Первый период

Двадцать шестое октября «Постарайся ни во что не вляпаться» — последнее, что я сказал Планете, прежде чем сесть в чёртов самолёт. Как будто это имело к ней хоть малейшее отношение. Как будто это она была сплошным хаосом. Как будто это она втянула нас в этот гребаный цирк. Потому что это никогда не была она. Это я. Я тот, кто злит её и всех остальных. Кто провоцирует её и всех остальных. Кто втянул в это её и всех остальных. Но она упорно защищалась, подыгрывала и никогда не жаловалась. Ни на обстоятельства, ни на меня. А поводов у неё было более чем предостаточно. Но она ни одним из них не воспользовалась. Не сдала меня Тренеру Зальцману при любой удобной возможности, не рассказала о нашей небольшой договорённости, не настучала Харпер, когда я, видимо, сказал что-то не то. Что-то, из-за чего она закрылась на оставшуюся часть дня, перестала шутить, громко смеяться и отвечать на мои колкости. Даже тогда она ничего не сказала обо мне. Поэтому я не мог говорить ей «постарайся ни во что не вляпаться» — это было не про неё. Это всегда было лишь про меня. И я свой же совет явно проигнорировал. — Найт, — яростно тянет Тренер, вызывая во мне не самые приятные воспоминания. Последний раз, когда он так звучал, он собирался обменять меня на другого игрока, и мне пришлось выдумать любовь всей моей жизни. — Ты не можешь, чёрт возьми, играть один. Как видишь, могу, старик. Мне требуются усилия, чтобы не закатить глаза. С отъезда из Майами мы отыграли ещё три выездные игры и не выиграли ни одной. Если я сам не могу забить или выиграть — никто из команды тем более не в состоянии. Тогда зачем мне передавать им шайбу? Послезавтра днём снова домашняя игра. Мы вернулись ночью в Бостон, а с раннего утра уже тренировались на льду. Поэтому его тон, моя фамилия и этот лёд... имеют на меня слишком большое давление. Я без эмоционально киваю ему, давая понять, что исправлюсь, но мы оба прекрасно понимаем, что это вряд ли. Остаётся три минуты до конца тренировочного периода, и я позволяю себе расслабиться, сменяясь на вторую пятёрку. — Нова придёт сегодня? — спрашивает меня Тео, и я едва сдерживаюсь, сжимая кулаки в перчатках. — Тебя это волновать не должно, — хмурюсь я, списывая всё, конечно же, на ситуацию, а не потому, что понятия не имею, какой здесь ответ. У нас что, чёртова викторина? — Просто спрашиваю, — хмыкает он. — Она мне нравится. — Я это заметил, — закатываю глаза я. — Нет, — мотает он головой. — Я имею в виду вас. Она определённо хорошо влияет на тебя. Я удивлённо бросаю на него взгляд, пытаясь понять, что он имеет в виду. — Ну знаешь, — он пожимает плечами, — вам определённо весело вместе. Между вами... какая-то химия. Вы вечно перешёптываетесь, будто подкалываете друг друга. Как ты защищаешь её, а она тебя. Вы уже даже не стесняетесь обниматься на людях. Господь, наивный Тео. Если бы он только знал... — Пусть приходит, — кивает Дерек рядом с Тео. — Многие соберутся. Даже Тренер с женой придут. — Поэтому мы едем в «Мелрок»? — хмыкает Тео, вскидывая руками, будто наконец понял что-то очевидное. — Я поеду куда угодно, если это будет означать, что я проведу несколько часов наедине с женой, — усмехается Дерек, протирая полотенцем свою клюшку. — Как близнецы? — почему-то спрашиваю я. Откуда я вообще знаю, что они у него есть? — Им четыре, — хмыкает Дерек, бросая на меня взгляд в стиле «а ты понимаешь, что это значит». — Они ощущаются как орущая толпа студентов из колледжа, но всё хорошо. Я слежу, чтобы Анна отдыхала и хорошо себя чувствовала, она у меня героиня. Что-то тёплое, непонятное мне, растекается внутри, когда я слышу, как мой сокомандник говорит о своей жене и детях. Как он заботится о том, чтобы его жена отдыхала, а не просто исполняла функции матери. Чтобы она была счастлива, как он и их дети. Как он легко и просто делится этим со мной, как будто я понимаю его, а он... доверяет мне. Как будто... кажется только Тренер явно винит меня в наших последних неудачах. Поэтому сегодня мне чертовски сильно, скорее всего, как никогда прежде, нужно спасение. И как бы не было парадоксально, но спасти меня может только она. Сложно судить о наших нынешних взаимоотношениях или... обидах. Всё слишком расплывчато. Мы общаемся лишь при необходимости — если пересекаемся через Харпер и Винса или если нужно отыграть свою роль. У нас даже номеров друг друга нет. Она до сих пор не подписалась на мои социальные сети, хотя я сделал это практически сразу же. Чёрт, да у меня даже не было её имейла — билеты в Майами и обратно я отправлял через Харпер. И меня это почти устраивало. В смысле, таков был план. Я не нарушаю её условия договора. Но разве это не странно? Как, чёрт возьми, я должен с ней связаться, если мне что-то нужно? Ну да, я тоже не спрашивал её номера, но теперь-то что? Почтового голубя отправить? Господь. Кого я обманываю? Это всё жалкое зрелище. А то, что говорит о нас Тео... Он уж точно не эксперт в отношениях, но даже если он что-то