Первый период

Одиннадцатое октября — Скажи, что это звучит не так плохо, как выглядит, — умоляю я, склонив голову к плечу, пока Харпер делает очередное фото меня с этим дурацким плакатом, продолжая истерически смеяться. — Оо, — тянет она, вытирая уголки глаз. — Он так же прекрасен, как и ужасен. Я закатываю глаза и начинаю сворачивать плакат, чувствуя, как внутри разливается усталость от собственной глупости. — Окей. — Глубокий вдох, выдох. — Знаешь что? Я просто выкину его прямо здесь, прямо сейчас и избавлюсь от этого позора. Потому что, если быть до конца честной, этот плакат с самого начала был хреновой идеей. Я не знаю, каким местом думала, когда решила, что появиться на первой игре сезона с этой нелепой штукой в руках — это не просто нормально, а еще и логично. Как будто это хоть как-то поможет убедить кого-то в том, что мы с Джорданом настоящая пара, а не два человека, заключивших идиотскую сделку. И главное — кто вообще меня заставлял? Точно не Харпер. Точно не сам Джордан. Так почему, черт возьми, я потратила пол ночи, трижды перерисовывая этот плакат, чтобы он выглядел хоть сколько-нибудь прилично? Почему вообще согласилась на это? А, точно. Потому что вчера после дерьмового разговора с Мэтью меня завалили вопросами. «Ты ведь придёшь на игру?» «Ты же будешь нас поддерживать?» «На выездах ты ведь тоже будешь, да?». И я, в силу какой-то загадочной неведомой мне слабости, не придумала ничего лучше, чем сказать: «Конечно. Я уже даже плакат нарисовала». Как же мне теперь хочется дать себе по лицу. Но самое худшее? Я действительно здесь. Стою у арены «Бостонских Орлов» за полчаса до начала матча, с этим чертовым свернутым плакатом в руках, не понимая, каким образом моя жизнь докатилась до такого. Харпер же, в отличие от меня, воспринимает всё с любопытством, словно наблюдает за чем-то неизбежным. Она не сказала мне ничего из стандартного репертуара лучших подруг вроде «будь осторожна» или «не влюбляйся в него». Как будто она с самого начала понимала, что это что-то очевидное, что ничего подобного никогда в действительности не произойдет. Как будто она знала, что сделка между мной и Джорданом никогда не превратится в любовный роман. И это действительно, к счастью, был не он. Это не был книжный любовный роман, где у всего есть логичный финал, а любые отношения можно просчитать заранее. Я знаю, как такие истории работают. Я читала их. Я писала их лично. И в них всегда понятно, что вся эта ненависть — не настоящая. Искусственная, приторная, до невозможности предсказуемая. Потому что все уже знают, чем всё закончится. Но не в этот раз. Потому что моя ненависть к Джордану чертовски настоящая. Я не хочу его видеть рядом с собой. Не хочу, чтобы он обнимал меня. Не хочу, чтобы он защищал меня так, как будто я не могу сделать этого сама. Но он всё равно это делает, потому что это часть нашего уговора. Нашего небольшого спектакля. И именно это меня раздражает больше всего. Хотя нет. Больше всего меня сейчас раздражает не это. А то, как Джордан Найт стоит, прислонившись плечом к стойке охраны, и встречает нас той самой фирменной ухмылкой, от которой у меня уже начинает дергаться глаз. Господи. Кто создал профессиональных спортсменов? Они все выглядят так, чертовски, горячо в своих формах? А этот как на зло особенно. Темно-синяя с бордовым хоккейная джерси натянута на его плечи, чуть смята у ворота, как будто он только что скинул амуницию после тренировки. Волосы растрепаны — небрежно, лениво, идеально. Чертовски притягательная смесь усталости и расслабленной уверенности. Я чувствую, как закатываю глаза прежде, чем успеваю остановиться. — Планета, — он лениво кивает мне, растягивая слова, и тут же переключается на Харпер: — Привет, Харп. Она, как ни в чем не бывало, проходит через турникет, прикладывая свой пропуск, целует его в щеку, когда он обнимает её, а потом оборачивается ко мне, явно ожидая, когда я, наконец, перестану изображать статую и подойду к ним. — Сэми, будь другом, — тянет Джордан, бросая взгляд на охранника в темно-синей форме, — нам нужен пропуск. Мужчина средних лет серьёзно кивает, пальцы уверенно стучат по клавиатуре, вводя данные. — Полный доступ, — добавляет Джордан, даже не глядя на меня, продолжая наваливаться на стойку. Сэми вновь молча кивает, а потом кидает на меня взгляд — скорее выжидающий, чем