Первый период

Шестое октября — Найт, с меня довольно, — рычит Зальцман так, что даже лёд под коньками будто сжимается. — Это уже ни черта не смешно. Кто бы сомневался. Я тоже не заваливаюсь от смеха. С чего бы это? Разве это я виноват, что моя пятерка играет как слепые котята, у которых отняли инстинкт выживания? Это я виноват, что если шайба попадает не ко мне, то можно сразу выкидывать её за борт и звать уборщика? Я только что разогнал атаку, вывел её из зоны, проложил идеальный путь к воротам, но тренер снова недоволен. Какая неожиданность. Идет третий час тренировки. Третий. Мы разыгрываем одни и те же комбинации, а эти парни всё равно топчутся на месте. Новый сезон стартует через неделю, но глядя на них, можно подумать, что мы впервые в жизни вышли на лёд. Они всё ещё думают, что если сожмутся в кучку, противник их не заметит, а передача от борта к борту — это проявление художественной гимнастики, а не атака. С какого чёрта я должен кому-то отдавать пас, если могу вывести шайбу сам и закопать её в воротах? Если бы Винс просто сдвинул свою ленивую задницу на миллиметр правее... — Найт, — опять этот раздражающий голос Зальцмана, будто он не просто тренер, а мой личный дементор. — За лето забыл, что хоккей командный спорт? Ага. Если твоя команда умеет в него играть. А эти... Эти каким-то чудом взяли Кубок Стэнли в прошлом году. Очевидно, этим чудом был я. Пять лет они оставались вечными вторыми, пока я не появился и не вытащил их задницы на вершину. Пять. Гребаных. Лет. Но тренеру на это плевать. Для него важнее сам хоккей, командная работа, честь, достоинство. Бла-бла-бла. Я игнорирую его, как игнорировал всю последнюю неделю. Свисток. Я выигрываю вбрасывание, шайба у Тео, он уводит её за закругление, передаёт дальше. Всё идёт по плану, пока у борта не начинается возня, и наши тёмно-синие не оказываются в позе, в которой им явно удобнее было бы молиться, чем играть. Мне, разумеется, снова приходится исправлять ситуацию. Я срываюсь с позиции, не давая этим идиотам снова потерять шайбу, и врезаюсь в противника с такой точностью, что он моментально валится на лёд. Держи подарок, Мэтью, и не благодари. Шайба отпрыгивает в сторону, я её подбираю и начинаю выносить из зоны. Позади слышится характерный скрежет — меня догоняют. Ещё секунда, и я выйду на Винса, замкну передачу и отправлю шайбу в ворота. Но нет. Конечно нет. Чёртов Зальцман. Свисток разрывает воздух, и я чуть не ломаю клюшку об лёд. — Это невозможно, — качает головой тренер, с выражением лица, как будто у него прямо сейчас случится инсульт. — Пошли все прочь со льда. Наконец-то. Три часа без перерыва. Ни воды, ни передышки. Всё это весело, но не настолько. Я лениво скольжу к Винсу, ожидая, пока он выйдет из ворот. Он, конечно, витает в облаках. Очевидно, всё ещё переживает из-за предстоящей помолвки. Переживает из-за Харпер. Серьёзно? Мы вообще о той же самой Харпер говорим? О его Харпер? О чём там можно переживать? Она сказала бы ему «да», даже если бы он сделал ей предложение не с бриллиантом в три с половиной карата, а с обмоткой для клюшки в виде кольца. Слепо, без раздумий. И тем не менее он нервничал. Как будто они не были идеальной, до раздражения правильной парой, от которой аж скулы сводило. Я, конечно, рад за них. Кто бы не радовался, наблюдая, как никто и ничего не может разрушить их любовь, прочную, как скала, выдержавшую годы? Но это не значит, что я понимаю, каково это. — Найт, — голос тренера ловит меня в тот момент, когда я уже ступаю со льда на скамейку запасных. В его голосе предупреждение, в позе — недвусмысленное «мы еще не закончили». — А вот ты задержишься. Твою мать. Винс, проходя мимо, шепчет: «Удачи», прежде чем снять шлем и исчезнуть в раздевалке. Я медленно выдыхаю, сдергиваю свой собственный шлем и делаю шаг на твердую землю. — Тренер, — коротко отзываюсь я, уже зная, что последует дальше. Все межсезонье он долбил