замечает... и Дерек, судя по всему, с ним согласен... Где они вообще это увидели? Они полноценно пересекались с ней всего несколько раз — на помолвке Винса и в баре перед началом сезона, потом лишь мельком видели на трибунах или у раздевалки. Мы толком то никуда не выходили вместе. Но судя по тону Тренера — сегодня это необходимо исправить. Поэтому когда я прошу у Винса её номер, я застываю с телефоном в руке, тупо глядя на экран. Позвонить или написать? Она любит болтать или предпочитает переписки? Что вообще говорить? Просто кинуть время и место? Или сначала спросить, свободна ли она? А если она откажется, потому что Харпер всё ещё в Майами? А если она всё-таки злится на меня из-за Майами? Вдруг я действительно сказал что-то не то? А если она не злится, а обижается? Мне нужно как-то черт возьми извиниться? Я с раздражённым выдохом тру ладонью лицо, ощущая, как по коже скользит лёгкая щетина. — Хэй, Винс, — мой голос звучит хрипло, будто мне только что выбили из груди весь воздух. Он оборачивается на меня с ленивым прищуром, продолжая натягивать джинсы. В раздевалке почти никого не осталось — только несколько парней в дальнем углу. Остальные давно разошлись по домам. — Как ты понимаешь, что... ну... Харпер из-за чего-то злится на тебя? Винс фыркает, наклоняясь, чтобы завязать кроссовки. — Обычно она так и говорит. Просто подходит и делает это как заявление. Перечисляет, почему именно злится. Я морщу лоб, прокручивая в голове наши последние разговоры с Планетой. — А если она этого не делает? Винс откидывается на скамью, лениво потягиваясь, прежде чем пожать плечами: — Значит, она не злится, а обижается. — Он хмурится, явно представляя себе эту картину. — С этим сложнее. Сначала ты понимаешь, что это не злость, а обида, потом пытаешься придумать, как это исправить, потом пытаешься это сделать... а если не выходит — тогда она злится. Я медленно киваю, осмысливая его слова. Полагаю... Планета не злилась на меня. Если бы она делала именно это, я бы знал. Она всегда давала это понять. За тот почти месяц, что мы знакомы, она каждый раз ясно показывала своё раздражение — расправляла плечи, бросала колкости, закатывала глаза. Но там, в Майами, всё было иначе. Я напрягаю челюсть, глядя в пол. — Что ты сделал? — вдруг спрашивает Винс, его голос звучит ровно, но в нём скользит едва уловимый оттенок настороженности. Я чувствую его взгляд на себе, но не спешу поднимать глаза. — Ничего, — признаюсь я, сжимая в руках телефон. — Просто узнаю. — Это как-то связано с Новой? Я криво усмехаюсь, но не смотрю на него. — Нет. — Ты же не ждёшь, что я в это поверю? — Винс смотрит на меня как на идиота. Я медленно выдыхаю, чувствуя нарастающее раздражение. — Что ты сделал, Найт? — Ничего! — стону я, закатывая глаза и откидываясь назад, упираясь ладонями в скамью. — Наверное. Я не знаю, чёрт возьми. Мы, как обычно, спорили и ругались, я что-то сказал, а она просто... замолчала. Винс приподнимает брови. — И ты не спросил, почему? Я пожимаю плечами, чувствуя, как скулы сводит от напряжения. — Я не думал, что это важно. Решил, что три дня под одной крышей — это для неё перебор, и она просто устала. — Что за чушь?! — закатывает глаза Коулман. — Вы виделись пару раз за завтраком и перед игрой. Потом она не выходила из своей комнаты из-за работы. Я раздражённо вздыхаю, стискивая зубы. — И что ты мне предлагаешь? Пойти и наверстать упущенное? Винс молчит и хмурится. Его взгляд цепляется за меня, изучающий, словно он пытается что-то сложить в голове. Я сжимаю кулаки на коленях, мышцы в челюсти напряжены. — Что? — бросаю я раздражённо. Но он просто продолжает смотреть. И я уже хочу знать, что, чёрт возьми, сидит в его голове. Винс упорно выдерживает паузу, оглядываясь по сторонам, будто проверяет, что нас никто не слышит. — Мэтью под тебя явно капает, — говорит он наконец. Как будто это не было очевидно с самого начала. — Он слышал, как тренер говорил с кем-то, что всё ещё рассматривает игроков для обмена. Я резко поворачиваюсь к нему, в груди будто что-то сжимается. — В разгар сезона? — слова выходят жёстче, чем я планировал, когда внутри всё напрягается, - Все знают, что это нерационально. Неэффективно. Винс только пожимает плечами: — Это никого не останавливает. Я сжимаю челюсти, молча вбирая в себя раздражение. Удержаться в Бостоне — моя цель, мой дом, моя команда. Чёрт возьми, я уже вложился в этот город, и думать о том, что меня могут просто взять и отправить в другое место, вызывает во мне такую злость, что хочется что-нибудь сломать. — Слушай, — продолжает Винс, с явной осторожностью подбирая слова. — Я понимаю, что... это всё сложно. Но если ты просто переедешь в другой клуб, а потом ещё в один и ещё один, это ни черта не решит. Я сжимаю руки в кулаки. Потому что знаю, что он прав. И от этого только хуже. — То, что Зальцман не говорит ничего вслух, не значит, что он вам верит, — продолжает он. — Да, вы обнимаетесь, о чём-то там перешёптываетесь, но вы