Он уже убедился в том, что этот мир полностью работоспособен (за исключением аномалий, но природные катастрофы же норма?), однако слишком плохо знал собственное создание, и бесконечно хотел изучить его изнутри.  Дорога вела между аккуратных домиков и садов, в которых Джон уже несколько раз заметил большие синие, с фиолетовым отливом, розы. Опять розы. Харрис не понимал, с чем конкретно они связаны, и это его раздражало. Рука несколько раз тянулась к цветку в порыве сорвать, и останавливалась от мысли, что он себе выдумывает. Нельзя же цепляться за каждую экзотику в другом мире, как за нечто, имеющее скрытый смысл? Джон шел дальше, стараясь обращать на беспокоящие мелочи все меньше внимания, пока не уперся в ажурную ограду, окружающую странный памятник: две руки, связанные между собой шипастым стеблем.  Харрис нахмурился. Вся его натура мгновенно взбунтовалась против сего изображения, но высказать свое недовольство было некому. Джон подошел к ограде, провел по ней рукой, и медленно обошел памятник, не сводя с него взгляда. Никакой таблички, ничего. Лишь дата установки: 17. 12. 22.  — Что-то не так? — раздался рядом безмятежный голос, и Харрис резко повернул голову, встречаясь с глубокими, темновато-янтарными глазами. Рядом с ним, у ограды, стоял высокий, худой силуэт, облаченный в развивающиеся зеленоватые одежды. Длинные, светло-золотистые локоны спадали на плечи, доставая, кажется до талии, и из них торчали два заостренных уха.  — Что?.. — растерянно переспросил Джон, уставившись на незнакомца широко раскрытыми глазами. Он уже видел его. Он знал его. Он жил в его доме, был у него на могиле.  — Вы показались мне чем-то обеспокоенным. — сообщил эльф и склонил голову на бок. — Не потерялись?  — А, хах, нет, что вы! Конечно нет! — нервно усмехнулся Джон и перевел взгляд на памятник. — Эграссель, верно? — Верно. — в голосе ответившего промелькнула улыбка. — Джон Дейви Харрис, верно?  — Верно. — выдохнул тот. Из головы не шло то, насколько искусно у Лололошки удалось воплотить здесь этого юношу. Джон не был с ним знаком там, у себя, но видел его, пусть детскую, но фотографию. Видел портрет его матери, общался с его сумасшедшим отцом, и читал его дневники, наполненные зашифрованной болью и ненавистью к миру. Харрис знал его настоящим, и знал, что здесь Лололошка слепил из него идеал.  — Рад, что вы теперь с нами. — проговорил Эграссель. — Лололошка вас с таким рвением искал..  Раздался теплый смешок, и Джон вымученно улыбнулся в ответ. Этот диалог его невероятно напрягал, однако в тоже время уходить не хотелось. В глазах Эграсселя Харрис впервые не прочитал опасений — лишь тихое, мертвенное спокойствие.  — Ну еще бы! — ответил он. — Кстати, а вы как меня нашли?  — Это вы меня нашли. — вновь усмехнулся Эграссель. — Я здесь часто бываю. Прихожу к нему.. — он кивнул на памятник за оградой. — Пытаюсь понять, что это все значит.  — И что поняли? — полюбопытствовал Джон. — Лично я, честно вам признаюсь, абсолютно не понимаю, кто додумался ставить подобное в центр города.  — Вам не нравится?  — Не-а. — бросил Харрис. — Выглядит странно. — Как что? — полюбопытствовал Эграссель, и, заметив недоуменный взгляд, объяснился. — Мы были здесь с Лололошкой, он сказал, что похоже на..  — Стоп-стоп, не говорите. — прервал его Джон. — Хочу сказать сам, прежде чем услышать его ответ.  — Слушаю. — примирительно отозвался Эграссель.  — Похоже на… — Джон прищурился, рассматривая старый камень. Неприятная догадка колола его с первого взгляда на эту статую, и дата установки, по невероятному стечению обстоятельств выглядящая идентично дате их первой встречи с Лололошкой в том злосчастном ресторане, лишь усугубляла ситуацию.  — Похоже на жертву. — неожиданно вымолвил он и тут же попытался оправдаться. — На самопожертвование точнее…Ну что? У Эграсселя округлились глаза. Он уставился на Джона с неподдельным интересом, и даже не сразу прокомментировал:  — Вы, наверное, не поверите, но.. Лололошка ответил мне абсолютно так же. Вы разговаривали об этом?  — Нет! — резко отрезал Джон и сунул руки в карманы. Какой-то бред. Зачем он вообще решил развивать эту тему? — Я сказал, как думал. И вообще, тут любой так скажет… Ладно. Что это в итоге?  — Символ мирового единства. — ответил Эграссель. — Установленный почти девять тысяч лет назад, в двухтысячных годах.  — Нормально так.. — выдохнул Джон. — А сейчас какой год, кстати?  — Десять тысяч девятьсот девяносто третий по общепринятому иллийскому календарю. — проговорил Эграссель, приподнимая брови. — Вам, получается, тоже память отшибло?  — Тц, да ничего мне не отшибло. — возразил Джон. — Просто я здесь впервые. Мало ли.  — Хм.. хорошо, не буду устраивать допросы. — мягко улыбнулся Эграссель. — Тем более, до совета всего ничего.  — А что там должно быть? — поинтересовался Джон. — И кто? Я, конечно, отвечу на ваши вопросы, предложу план действий, однако…  — Да, больше не нужно. — остановил его Эграссель. — Мы соберемся, и будем решать, что делать дальше. А то сейчас… эта неопределенность, кажется, в воздухе летает.  Джон понимал, о чем говорит Эграссель. Он сам плохо представлял, что конкретно собирается предлагать, из-за чего решил, что будет импровизировать. Харрис умел выдумывать план действий находу вполне успешно, из-за чего был относительно спокоен, но всё-таки не до конца. Глубоко внутри прочно засела тревога, и какими щипцами ее вытаскивать, Джон понятия не имел. 