оценивающий. Я едва слышно выдыхаю и подхожу ближе. — Встаньте напротив стены, пожалуйста. Ну а скорчить чертовски недовольное лицо можно? Но я даже не успеваю спросить — веб-камера щелкает быстрее, чем я успеваю занять нормальное положение, а принтер уже выплёвывает карточку, которую тут же ламинируют и передают Джордану. Он осматривает её с тем же выражением, с каким смотрят на застывший соус на дне контейнера после съеденного бургера. — Миленько, — тянет он, вешая мне пропуск на шею. — Было бы. — Согласна, — киваю я, даже не глядя на свое фото, — если бы меня не фотографировали, когда я борюсь с приступом тошноты глядя на тебя. — Черт, — выдыхает Харпер, спрятав улыбку за рукой, — Винс был прав. Это ужасно весело. — Наслаждайся шоу, — закатываю глаза я, когда мы наконец выходим в один из коридоров арены. — Это единственное зрелище этим вечером. — Оу, — Джордан театрально прикладывает руку к груди. — Я и забыл, что ты у нас против хоккея. — Я не против хоккея, — парирую я, скрещивая руки на груди, — я против хоккеистов, которые не Винс Коулман. — Твоего парня зовут иначе, дорогая, — Харпер с невинным видом бросает мне взгляд через плечо. — Моего фальшивого парня, — раздраженно сужаю на неё глаза, понижая голос. — Тогда, — Джордан явно довольный собой, — твой фальшивый парень не посвятит тебе свой забитый гол. — Я постараюсь пережить это, — хрипло отвечаю я. — С чего ты вообще решил, что забьешь сегодня? И вот тут он почти смеётся. Чёрт. Он что, пьян? Почему он выглядит так... самодовольно радостно? — Оу, Планета, — он наклоняется ближе, ухмыляясь. — Помимо первого места в статистике лучших нападающих НХЛ... Видел раскатку Чикаго — ставлю на пять ноль в свою пользу. — Как самоуверенно. — Я бы сказал реалистично. — Джордан ухмыляется шире. — Так что готовься выкрикивать моё имя, Планета, когда я забью свой гол. Твою мать... Харпер тут же заливается смехом, едва переставляя ноги, а я ненавижу свою чертову жизнь, пока Джордан Найт рядом не понимает, что происходит. Да ему и не нужно. Это будет нашим маленьким секретом между мной, Харпер... и моим чертовым плакатом. Потому что уже в середине второго периода я буквально в миллиметре от того, чтобы действительно раскрыть его и позволить всей чертовой арене на семнадцать тысяч человек увидеть его, потому что я просто хочу стать частью всего этого. То, какая здесь атмосфера... её не передать словами. Это не просто игра — это война, это спектакль, это хаос, который находит свой ритм и превращается в нечто по-настоящему захватывающее. Болельщики живут каждым движением игроков, каждым касанием шайбы, каждым столкновением у бортов. Они подскакивают со своих мест, когда Бостон идёт в атаку, срывают голоса, когда кто-то из наших оказывается на льду после особенно жестокого хита. Они замолкают на полсекунды, когда шайба оказывается слишком близко к нашим воротам, будто затаив дыхание, а потом снова взрываются гулом, когда Винс ловит её своей ловушкой или срывает атаку одним уверенным движением клюшки. Но настоящий ад начинается, когда Орлы забивают. Толпа срывается с мест, кричит так, будто это не просто третья шайба, а последний гол в самом ответственном матче. Люди обнимаются, хлопают друг друга по плечам, кулаками стучат по заграждению, гоняя волну восторга по всему стадиону. Где-то справа от меня какой-то парень в майке с восьмым номером Тео хватает друга за плечи и трясет его так, будто тот только что выдал ему чек на полмиллиона долларов. К середине второго периода счет на огромном табло под потолком говорит сам за себя — три-ноль в пользу дома. И как бы сильно мне ни хотелось, чтобы самодовольство Джордана сегодня немного пошатнулось, я хочу видеть ещё больше шайб в воротах Чикаго. Конечно же, первую забил он сам. Причём в меньшинстве. И хоть это заставило меня закатить глаза так сильно, что я почти увидела свой собственный мозг, я не могла не признать — это было чертовски красиво. Он уверенно двигался по льду, вел шайбу, укладывал соперников одного за другим, а потом резко, жёстко, с абсолютной точностью отправил её в сетку. Голкипер даже не успел отреагировать. Вторую и третью забили его партнеры — как сказала Харпер, из второй и третьей пятерки, что бы это ни значило. Но наблюдать за этим было дьявольски увлекательно. Настолько, что в какой-то момент я поймала себя на том, что