выглядите... как два родственника-подростка, которых заставили встать рядом для семейного фото. Я закатываю глаза. — И что, нахрен, это значит? — Это значит, что она тебе не доверяет, Джордан, и это чертовски как видно, — его голос ровный, но в нём есть нечто, что давит. — Она напряжена рядом с тобой. Вечно наготове бороться с тобой, вечно готова защищать себя. А так в отношениях не бывает. — Я не собираюсь сближаться с ней, — отрезаю я. — Тогда можешь паковать свои вещи и выставлять дом на продажу, — спокойно отвечает Винс. — Но... — Здесь нет «но», Джордан. — перебивает он. — Либо вы находите общий язык и боретесь с проблемой вместе, либо продолжаете бороться друг с другом, и ты сваливаешь нахрен из Бостона. Я молчу. Потому что внутри меня идёт война, которую я в любом случае проигрываю. Моя первая реакция — полное отрицание. Нам не нужно сближаться. Мне не нужно что-то менять. Я и так играю свою роль. Какого чёрта я ещё должен сделать, чтобы нам поверили? Но Винс, что б его, прав. И это убивает. Я не могу позволить себе ещё один обмен. Не могу позволить себе просрать всё, что у меня есть. Но и сближаться с ней? Сначала я отказываюсь. Затем пытаюсь найти лазейку — может, есть другой выход? Что-то, что позволит мне сохранить контроль? Проблема в том, что контроль уже ускользает. Я вспоминаю, как Планета смеётся с друзьями, вспоминаю, как она парирует мои колкости с такой лёгкостью, будто ей это даже нравится. Она кажется весёлой. Если судить по её друзьям — а Винс и Харпер, кстати, с приветом, — у неё явно есть чувство юмора. И тут в мою голову закрадывается самая идиотская мысль. А что, если я просто... позволю себе повеселиться? Не подпускать её близко. Не сближаться по-настоящему. Но и не делать всё таким напряжённым. Просто играть в свою игру, не выходя за границы. Я ведь никогда не привязываюсь. Никогда не даю людям проникнуть слишком глубоко. Я просто провожу время, наслаждаюсь моментом. Почему бы не сделать это и сейчас, верно? — И какой у нас план? — тяжело выдыхаю я с надеждой, что эта затея не выйдет мне боком. Но она уже выходит мне боком. Как будто вселенная проверяет меня на прочность: отступлю ли я или продержусь до конца. Но я, чёртов профессиональный хоккеист. Я не сдаюсь. Поэтому я полностью игнорирую пролитый на свои чёрные джинсы половину своего чертовски горячего чая. Игнорирую забитую парковку у дома Планеты. Игнорирую сломанный лифт, из-за которого мне приходится тащиться на пятый этаж пешком, когда к семи вечера я наконец решаюсь на разговор со своей фиктивной девушкой. Я следую инструкциям Винса в телефоне, потому что, очевидно, жильцы этого дома не слышали о дверных номерках. Мне требуется пара секунд и несколько глубоких вдохов перед нужной дверью, чтобы собраться с мыслями. Я уже почти передумываю, когда неосознанно стучу в дверь. Раньше, чем успеваю сбежать. И когда входная дверь открывается — я действительно жалею об этом. Жалею, что всё-таки не сбежал. Потому что... эта чёртова Планета сражает меня каждый грёбаный раз. Она появляется резко, уверенно — распахивает дверь, позволяя терпкому аромату корицы ударить мне в нос. Что это? Чай? Духи? Или просто привычный запах ее квартиры, который теперь смешивается с её кожей? Я даже не успеваю разобраться, потому что уже залипаю на неё. Темно-бордовые волосы вплетены в мягкие бигуди для сна. Белая майка сидит на ней идеально, слишком идеально, так, что обтягивает каждую линию её фигуры и оголяет живот. Чёрт, у неё походу правда есть пресс косых мышц или это просто мне кажется? А потом... Потом я замечаю, что ее чертова майка слишком тонкая. И мне больше не кажется. Я знаю, что она не носит лифчики — достаточно было обратить внимание на отсутствие лямок под одеждой. Но видеть это вот так открыто... это совсем другое. Как будто она в какой-то жестокой игре, в которой даже не знает, что участвует, но, мать его, всё равно выигрывает. Я стискиваю пальцы на подставке с бумажными стаканчиками. Позволяю себе ещё один взгляд — быстрый, слишком быстрый, но всё равно чувствую себя пойманным. Длинные, загорелые ноги, прикрытые свободными шортами. Кожа, выглядящая мягкой даже отсюда. И прежде чем я успеваю что-то сказать, она резко закрывается. Как будто что-то внутри неё щёлкает. Она скрещивает руки на груди, задирая майку чуть выше, и мне приходится поднять взгляд выше, иначе я точно прокляну сам себя. — Джордан? Её голос звучит удивлённо – она явно не ожидала меня увидеть. Я и сам не ожидал оказаться здесь. Но она что ждала кого-то другого? — Что ты здесь делаешь? Я изо всех сил стараюсь выбросить из головы очертания твоих сисек. Неудачно. — И я рад тебя видеть, Планета, — хмыкаю я, чуть приподнимая подставку со стаканчиками, в надежде, что это хоть как-то её расслабит. Но выходит наоборот. Она хмурится ещё сильнее, а плечи напрягаются. — Ты их отравил? — Не в этот раз. — Плюнул? Я качаю головой, усмехаясь: — Такого ты обо мне мнения, Планета? Она ничего не отвечает, но