мне одно и то же: «Одна команда — одна семья». Говорил, что мне нужно доверять парням, чтобы они доверяли мне. Что капитан — это не просто буква «C» на форме, это ответственность. Это доверие. Это дружба. Жаль, что мне не нужны были друзья. У меня всегда были Винс и Харпер вне льда. Тео и Гарри — на льду. Этого более чем достаточно. Со всеми остальными мы можем быть приятелями, с которыми можно выпить пива после игры и похохотать над тупыми шутками. Но играть в дружную хоккейную семью, где все обнимаются и душат друг друга своим братством, я точно не собирался. — Ты меня не слушаешь, Найт, — устало говорит Зальцман, сжав губы в тонкую линию и сложив руки на груди. — Ты в Орлах уже третий год, но до сих пор не играешь в команде, ты просто играешь сам по себе. — Но мы же побеждаем, — пожимаю плечами. — А чертов Стэнли... — Нет, Джордан, — перебивает он, вскидывая голову и сверля меня взглядом. — Это не главное. И в этом твоя проблема. Он выдерживает паузу, будто проверяет, дойдет ли до меня суть его слов, но затем продолжает: — Ты не впускаешь их. Ни на льду, ни за его пределами. Ты закрываешься, держишь дистанцию, не позволяешь никому довериться тебе, потому что сам не умеешь доверять. И что самое паршивое — ты даже не пытаешься. Я напрягаюсь, но молчать не могу. — Неправда, — хмурюсь я, защищаясь. — Неправда? — хмыкает он. — Тогда назови мне хоть одного человека, который может положиться на тебя. Кому ты позволил узнать тебя настолько, чтобы действительно на тебя рассчитывать? И не смей упоминать Коулмана. Я сжимаю челюсть. — Ты думаешь, что команда — это просто статистика, цифры, голы и победы, но команда — это не только это. Это семья. Но ты ведешь себя так, будто тебе это не важно. Как будто тебе все равно, кто рядом с тобой. Как будто ты всегда один. Он качает головой, когда его голос пропитан усталостью. — Я устал с тобой бороться, Джордан. Устал доказывать тебе, что ты не один. Если ты не хочешь быть частью этой семьи, если тебе плевать на команду, если ты не готов быть взрослым, брать на себя ответственность, доверять и позволять довериться тебе — мы найдем того, кто будет это делать. Я резко вдыхаю, гнев закипает в груди. — И что это значит? — Это значит, что я попрошу офис подготовить твои документы для обмена и найти того, кто действительно будет бороться за семью. — Но вы не можете, — говорю я, но в глубине души знаю: может. — Правда? — он усмехается, наклоняя голову. — Назови мне хотя бы одну причину, помимо чертова Кубка Стэнли. И я молчу. Потому что мне нечего сказать. Особенно если я не могу защититься Винсем. У меня не было своей Харпер. Не было других друзей, которые стояли бы рядом, когда мне нечем дышать, когда поражение накрывает с головой. Не было тех, кто бы разделял радость побед, а не просто хлопал по плечу в раздевалке. Все, что у меня было — это лед. И, наверное, моя семья, но о ней я старался говорить, как можно реже. Лишние разговоры — это то, что делает тебя уязвимым, а это именно то, чего я всегда старался избегать. Но сейчас, черт возьми, мне нужно что-то сказать. Я вижу, как Зальцман смотрит на меня. Его терпение на этот раз действительно иссякло. Его взгляд уже не требует, а предупреждает. И это давит сильнее, чем я ожидаю. Я не собираюсь уезжать из Бостона. Уходить из «Бостонских Орлов». Хоккей — это чертовски непредсказуемый мир. Здесь тебя могут обменять за ночь, не оставив даже времени собрать вещи. Неважно, сколько шайб ты забросил, сколько матчей вытащил в одиночку. Если ты не подходишь, если с тобой сложно, то ты становишься проблемой от которой проще избавиться. А я был проблемой. Но я хотел остаться. Здесь, в этой команде, в этом городе. Я наконец снова делю лед с Винсем, своим лучшим другом, как когда-то в детстве и в колледже. Я даже купил дом. Не квартиру, а чертовски большой и дорогой дом с видом, за который я заплатил больше, чем хотел признавать. Я пустил