сжимаю кулаки, когда наши выходят в контратаку, и ненавижу каждого игрока Чикаго, который осмеливается приближаться к Винсу. Я была несколько раз на хоккее в Нью-Йорке, когда у Винса там были выездные игры, и Харпер приезжала вместе с ним. Я видела, как она переживает за него, как этот спорт — не просто игра для неё, а что-то личное. Тогда я не ощущала ничего подобного. Но сейчас... Сейчас это было по-другому. Орлы ощущались особенными. Домашними. Как будто речь шла про настоящих друзей. Хотя я не хотела себе в этом признаваться. У меня не было права считать их своими после всего пары личных встреч с некоторыми из них. Даже то, что я сижу на трибуне в семейной ложе, не даёт мне на это права. — Сейчас, — Харпер наклоняется ко мне за полминуты до конца второго периода, перекрикивая толпу. — Они накладывают новые звенья на соперников. Наши находятся в чужой зоне, а эта синяя линия позволяет им меняться, пока соперники не могут. Они их выматывают, отвлекают, а потом... Толпа снова взрывается — настолько громко, что у меня на секунду звенит в ушах. Я вижу, как Чикагский вратарь беспомощно разводит руками, а наши, буквально утопая в объятиях друг друга, празднуют четвёртый гол. — ...забивают, — с усмешкой заканчивает Харпер, вскакивая с места и присоединяясь к общей истерике вокруг. И я не в первый раз за всю игру не могу удержаться, чтобы не улыбнуться. — Нам нужно... — киваю Харпер в сторону раздевалки "Бостонских Орлов", когда те отправляются на перерыв. Она скрещивает руки, наклоняет голову и прищуривается, как будто собирается сказать или сделать что-то мерзкое. — Оо, — протягивает Харп, медленно кивая. — Зальцман терпеть не может, когда игроки отвлекаются. Эта формулировка явно не ее собственная, судя по ее недовольному лицу. — Хорошо, что я новенькая и понятия не имею, как тут всё устроено, — отвечаю я с самой невинной улыбкой, откидывая темно-бордовые локоны назад. Харпер растягивается в улыбке и встаёт первой. А это что-то да значит. Мы покидаем уютные места семейной ложи и через коридоры пробираемся к раздевалке Орлов. Здесь царит совершенно иная атмосфера: парни переговариваются, дети в разных джерси гоняются друг за другом, матери вполголоса что-то обсуждают, попивая кофе. Длинный стол с закусками тянется вдоль стены, и именно там я замечаю Винса. Он появляется рядом, снимая шлем и встряхивая влажные волосы, когда в его глазах пляшут веселые огоньки. — Чёрт, я замёрз, — бросает он, потирая шею. — Конечно, — Харпер забирает его шлем и, не глядя, вынимает полотенце из сумки. — У твоих ворот такая скука, что с таким же успехом мы могли бы остаться в постели и они все равно не забили бы. — Снимите уже номер, ребятки, — лениво вставляет другой голос. Я даже не вздрагиваю. Естественно, это Джордан Найт. Появляется, как всегда, из ниоткуда, волосы взъерошены, лицо раскраснелось после игры, а на губах — самодовольная усмешка. Либо хоккей на него так действует, либо он все еще пьян после бар. Он закидывает руку мне на плечи, чуть наваливаясь, и я уже готовлюсь скинуть его, но тут же замечаю в конце коридора Зальцмана. Он явно на нас смотрит пока слушает кого-то своих помощников. — Ну как вам шоу, дамы? — голос у Найта полный вызова, и он обращается прямо ко мне. — На удивление, неплохо, — признаюсь я, скрестив руки на груди, в надежде что не пожалею о собственных словах. — Правда? — он прищуривается. — И ни одной саркастичной добивки? Случайно не заболела? — Ну, раз ты так просишь... — я пожимаю плечами. — Первый гол был чистой удачей. Вратарь Чикаго ни черта не видел перед собой. — В этом и смысл, Планета, — закатывает глаза Найт, но не выглядит раздраженным. Скорее... довольным? — Мы мешаем защитникам и вратарю, чтобы те пропускали голы. Это называется "стратегия". — А я думала "чистая случайность". — Следующий гол точно будет не для тебя, Планета, — он наклоняется ближе, чуть понижая голос. — Если он вообще случится, — парирую я. — Кто ее сюда пустил? — Найт делает вид, что спрашивает у Винса и Харп. — Ее место в секторе Чикаго. Им как раз не хватает занозы в заднице. — Оо, — тянет Тео, появляясь рядом. Он закидывает руки мне и Джордану на плечи, заполняя необходимое пространство собой между нами. — Поверь мне, Найт, от такой занозы никто бы не отказался. Джордан тут же одаривает его убийственным взглядом: — Осторожнее