и не усмехается в ответ, не выдаёт себя ни единой эмоцией. Я выдыхаю. — Я просто пришёл поговорить. Она не двигается. Стоит пару секунд, просто смотрит на меня, словно обдумывает варианты, прежде чем отступить в сторону, позволяя мне войти. — Можешь не разуваться, — бросает она через плечо и скрывается вглубь квартиры. Я следую за ней, оглядываясь. И я... неожиданно удивлен. Я ожидал худшего. Если бы пришлось судить по её подъезду, я бы поставил на облупленные стены, старый паркет и хаос из вещей. Но здесь... Здесь очень даже мило. Светлые стены, много дерева, минимализм, который каким-то образом делает пространство больше. Кухня совмещена с гостиной, дальше коридор уходит в другую часть квартиры. Планета занимает серый диван с ворохом подушек и белым пушистым пледом, кивая мне присесть. Я машинально бросаю взгляд на стену напротив кухни. Там, рядом с рабочим столом, несколько чёрно-белых фотографий в рамках. Они привлекают моё внимание слишком сильно. Они... — Так зачем ты здесь, Джордан? Я вспоминаю, что, вообще-то, пришёл с какой-то целью, и усаживаюсь в кресло через кофейный столик от неё, протягивая стакан. — Просто мятный чай. Она поднимает бровь. — Подрабатываешь курьером? Мне казалось, вам в НХЛ хорошо платят. Я качаю головой, усмехаясь. — Не жалуюсь. Но, похоже, мне всё-таки не хватает воздуха. Я позволяю паузе затянуться, не зная, как начать разговор. И тогда она говорит первой. — Вообще-то... Она открывает и закрывает крышку стаканчика, словно пытается занять руки. — Я хотела извиниться. Она что?.. Я моргаю, чувствуя, как внутри что-то смещается. — Я была немного... эмоциональна в последний день в Майами. — Она пожимает плечами, переводя взгляд на меня. — Не хотела, чтобы кто-то переживал из-за меня. А потом ты подключился, и я... — Тебе не нужно извиняться, — перебиваю я её, даже не осознавая, что делаю это. Она поднимает взгляд. Какого чёрта? Как она вообще решила, что должна извиняться? — Просто это было немного неожиданно, вот и всё, - хмурюсь я. Она явно не хочет это обсуждать. Но почему-то решила, что должна. Поэтому я старательно перевожу тему. — Я просто... — я сжимаю пальцы, чувствуя, как что-то внутри скручивается. — Сегодня говорил с Винсем. Она едва заметно кивает, подтягивает одну ногу на диван, и почему-то мне кажется, что её это тоже беспокоит. Я сжимаю зубы. — Зальцман все еще ищет игрока для обмена, — говорю я как есть, откидываясь на спинку её кресла. Она замирает, поворачивает голову вперед, внимательно изучая стену перед собой. — Я просто думал, что, ну, знаешь это все... — Я киваю, обозначая «нас», и черт возьми, как же это неловко. — Работает, — заканчиваю я. Её брови едва заметно поднимаются, будто я говорю на языке, которого она не понимает, поэтому какое-то время она молчит. — Я не хотела, чтобы у тебя были проблемы, я... — начинает она, и мне не нравится, как это звучит. Как будто она оправдывается. Как будто она считает, что должна объясняться. — Нет, Планета, — перебиваю я, чуть качая головой. — Я говорю не об этом. Теперь я понимаю, что имел в виду Винс, когда говорил, что ей постоянно приходится защищаться. Почему-то это осознание оставляет неприятный осадок. Как будто меня с размаху ударили в грудь, и воздух вырвался из лёгких. Как будто всё, что я считал игрой — лёгкими перепалками, подколами, которыми мы обменивались — для неё было чем-то другим. Борьбой. Она боролась со мной. Каждый раз, когда усмехалась в ответ, каждый раз, когда закатывала глаза или отвечала язвительностью на язвительность — я думал, что мы веселимся, но для неё это была защита. Защита от меня. Эта мысль кажется невыносимой. Я сглатываю. — Я хочу сказать... — слова даются с трудом. Мне не нравится это чувство, не нравится быть в проигрышной позиции. — Что мы... немного отвлеклись от главной проблемы. В смысле, я отвлек нас. Первый пункт в плане Винса — признать свою вину — сделано. Она смотрит на меня, явно удивлённая. А я вздыхаю. — Я неправильно уловил суть проблемы и решил, что от этого будет страдать другой человек, а не... сама проблема. В скобочках — тренер. Я, конечно, могу согласиться с мыслью, что немного изводил Планету. Я злился на неё за то, что она согласилась мне подыграть. Злился за то, что ей было весело отвечать мне на колкости или, что ещё хуже, игнорировать меня. Но ведь вся эта злость должна была быть направлена не на неё... Второй пункт в плане Винса — объясниться в собственных мыслях и поступках — сделано. Она молчит. Чёрт. — Но я хочу это исправить. — признаюсь я, когда ее глаза едва заметно расширяются, — В смысле, я не предлагаю тебе дружбу или что-то в этом роде, Планета, — сразу добавляю, выпрямляясь. Чёрта с два мне нужна она как подруга. — Но я думаю... я уверен, что мы можем немного расслабиться и повеселиться, если вспомним, что сражаемся с одним врагом, а не друг с другом. Третий пункт в плане Винса — предложить решение проблемы — сделано. Но Планета упорно молчит. Я чувствую её