корни. И не потому, что мне нужен был дом, а потому, что мне нужна была стабильность. Хотя бы малая ее часть. Но Зальцман не знает этого. И вот сейчас, когда я отчаянно пытаюсь найти хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что можно использовать, я замечаю, как что-то темно-бордовое мелькает в моем поле зрения, отвлекая от собственного хаоса. Какого черта она здесь делает, помимо того, что стоит в конце скамейки запасных, немного растерянная, но уверенная? Как будто вся эта арена, с ее холодом и непривычной тишиной — ее собственная территория. Карие глаза медленно изучают пространство вокруг, взгляд цепкий, хватающийся за каждую деталь. Волосы, глубокого темно-бордового оттенка, падают мягкими волнами на плечи. Они подчеркивают каждую линию ее лица: четкие скулы, прямой нос, губы, которые, кажется, всегда немного приподняты, словно она знает что-то такое, чего не знаешь ты. Она выглядит слишком... ярко для этого места. И это плохая идея. Чертовски плохая идея. Но я уже чувствую, как что-то в голове щелкает, замыкая неправильные провода. — Моя девушка, — слышу собственный голос и едва узнаю его. Он звучит... чуждо. Натянуто. — Моя девушка только что переехала в Бостон, чтобы мы могли... стать ближе. Зальцман, конечно, не дурак. Его взгляд становится колючим, скептичным. Он явно считает, что я вру, и ждет, когда я споткнусь в своем собственном вранье. Я знаю это. Я понимаю это. И мозг буквально заставляет меня закрепить весь этот образ, как будто иначе все пойдет к черту. Поэтому я едва киваю в сторону Планеты. — Вон она, — добавляю, как бы мимоходом, хотя внутри меня уже начинается паника. Зальцман поджимает губы, но ничего не говорит. А я двигаюсь. Мои шаги уверенные, почти ленивые, но внутри — сплошной адреналин. Она стоит, повернувшись ко мне боком, когда я приближаюсь. Планета замечает меня слишком поздно и медленно моргает, явно не понимая, что я собираюсь сделать. — Какого... — начинает она, но я не даю ей договорить. Я хватаю ее за талию, притягиваю ближе. Чувствую, как ее тело напрягается от неожиданности, но я уже обнимаю ее. Мягко, но достаточно крепко, чтобы она не вырвалась. Ее волосы касаются моей щеки, а в легкие врывается запах кокоса. Теплый и сладкий, как лето. Он врезается в память так же ярко, как ее карие глаза, и я ненавижу то, насколько он мне нравится. Я наклоняюсь ближе, позволяя губам почти коснуться ее уха. — Просто подыграй мне, — шепчу так тихо, что это больше похоже на просьбу. — Кхм. Тренер прочищает горло позади меня, и я нехотя разжимаю пальцы, отпуская Планету. Медленно отступаю, разворачиваюсь к нему и слегка киваю: — Тренер. Моя девушка. Я почти морщусь, наблюдая, как шестеренки в голове бордово-волосой крутятся, когда до нее наконец доходит смысл моих слов. Я уже готовлюсь к худшему. Жду, что она рассмеется, что отступит назад, выдаст меня, сорвет мне всю эту чертову попытку остаться в Бостоне. Но вместо этого она едва заметно моргает, делает короткий выдох и, расправляя плечи, включает все свое обаяние. — Нова ДеМарс, — представляется она, протягивая руку Зальцману. Ее улыбка мягкая, небрежная, как будто все это — какая-то легкая светская беседа. Но в глазах у нее плещется что-то, что я не могу разобрать. Тренер на секунду замирает, будто не ожидая такого поворота. Что ж, старик, не ты один. — Кост Зальцман, — наконец отвечает он, пожимая ей руку. — Не знал, что Джордан с кем-то встречается. — О, это моя вина, — тянет она с растянутой улыбкой. — Хотелось сохранить приватность. Да и не хотелось быть той, кто встает между Джорданом и его работой. Она даже отмахивается, будто этот разговор не стоит ее внимания. — О, поверь, если бы мне пришлось выбирать, я бы выбрал тебя, — вставляю я и, по-свойски обнимая ее за плечи, притягивая ближе. Тело Планеты напрягается на секунду, но она тут же берет себя в руки. — Вы недавно в городе? — Зальцман по-прежнему