с выражениями. — Просто делюсь наблюдением, — Тео невинно поднимает руки вверх. Винс уже открывает рот, чтобы что-то сказать, когда мимо проходит Зальцман, бросая короткое: "Всем в раздевалку". Тео тут же отстраняется, Харпер провожает Винса взглядом, а Джордан задерживается на секунду, бросая на меня хитрый взгляд. — Следующий гол, Планета, — он дергает бровями, — точно не для тебя. Я уже собираюсь сказать, что он мне и не нужен, но он уже скрывается за дверью, захлопнув её за собой. И всё же, за две минуты до конца третьего периода счет остаётся четыре-ноль. Восемнадцать минут чистого напряжения, разорванных нервов и неудовлетворенного ожидания. Казалось бы, Чикаго давно должны были сдаться, ослабить хватку, позволить нам сделать пять-ноль, когда у них самих ничего не клеится. Но они упорно цепляются за воздух. Их защитники будто вгрызаются в лёд, не давая «Орлам» даже шанса на последний, добивающий удар. Силовые приёмы жёсткие, выбросы шайбы отчаянные, и, хоть за весь период они лишь раз вынудили Винса поднять руку, сигнализируя арбитрам о пробросе, к его воротам больше не приближались. И вот их тренеры запрашивают тайм-аут, словно этот последний шанс может что-то изменить. Игроки в белых джерси медленно скользят к своей скамейке, собираясь в кружок перед наставником. Тем временем наши игроки в тёмно-синих формах неспешно раскатываются по льду, переговариваясь между собой, но я знаю, что сейчас они не расслаблены. Это как будто то самое затишье перед бурей. Я чувствую это. В груди поднимается тот самый азарт, знакомое предвкушение чего-то большего, чем просто игра. — Время тяжёлой артиллерии? — Харпер хмыкает, но в голосе слышится одобрение, когда я вскакиваю на ноги и тянусь за трибуну позади себя. — Он обещал ещё один гол, пусть и не в мою честь, — ухмыляюсь я, разворачивая свой самый нелепый, самый кричащий плакат и выгружаю его на ограждение трибун перед собой так, чтобы Найт его заметил, если вдруг решит посмотреть в нашу сторону. И он замечает. Вернее, первым его видит Винс — и мгновенно теряет контроль над собой, складываясь пополам от смеха. Через мгновение он подзывает к себе Джордана, заставляя того лениво подкатиться к воротам. Пятнадцатый номер склоняется к нему, выслушивая что-то с привычно раздраженным выражением лица. Я вижу, как он выпрямляется, скользит взглядом по всей арене, делая вид, будто не ищет чего-то особенного, что только что рассмешило его друга. Его губы чуть дергаются вверх, но он всё ещё сохраняет каменное выражение лица, пока не опускает голову и, не надевая перчатку, медленно поднимает большой палец вверх над головой. Маленький жест, почти незаметный со стороны, но дающий понять, что он в деле. Затем, спустя несколько секунд, сирена призывает игроков вернуться на лёд. После тайм-аута Найт снова выходит на вбрасывание в средней зоне. Весь стадион гудит, трибуны ревут. Его имя уже звучит в скандировании болельщиков, но мне кажется, что по-настоящему кричать они начнут только после того, как он закончит начатое. Шайба падает на лёд, и мой фальшивый парень выигрывает вбрасывание так легко, словно делает это во сне. Ему даже не нужно напрягаться — резким движением он перекидывает её назад, под контроль своих. Но Чикаго не сбавляет темпа. Они бросаются в прессинг, едва шайба оказывается в чужих руках. Один из наших защитников уворачивается от атаки, смещается влево, тут же перекидывая шайбу дальше по борту, но белые костюмы снова идут в давление. Их защитник практически висит на плечах нашего нападающего, пытаясь лишить его контроля, но тот успевает отдать пас, и шайба снова у Найта. Я вижу, как он чуть приседает, будто собирается зарядить по воротам. Вратарь Чикаго уже смещается, закрывая ближний угол, один из защитников бросается под бросок... Но это обманка. Найт не бьёт. Он делает лёгкий замах, но в последний момент смещает шайбу в сторону, быстро прокатывает ее мимо своего конька и, без единой паузы, отправляет её точно между щитков вратаря. Гол. Пятая шайба. И вот теперь толпа действительно взрывается. Стадион ревёт так громко, что вибрация проходит сквозь мои ребра, заставляя сердце стучать в такт. Я вижу, как Найт откатывается назад, не скрывая ухмылки, и как наши болельщики сдерживают обещание с моего плаката. Они выкрикивают его имя. Громко. Ровно так, как он заставляет их делать.