взгляд. Чувствую, как она изучает меня. Как будто ждёт, что я засмеюсь, нагрублю. Как будто ждёт удара, готовится поставить блок. Это неприятно. — Слушай, — глубоко вдыхаю я, подаваясь чуть вперёд. — Я знаю, что иногда веду себя как придурок. — Иногда? — хмыкает она. Я скептически поднимаю бровь. — Хорошо, — выдыхаю, растягивая губы в искусственной улыбке. — Большую часть времени. Она скрещивает руки на груди, явно наслаждаясь моментом. — Но точно такую же большую часть времени со мной правда весело. Она закатывает глаза и отпивает глоток моего мятного чая. — Неужели? — Конечно, — уверяю я, расправляясь в кресле. — Только вспомни, как мы с Винсем украли лошадь. Она замирает. А потом смеётся. По настоящему. Задирает голову, и на секунду я забываю, что хотел сказать дальше, потому что этот звук — её смех — слишком сильно задевает что-то внутри. Как будто она выдыхает ледяной воздух прямо в мой раскалённый череп. — Просто... — я пожимаю плечами, отводя взгляд, — думаю, нам стоит попробовать ещё раз. Она снова берёт небольшую паузу, оглядываясь. За её плечом ночной город — тёмный, будто размазанный на стекле, только силуэты, очертания, ничего конкретного. Но там, в его глубине, что-то заставляет её мне ответить. — Хорошо, — тихо выдыхает она, разворачиваясь ко мне и протягивая руку. — Мы попробуем ещё раз. Но ты пообещаешь действительно в этот раз помогать мне с книгой. Я смотрю на её руку. Осторожно. Как будто это не просто рукопожатие. Как будто, если я дотронусь, то уже не смогу отстраниться. Но всё равно пожимаю ее. — Обещаю, Планета. Как будто это ничего не значит. Как будто её пальцы не оставляют ожогов на моей коже. — И какой у нас план? — спрашивает она, чуть приподняв бровь. — Есть планы через полтора часа? — почти хмыкаю я, откидываясь н спинку своего кресла, впервые за последние пару дней чувствуя, как лёгкие наконец-то наполняются воздухом. К счастью, на этот вечер она планирует только меня. Ну и встречу с командой и Тренером, конечно же. Планета приподнимает бровь, когда я говорю, что намечается общая встреча в ковбойском баре. И это не просто удивление — в ней вспыхивает азарт, интерес, который раньше я за ней не замечал. Она почти мгновенно исчезает в ванной, как будто уже знает, что ей нужно сделать, а я остаюсь в ее кухне-гостиной, пока оттуда доносится шум воды и металлический лязг, будто она роняет что-то на кафель. И вдруг в ванной оживает музыка. На экране телевизора появляется уведомление о подключении устройства, и в следующую секунду мягким эхом разносится незнакомый мне мотив — Love Me Like You от Little Mix – если верить экрану. Через пару секунд я замираю. Она черт возьми не просто включает музыку, она еще и поет. Не идеально, но старается попасть в ноты, а иногда даже находит в голосе нежность, которая задевает что-то в груди. Я не знаю, почему меня так цепляет этот момент. Может, потому что никогда прежде не видел, как кто-то собирается перед выходом. Это всегда было чем-то за кадром: мама либо уже была накрашена, либо не красилась вообще, а сестры были слишком маленькими, пока мы жили вместе, чтобы я мог наблюдать за чем-то подобным. Потом... потом вообще не было никого. Даже Харпер я видел либо с макияжем, либо без него, но сам процесс оставался для меня чем-то абстрактным. Я даже не замечаю, как начинаю прислушиваться. Она звенит чем-то металлическим, что-то кладет, что-то перекладывает, а затем опять тихо напевает под музыку. Мне хочется заглянуть, просто чтобы понять, что именно она делает, как это выглядит, но я не двигаюсь с места. Вдруг это какой-то ритуал? Вдруг, если я испорчу магию преображения, она решит, что я вмешиваюсь в слишком личное? Я решаю не мешать. Вместо этого мой взгляд цепляется за подоконник, где между жалюзи спрятана небольшая стопка книг. Случайность? Возможно. Но только если не учитывать, что они ее. Планета их написала. Я тянусь за одной из них, вытаскиваю из стопки и укладываюсь на живот, разглядывая обложку. На темном фоне — девушка в черном струящемся платье, но вместо корсета у нее нечто похожее на броню с завитками узоров. За ее спиной — мужчина с огромными черными крыльями, как у ворона. Это... Любопытно. Я листаю страницы, нахожу аннотацию, бегло просматриваю информацию от издательства. Затем взгляд зацепляется за слова автора: "Всем, кто хоть раз в жизни чувствовал себя одиноким, я с вами. А значит, мы уже не одни." Я не понимаю, почему эта строчка оставляет во мне странное послевкусие. Будто мне есть за что зацепиться, будто я точно знаю, о чем она говорит. Я глубоко вздыхаю и переворачиваю страницу. Читаю первую главу. Затем вторую. А потом... я теряюсь во времени. Настолько, что не замечаю, как Планета выходит из ванной, пока что-то не вспыхивает у меня за спиной. Я лениво оборачиваюсь и сталкиваюсь с ее взглядом. — Теперь у меня есть доказательства, что ты все-таки умеешь читать, — усмехается она, коленями прислонившись к кофейному столику. Я закатываю глаза и