изучает нас обоих с тем недоверием, которое мне не нравится. — Да, — кивает она. — Переехала чуть больше недели назад. — Уже освоились? Как вам город? — Оо, — она тянет, будто обдумывая свой ответ, — я влюблена в этот город. Все такие радушные и милые. — Мы с Винсем даже собирали ей мебель, — зачем-то вставляю я. Планета дергает меня за край тренировочной джерси, как бы предупреждая. — Вы не живете вместе? — брови тренера едва заметно дергаются вверх. — Пока нет, но... — Мы с Джорданом стараемся не торопиться, — перебивает она, не давая мне сказать лишнего. — Сейчас отношения такие... хрупкие. Ненастоящие. Не хочется спешить и все разрушить. Я невольно поддакиваю: — Именно. Зальцман последний раз вглядывается в меня, затем проверяет наручные часы. — Что ж, — тянет он. — Был рад знакомству, Нова. Он улыбается ей слишком чертовски искренне: — Думаю, увидимся на помолвке Винса? — Конечно, — легко отвечает она. — Жду не дождусь послезавтра. — Тогда до встречи, — кивает он. — А с тобой, Найт, мы поговорим после. Наконец он скрывается в одном из коридоров арены, а Планета тут же скидывает мою руку, сверкая глазами. — И что это черт возьми было? — шипит она, понижая голос, чтобы нас никто не услышал. — Единственное, что выдал мой чертов мозг, — огрызаюсь я. — Хорошо, что ты это признаешь, — фыркает она, складывая руки на груди. — Но я не собираюсь в этом участвовать. — Планета... — я делаю шаг вперед, пока она отступает назад. — Ты не можешь бросить меня. — Именно это я и делаю, — бросает она, закатывая глаза и направляясь к выходу, как будто уже не важно то зачем она приходила. — Всего один вечер, — не унимаюсь я. — Просто притворись моей девушкой на помолвке... Я тебе заплачу. Она останавливается так резко, что я едва не врезаюсь в нее: — Это называется эскорт, Найт. — Забавно, что ты это знаешь, — парирую я, заставляя ее снова закатить глаза. Она делает шаг в сторону, чтобы обойти меня, но я перехватываю ее движение, перегораживая дорогу. — Прошу, — говорю я, и мне это не нравится. Совсем. — Я сделаю что угодно. Она поджимает губы. — Наверняка у тебя есть другие люди, которые могут вытащить тебя из этой... ситуации. — Я уже сделал все что мог. — я на секунду замираю, ощущая, как горло сжимается. — Тренер только что дал мне понять, что я не умею играть ни в команду, ни в доверие. Она скрещивает руки на груди, внимательно на меня смотрит: — И? — И если он узнает, что я солгал про тебя, он поймет, что был прав. Ее выражение лица не меняется. — Это все равно чертовски плохая идея, — говорит она. — Знаю. — Тогда какого черта, Найт? — Потому что если она сработает — я готов потерпеть один вечер. Она изучает меня еще несколько секунд. Я чувствую, как ее глаза буквально просвечивают меня насквозь. — Что угодно? — приподнимает она бровь. — Да. Она смотрит мне в глаза, размышляет. Минуту. Две. Мне кажется, прошла чертова вечность. — Хорошо, — наконец говорит она, поднимая указательный палец. — Один вечер. Я выдыхаю: — Я твой должник. — Еще бы, — фыркает она, разворачиваясь и уходя в сторону выхода. А я просто смотрю ей вслед, понимая, что только что подписался на что-то, что точно выйдет мне боком. В целом, так и происходит. Когда я, наконец, выхожу из раздевалки спустя двадцать минут — переодетый, вымотанный и злой, потому что, судя по всему, моя жизнь официально перестала принадлежать мне — первым, что я слышу, становится смех Винса. Он стоит, навалившись на стену, руки в карманах, губы растянуты в самодовольной ухмылке, от которой у меня сразу же дергается глаз. — Не знал, что ты у нас герой-любовник, — ухмыляется он, когда Планета, стоящая рядом с ним, протягивает ему бирюзовый пакетик. Я сужаю глаза. Отлично. Просто. Охренительно. — Быстро же ты распространяешь сплетни, — киваю я ей, подходя ближе, пока она хмурится, явно собираясь как-то съязвить. — О, приятель, — ухмыляется Винс еще шире, — она не сказала и