***

"Совет, совет… да, я окончательно решил присвоить дневник Лололошки себе. Ну, а что? Ему он все равно уже не понадобиться.. Так, что мне известно? Больше чем остальным, но все еще недостаточно.  Лололошка воссоздал здесь всё-таки своего Эграсселя… маленькая победа над смертью, пф. Но по моим наблюдением, он ничем не отличается от остальных, так что причина катастроф не в этом. Перед запуском проекта мы наблюдали ориентировочно где-то за нынешним Археем, даже дальше, справа у экватора какую-то аномалию. Я перезагрузил — она прошла… но все это не могло случится из-за меня! Да, я не сказал Лололошке о том, что установил там механизм уничтожения... на всякий случай. Но запустить его можем лишь мы, а значит что-то там не так. Впрочем, Лололошка тоже что-то от меня скрыл, я знаю! Надо было не торопится запускать.. Ладно, что сделано, то сделано.Я оказался на изнанке, Ло — на лицевой. Это логично, я закодировал код смерти своим str-профилем, и оградил им этот мир. ДНК Лололошки я использовал в качестве кодировки самой реальности, для существования всего живого… здесь мы с ним — как расходный материал, и если я.. то Лололошке опасно находиться здесь?" Джон отложил огрызок карандаша, так кстати оказавшийся вложенный в дневник, и глубоко задумался. Он никогда не забудет это жжение, расходящееся по коже. Ощущение, будто тонкими, миллиметровыми слоями его тело разбирают, соскребая, как скальпелем, и промывая в горькой кислоте. Но внешних повреждений не было — только кожа, будто, становилась прозрачнее.  От воспоминаний аж дрожь прошлась по телу. Джон нахмурился — ему не нравилась такая острая реакция организма на подобное. Все-таки ничего плохого с ним не случилось, а сейчас, на лицевой стороне "жизни" он тем более был в относительной безопасности. Чего не скажешь о Лололошке — мысль о том, что его партнер погибнет здесь медленной, мучительной смертью пронзила резким, болезненным осознанием. К черту весь их прекрасный новый мир, если он разрушает то, что ему по-настоящему важно. Джон помнил, как тяжело терять близких, и еще тяжелее их обретать, из-за чего твердо решил одно: они выберутся отсюда любой ценой.  "Какие у нас есть пути выхода?" — продолжил записывать Джон, стараясь отвлечься от нерадостных мыслей. — "Нужно как-то вернуться обратно, причем нам обоим… если мир продолжит разрушаться, то я также погибну, просто позже. Из этого следует простое, доисторическое: либо мы, либо нас. Я должен.. "

Уничтожить все то, что создал. 