возвращаюсь к книге. — Я думал, ты собиралась доказать обратное. — Черт, — фыркает она, — тоже верно. Но Планета не уходит. Наоборот, подходит ближе, заглядывает через мое плечо и приподнимает один край обложки, чтобы разглядеть название. — Господь, нет, Джордан, — тянет она, театрально закатив глаза. — Ты не будешь это читать. — Почему это? — хмурюсь я, не отрываясь от страницы. — Потому что я это написала, — отвечает она так, будто это должно что-то объяснить. — И что с того? Разве не в этом смысл книг? Их кто-то пишет, а кто-то читает. — Возьми другую, — она тянет руки, пытаясь забрать книгу, но я только крепче ее сжимаю. — Это же личное. — Личное? — фыркаю я, глядя на нее с вызовом. — Ты продала сто пятьдесят тысяч копий, Планета. Какое, к черту, личное? Она делает странное выражение лица, будто я только что застал ее за чем-то постыдным. — Я хочу узнать, что будет с Селиан дальше, — добавляю я, не отводя взгляда. — Она найдет ад? Планета замирает. Я замечаю, как ее дыхание становится чуть глубже, а в глазах появляется проблеск удивления. — Смысл книги был не в этом, — медленно говорит она, будто вдруг увидела во мне что-то новое. Она на секунду колеблется, но потом отпускает книгу: — Но если ты понимаешь все так буквально... можешь читать дальше. — И что, черт возьми, это значит? - Я щурюсь. Но она не отвечает. Только качает головой и уходит куда-то обратно. Я провожаю ее взглядом, прежде чем сесть ровнее, бросив взгляд на часы. Черт. Я даже не заметил, как утекло время. Ну и ладно. Пусть уж лучше переоденется, пока не довела кого-то до сердечного приступа в этом чертовом ковбойском баре. И почему, черт возьми, Тренер так его любит? Но Планета возвращается слишком быстро. Я даже не успеваю дочитать страницу, но теперь мне плевать. Книга тут же теряет свою ценность, потому что все мое внимание поглощает она, когда я растягиваюсь в медленной ухмылке, едва сдерживая смех. Она же просто стоит в дверном проеме, скрестив руки, с дерзкой ухмылкой и приподнятой бровью, как будто заранее знает, что произведет эффект. — Хей, — тянет она, притворно обиженно, хотя я вижу, как уголки ее губ чуть подрагивают, сдерживая улыбку. — В моем наряде нет ничего смешного. Но что-то в этом есть. Не то чтобы в каждой детали по отдельности, а в самой подаче. В том, как буквально она восприняла ковбойскую тематику бара, как будто мы не просто заходим пропустить по паре бокалов, а собираемся бороться за звание «лучшего образа вечера». Черная ковбойская шляпа сидит низко, почти касаясь ее темных бровей, из-за чего ей приходится чуть запрокидывать голову, чтобы нормально на меня смотреть. Я вижу, как свет ламп у входа отражается в ее карих глазах, и по тому, как дергаются мышцы на щеках, понимаю, что она ждёт моей реакции. А реакция, черт возьми, не заставляет себя ждать. Я скольжу взглядом ниже — толстая серебряная цепь на шее, тяжёлая, будто вытащенная из закромов старого винтажного магазина, лежит на расстёгнутом вороте плотной темно-синей рубашке в клетку. Она больше напоминает ветровку — с широкими плечами, грубой текстурой ткани, массивными карманами, выделяя обтягивающий черный корсет, туго стягивающий её талию и сиськи. Дальше — узкие черные джинсы с высокой посадкой, облегающие бедра так плотно, что при каждом движении слегка поблескивают в свете ламп. Внизу они расклешены, а по бокам прорезаны высокие разрезы, через которые видны массивные кожаные сапоги. Настоящие, чёртовы ковбойские сапоги. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, задерживаясь взглядом на ней чуть дольше, чем следовало бы, но... — Конечно нет, — я едва сдерживаю смех, пряча улыбку за тыльной стороной ладони, будто это может как-то спасти ситуацию. — Очень даже мило. Но я все равно не выдерживаю. Правда пытаюсь сдержаться, но в конечном итоге все равно прыскаю, чуть склоняя голову набок и закрывая глаза, потому что смотреть на нее в этот момент — это верный способ разразиться диким смехом. — Смейся сколько хочешь, — Планета лениво наваливается на дверной косяк, сцепляя руки на груди. Я вижу, как на её губах появляется хитрое выражение, и понимаю, что она этим наслаждается. — Ты просто завидуешь. Я щурюсь, поднимаясь с дивана. На мгновение намеренно не смотрю на неё — потому что если посмотрю, точно заржусь вслух. Вместо этого беру с журнального столика книгу, машинально проверяю закладку, но мне уже плевать, на какой странице я остановился. — Оо, — я наконец встречаю её взгляд и медленно двигаюсь в её сторону. Едва заметный блеск в её карих глазах. Тепло её дыхания, когда между нами остается всего пара сантиметров. Она не отступает. — Ты чертовски права, Планета. И прежде чем она успевает отреагировать, я срываю шляпу с её головы и, ухмыльнувшись, водружаю её себе на макушку. — Джордан! - Она ахает. Но я уже ухожу в прихожую. За спиной раздаётся шум быстрых шагов, её глухое бормотание. Я ухмыляюсь, но не останавливаюсь, позволяя ей догнать себя уже на улице. — Ну конечно