слова. И тогда у меня появляется неприятное предчувствие. Я скрещиваю руки на груди. Тогда какого черта? — Зальцман обсуждал это с Гровером, а Мэтью услышал и стал расспрашивать Тео и Гарри. Чертов Зальцман. Чертов Мэтью. Чертов я, раз влез во все это дерьмо. Я непроизвольно сжимаю челюсть от нарастающей злости внутри меня. — И что они сказали? — хмурюсь я. Если эти придурки раскрыли свои рты... — Что это не его дело, — фыркает Винс, как будто это что-то само собой разумеющееся. Как будто я действительно должен был ожидать, что мои приятели — единственные люди, у которых хоть сколько-то мозгов в команде — не разнесут все к чертям, заявляя, что все это — бред собачий и я не могу с кем-то встречаться. Хотя и в чем они были бы неправы? — Вы же разъехались позавчера в разные стороны, — продолжает Винс, все еще издеваясь. — Я довозил Нову, а не ты. — Извини, приятель, — кидаю я ему, — я не живу в аду, мне было не по пути. — Правда? — протягивает Нова, склоняя голову вбок, будто изучая меня под другим углом. — А я-то думаю, какого именно черта ты мне напоминаешь... — Оо, — тянет Винс с дьявольским удовольствием, — не будь я так занят вовремя своей собственной помолвки, глаз бы с вас двоих не спускал. Я чувствую, как внутри что-то раздраженно скребется, требуя сбежать к черту подальше от всего этого, как будто моя чертова карьера, собственный дом и сам Бостон стоят того, чтобы я согласился на подобное шоу... Но я не сбегаю. Никогда не сбегаю. Я скрещиваю руки на груди и стою, пока Планета пожимает плечами: — К счастью, это всего на один вечер. — Ага, ну конечно, — фыркает Винс, двигаясь к выходу. Я бросаю на него подозрительный взгляд, догоняя. — И что это, черт возьми, значит? — А то, — он пожимает плечами, — что ты полный идиот, если считаешь, будто оттого что вы просто постоите рядом друг с другом один вечер, тренер вдруг решит, что ты прилежный семьянин и тебе можно доверять. Меня словно парализует. Чего нахрен? Я чувствую, как мир вокруг меня сужается до этого чертова момента. Слова Винса бьют прямо в солнечное сплетение сильнее, чем удар шайбы на скорости сто десять миль в час. Что значит, одного вечера будет не достаточно? А что тогда будет достаточно? Неделя? Месяц? Тренер серьезно думает, что мне нужно притворяться семейным мужчиной, чтобы остаться в команде? Я чувствую, как внутри что-то сжимается — я привык держать все под контролем, привык держать ситуацию в своих руках, направлять, вести за собой. Но сейчас... Сейчас я чувствую, как контроль ускользает из пальцев, как песок. Тренер хочет, чтобы я, черт подери, женился? Моё горло пересыхает, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Чушь. Бред. Чушь и бред. Он не может этого хотеть, он не может быть настолько чертовски жестким. Я скольжу взглядом по Планете. Даже не думай, Найт! Но она уже смотрит на меня прищурившись, губы поджаты в тонкую линию. — Ну уж нет, — резко заявляет Планета, качая головой, — Уговор был на один вечер. Она смотрит на меня. Ждет что я что-то скажу, что-то сделаю. А я чертовски ничего не знаю. Я просто иду вперед, автоматическим движением открывая дверь, пропуская их двоих вперед, потому что хотя бы эта мелочь все еще в моих руках. Что-то за что я могу зацепиться пока мы двигаемся к машине Винса. Погодите, она что едет с нами? — Думаешь, мне это нравится? — огрызаюсь я, бросая взгляд на Планету. — Ну, — она пожимает плечами, — это не я выдумала всю эту ложь, стараясь прикрыть свой зад. — Что ты пообещал ей за это? — ухмыляется Винс. — Помочь мне с книгой, — отвечает она, не моргнув. Что? С какой, нахрен, книгой? Я так резко разворачиваюсь к ней, что чуть не врезаюсь в нее. — Что за... — Но, очевидно, оно того не стоит, чтобы притворяться его девушкой больше, чем один вечер, — спокойно продолжает она, — Кто вообще согласился бы на подобное по собственной воле? Я щурюсь. — Поверь мне, Планета, сообщения от красоток