Джон вздохнул, и закрыл дневник. На столе не оставил — убрал обратно в карман висящего на деревянной спинке стула пальто. Невелика трагедия, если сравнивать масштабы, верно? Харрис прикрыл глаза, пытаясь вспомнить, как конкретно должен работать созданный им механизм. По идее, Джон сделал его в последний момент на тот случай, где все пошло бы не так, и их мир оказался бы нерабочим. При таком стечении обстоятельств в нужную точку смоделированного пространства-времени нужно было ввести одновременно два кода: созидания и разрушения, начала и завершения. Жизни и смерти, воплощением которых они являлись для этого мира. Но как сделать это, будучи внутри? Ответа на сей вопрос Харрис не знал, но был уверен, что найдет. Лишь бы добраться до нужного места, а там уже разберется. 

***

Вечер перед советом выдался на удивление спокойным и теплым. Общество распределилось по компаниям: Саймон, Джодах и Эграссель, перекидываясь друг с другом красноречивыми, порой даже напряженным взглядами, удалились обсуждать завтрашний день: на совет должна была приехать Райя Абер, и, возможно, еще кто-то важный, кого Лололошка не знал, из-за чего решил не запоминать. Вторым обществом были они, прозванные "младшими": Ричард с Диланом, и он сам. Джона, не долго думая, также приписали к ним, проигнорировав нежелание Харриса быть среди тех, кому не положено много знать.  Здание, которое Эграссель отвел уважаемым гостям, напоминало маленькую, никому уже лет сто ненужную резиденцию посла. Несколько спален, подобие кабинета, кухня и пара залов для приемов. В одном таком расположилась их небольшая компания: Дилан уткнулся в какую-то книгу и ушел в себя, Лололошка с Ричардом устроились на полу, играя в большие, резные, но уже порядком старые шахматы, а Джон активно комментировал и критиковал действия обоих с таким лицом, будто он единственный на свете знает правила. — Я бы так не делал. — многозначительно произнес он, уставившись на руку Ричарда, взявшегося за коня.  — Джон! — хором оборвали его оба.  — Да что?  — Помолчи уже, а. — закатил глаза Ричард. — Лололошка, я до сих пор не могу поверить, что мы тащились с тобой через огонь и воду ради этого напыщенного выскочки!  — Придется поверить. — отстранённо проговорил Лололошка. Ему вообще было не до разборок между своими компаньонами — в разы больше юношу беспокоило собственное состояние. За этот день дважды его накрывало странной, болевой, парализующей волной, а после резко отпускало. Первой мыслью было бежать к Джону с вопросами "а что происходит", но Лололошку остановил горький опыт: Харрис ему ничего не рассказывал, да и казаться при нем слабым, беспомощным и ничего не понимающим, Лололошке было больнее.  — Тебя никто не заставлял с нами ехать. — подал голос Дилан, и все трое резко на него обернулись.  — Ого, свободные уши, оказывается! — воскликнул Джон и заулыбался. — А мы думали, что ты о-очень погружен в чтение...—  — Так и есть. — отрезал Дилан. — Просто ты галдишь так, что сосредоточится просто невозможно. — Да что ты! — Харрис легко поднялся с пола, и направился было к Дилану — растормошить, докопаться, однако его перехватили за запястье, останавливая.  — Оставь человека в покое. — проговорил поймавший его Лололошка. — Если тебе нечем заняться, иди… посуду помой.  — Еще чего. — Джон нахмурился. Так и хотелось возразить, сказать что это его человек, продукт его работы, и что он обязан принимать своего создателя таким, какой он есть, а не спорить да пререкаться. Но Харрис сдержал себя — он экономил силы на долгий завтрашний разговор на совете. Осталось лишь немного потерпеть — скоро все всё узнают.  — Пожалуйста, Джон. — Лололошка, начисто забыв про игру, поднялся на ноги. — Не усугубляй обстановку. И Джон снова сдался под взглядом потемневших сине-голубых глаз. Рука незаметно дернулась, отзываясь болью, и Харрис вздохнул. Смотреть на Лололошку — вспоминать о том, что он потерял. Вспоминать о том, что он потерял — думать о том, что ему предстоит потерять.