ты водишь гелентвагин, — бросает она, закатывая глаза, когда мы оказываемся возле машины и я открываю ей пассажирскую дверь. — Мне воспринимать это как комплимент или что, Планета? Она лишь пожимает плечами, опирается рукой на дверцу и запрыгивает в салон без моей помощи. Я усмехаюсь и закрываю за ней дверь. Пока я веду машину, она рассматривает салон. Пальцами проводит по панели, скользит взглядом по кнопкам, экрану. Я бросаю на неё короткий взгляд, возвращаю внимание на дорогу. Она молчит. И я тоже. Но от тишины в салоне не становится неуютно. Радио играет фоном, но я даже не вслушиваюсь, что именно. — У нас есть... какой-то точный план? — внезапно спрашивает она, когда я паркуюсь у бара. — Надраться? - Я бросаю на неё взгляд. — Всё ещё не пью, — напоминает она фыркнув, мотая головой. — Но ты можешь. — Это вряд ли, — я цокаю языком. — Зальцман взбесится. — Отлично, — она закатывает глаза и вытягивает козырёк перед собой, открывая зеркало, - никакого веселья. Я краем глаза замечаю, как она медленно наносит блеск на губы, чуть сильнее прокатывает аппликатором по нижней. Как щурится, проверяя результат. Как убирает тёмно-бордовые пряди с плеча, откидывая их назад. Я сглатываю и выдыхаю. Выхожу первым, обхожу машину. Вспоминая о манерах, открываю для неё дверь, подаю руку, помогая выбраться. Но когда я захлопываю дверь... Она внезапно привстаёт на носочки. Почти касается моей груди своей. Кончиками пальцев поправляет шляпу на моей голове. А потом медленно опускается обратно на пятки, хитро улыбаясь. В этот момент в баре включается I Love It от Charli XCX буквально с припева и Планета, громко смеясь, начинает подпевать, хватая меня за руку наконец затаскивая в бар. Вечер проходит подозрительно хорошо, если не считать того, что слишком много внимания приковано ко мне. Вернее, к Планете. Она стоит слишком близко. Кажется, даже ближе, чем нужно, когда все подходят к нам поболтать. Сначала я списываю это на случайность, но с каждой минутой ее игра становится слишком правдоподобной. Когда она обнимает меня за предплечье, втягивая в разговор с Тео и Гарри. Когда смеется, наваливаясь спиной на мою грудь так, что я чувствую жар ее тела даже сквозь ткань футболки. Когда тянется к уху, чтобы что-то сказать, и ее грудь прижимается к моей руке — не специально, не ради моего внимания, а будто так и должно быть. Как чертово дыхание. Как естественное движение. Кажется, она сегодня решила быть идеальной фальшивой девушкой... И это раздражает меня больше, чем должно. — Нова! — протягивает Зальцман, подходя ближе в компании своей жены и Мэтью. — Рад видеть тебя. — Оо, — голос у нее легкий, лукавый. Она смотрит на него через плечо, но, черт возьми, рука все еще лежит на моем запястье. — Я тоже очень рада. В нашу последнюю встречу нам не удалось поболтать. — Да, — искренне соглашается он. — Эти чертовы самолеты всегда не вовремя. Мэтью слишком наигранно смеется, а остальные едва хмыкают. Он уже начинает меня раздражать. — Это моя жена Виктория, — Зальцман представительно кивает на женщину рядом. — А это Нова ДеМарс. Девушка Джордана. — Оо, дорогая, — Виктория улыбается широко, по-домашнему, без тени сомнения. Она тут же лезет обниматься, явно игнорируя личное пространство других людей, но Планета не против. Ее пальцы едва касаются локтей Виктории, но хватка уверенная. — Кост так много рассказывал о тебе. Я и не знала, что Джордан с кем-то встречается. Где же он прятал такую красоту? — Да, — раздраженно бросает Мэтью, перекатывая бокал в ладони. — Вся команда в шоке. До сих пор с трудом верится. — Завидовать плохо, Питерс, — Планета даже не смотрит на него, только сильнее прижимается ко мне, опуская ладонь мне на спину. Я машинально сжимаю пальцы на ее талии. — Твоя девушка сегодня снова не смогла прийти? Которую встречу не могу с ней познакомиться. — Оо, — кивает он ей. — У некоторых есть работа, а не только время для веселья. — Это называется отдых, Мэт, — подначивает его тренер. — Лив тоже иногда следует отдыхать. — Вы уже, кстати, опробовали местные развлечения? — меняет тему Виктория. — Все никак не могу загнать на быка Джордана, — хмыкает Винс оказываясь рядом. — Здесь есть бык? — с явным восторгом Планета спрашивает, как будто только меня. — Ага, — почему-то отвечает ей Мэт. — И никто третий год подряд не может побить мой рекорд. — Упасть раньше одной секунды? — бросает она. Я не успеваю сдержать ухмылку. Винс и Виктория тоже заметно хмыкают, пока тренер и Мэт игнорируют ее выпад. — Найт второй год отказывается поучаствовать, — будто просто так добавляет Питерс. — Если что-то изменится, я дам тебе знать, — кидаю ему я. — А я не позволю забыть, — лыбится Винс. — Может тогда... Но тренер перебивает его раньше, не позволяя договорить: — Извините, мы отойдем ненадолго. Нужно кое с кем познакомиться. Виктория извиняясь машет нам, а я краем глаза слежу, как Планета возвращается на барный стул. Проворачивается спиной к бару, лицом ко мне. Я едва