в моих соцсетях убедят тебя в обратном. Она молчит, но смотрит на меня, наклоняя голову чуть набок, когда ее пухлые губы дергаются в насмешке: — И это как-то должно было приподнять тебя в моих глазах? — наконец фыркает она. — То, что у бедняжек отсутствует мозг, не дает тебе преимущество. Винс заливается смехом, натягивая на нос очки, пока мы приближаемся к его машине. — Хорошо, — выдыхаю я, сдавленно. — Чего ты хочешь? — Проси гелентвагин, — подначивает Винс, прислонившись к капоту. — Я хочу, чтобы ты не использовал меня как свое прикрытие, — отвечает она. — Но ты уже согласилась, — возмущаюсь я. — На один. Чертов. Вечер, — произносит она четко, кутаясь в свое пальто. — А не на... — Год? — предлагает Винс — Что?! — одновременно выплевываем мы с Планетой, — Ни за что! — Господь, — хохочет он, — как я жду, когда вас вместе увидит Харпер. Она сделает это шоу еще лучше. Он садится на водительское сидение, когда я делаю шаг, чтобы открыть переднюю пассажирскую дверь, но в этот момент рука Планеты тянется туда же. Но, к счастью, мы не касаемся друг друга, застывая в миллиметре и просто бросаем на друг друга убийственные взгляды. — Ты не сядешь вперед, — хмурюсь я, когда я вижу, как что-то в ней меняется. Как она лукаво щурится, ухмыляется. И что-то во мне самом напрягается. — Милый, Найт, — протягивает она с легкой улыбкой, — ты, видимо, не понимаешь, во что собственноручно себя втянул. Обаяние, которое она использовала перед тренером, исчезло без следа. Сейчас передо мной — самоуверенная, дерзкая, возмутительная молодя женщина, которая явно наслаждается этой чертовой ситуацией. — Я не только сяду вперед, но и заставлю тебя страдать, — продолжает она, медленно наклоняясь ближе. — Потому что знаешь что? Ты мне должен. Ее голос не злой, не угрожающий — просто полный чистейшего, елейного удовольствия. — А если ты считаешь, что ни черта подобного, — выпрямляется она, — вперед. Садись вперед, веди себя как придурок, но тогда на меня можешь не рассчитывать. Мне требуется секунда. Всего одна, чертова, секунда, чтобы открыть переднюю пассажирскую дверь и блять отступить в сторону. Она победно улыбается, запрыгивает в машину под аплодисменты Винса и я закрываю за ней дверь. Сам же плюхаюсь на заднее сиденье, наклоняюсь вперед и, опираясь локтями на спинку ее кресла, произношу ей на ухо: — Добро пожаловать в ад, Планета. Она поворачивает голову, ловит мой взгляд, и ее губы дергаются в насмешке: — Взаимно, Найт. «Должен ли один спасать другого? Да или нет? Всё так просто, если оставить только два варианта ответа. Но это никогда не просто. Потому что за «да» всегда стоит что-то ещё. Обязанность, инстинкт, страх или что-то гораздо глубже. А за «нет» — усталость, равнодушие или та же самая боль, только принявшая другую форму. Почему ты выбираешь одно или другое? Почему соглашаешься или отказываешься? Потому что можешь? Или потому что не можешь иначе? Это вопрос о том, кто ты. Ты хороший или плохой человек? Но даже здесь всё не так просто. Потому что ты можешь помочь — и не спасти. Ты можешь не протянуть руку — и спасти сильнее, чем если бы сделал это. Чёрное и белое кажутся очевидными, но чем ближе ты к ним подходишь, тем больше они размываются, превращаясь в оттенки серого. Люди говорят «да» и «нет», потому что верят, что одно из них правильное. Что один шаг делает их лучше, а другой — хуже. Но если ты сделал выбор — и оказался не там, где ожидал, значит ли это, что выбор был ошибкой? Насколько сильно одно «да» или одно «нет» может изменить твою судьбу? Может ли радикально? Наверное, да. Потому что иногда одно слово становится точкой невозврата. Ты произносишь его — и вдруг оказываешься в жизни, которая не похожа на ту, что была минуту назад. И тогда ты либо принимаешь последствия, либо пытаешься найти способ изменить их. Но если ты уже сделал выбор, если ты уже сказал это слово, можно ли что-то действительно изменить?»