касаюсь ее колена ладонью, а Винс оказывается на соседнем стуле. Отлично. Мы просто игнорируем Мэтью в надежде, что он уйдет, но он только подходит ближе, чтобы заказать напиток. — Почему ты не участвуешь? — спрашивает Планета, вызывая мою усмешку и смех Винса. — Ты когда-нибудь каталась на быке? — уточняет он у нее. — Пару раз. — Она пожимает плечами, делая вид, что это незначительная деталь. — Это не так уж и сложно. — Да ты шутишь. - Я выгибаю бровь. — Нет. — Она усмехается. — Баланс и немного силы, вот и все. — Баланс и немного силы? — Я качаю головой, дернув уголком губ. — Люди летят с этого чертова быка быстрее, чем ты моргаешь. — Может, они просто плохи в физике? — Ты сейчас говоришь это, потому что ни разу не сидела на таком настоящем. — Я сидела. — Ее глаза блестят, когда она немного наклоняется вперед. — И не падала в первые секунды. В отличие от некоторых. — Некоторых? — Я сжимаю губы в ухмылке. — Ты сейчас на меня намекаешь, Планета? — Ну, - пожимает она плечами, - Мэтью уже в курсе, что я о нем думаю. Черт. С ней интереснее, чем с Питерсем, который слишком уж пристально смотрит на нас, но не вмешивается. — Хорошо, если ты так уверена, давай проверим, — я наклоняюсь ближе, скользя пальцами по ее бедру. Она не двигается. Только усмехается. — Проверим? — Она хмыкает. — Я выиграю, Найт. — Посмотрим. Мы пожимаем друг другу руки, и через минуту уже втроем с Винсем выходим во второй зал, где стоит этот чертов механический бык. Здесь темнее. Барные лампы мерцают тусклым оранжевым светом, по стенам пробегает неоновый отлив. С потолка гудит басами музыка — тяжелая, с глухим ритмом. Воздух густой, пахнет потом, спиртом и чем-то карамельно-сладким. На середине зала стоит этот чертов бык. Металлический, со стертыми кожаными вставками на сиденье. Я разуваюсь и поднимаюсь на мат, вскакивая на него с привычной уверенностью. На стене висит таймер с автоматическими часами. Если я продержусь больше трех минут и пятнадцати секунд — я побью рекорд Мэтью. Но сейчас чертов спор с Планетой интереснее. И я чертовски хочу победить. Прожектор вспыхивает, выхватывая меня из полумрака, и я мгновенно оказываюсь в центре внимания. Отлично. Просто идеально. Диджей включает что-то из кантри — ритмичное, задорное — и толпа подхватывает этот настрой, их голоса сливаются в шумный поток разговоров и смеха. Я быстро оглядываюсь и вижу, как Винс и Планета занимают место за баром, явно готовясь насладиться зрелищем. Механический бык передо мной выглядит не особенно грозно — обычный аттракцион в баре, который в теории должен приносить только смех и удовольствие. Но зная, как эта штука работает, я не питаю иллюзий. Он выбросит меня через минуту, если не раньше. Я делаю глубокий вдох, запрыгиваю на спину, цепляясь за натертую до блеска верёвку, и сразу чувствую, как подо мной замирает механизм. Чёрт. Надеюсь, это хотя бы будет весело. Первая секунда проходит спокойно, но затем бык резко рванёт в сторону, и я едва удерживаюсь, инстинктивно сжимая колени и откидываясь назад. Меня дёргает вперёд, назад, снова в сторону — каждое движение резкое, непредсказуемое. Гул толпы сливается с шумом в ушах, но я всё ещё держусь. Бык будто играет со мной: сначала двигается медленно, позволяя привыкнуть, а потом делает обманчиво мягкий наклон вперёд, прежде чем резко выбросить меня вверх. Я с силой удерживаюсь, чувствуя, как напрягаются мышцы. Спина болит от напряжения, пальцы немеют от крепкого захвата, но я держусь. Крики вокруг становятся громче. Они считают время. Осталась минута. Я стараюсь дышать ровно, но следующее движение чуть не отправляет меня в полёт. Бык сбрасывает меня назад, затем резко вперёд, и на этот раз я не справляюсь. Мир на секунду переворачивается, прежде чем я грохнусь на мягкие маты, выдохнув от неожиданности. Толпа взрывается аплодисментами и криками, но я едва слышу их за собственным смехом. Чёрт возьми. Это действительно было весело. Я поднимаюсь, встряхиваю головой и, ухмыляясь, вскидываю руки вверх, позволяя толпе ещё раз взреветь в одобрении. Обуваюсь на скорую руку, пропуская вперёд какого-то пьяного парня, который явно не продержится и десяти секунд, а затем направляюсь к Винсу и Планете. — Это было почти хорошо, — хмыкает она, по-детски ерзая на стуле. — Но миллиард процентов смешно, — соглашается Винс, протягивая мне пиво. — Это правда, — с усмешкой кивает Планета, её глаза чуть прищурены. — Немного подвела техника, но всё равно неплохо. Я лениво ухмыляюсь: — Посмотрим на тебя. — Поставить, как договаривались? - Винс перехватывает её взгляд, она кивает, и он тут же уходит к диджею. Но в тот момент, когда Винс исчезает в толпе, что-то меняется. Я замечаю это сразу — её плечи чуть напрягаются, пальцы нервно теребят край рукава. В глазах появляется что-то странное, почти тревожное. Она всё ещё сидит передо мной, но будто отстраняется. — Думаешь, это хорошая идея? — её голос мгновенно звучит иначе. Тонкий, осторожный. — Что-то не так? - Я сразу хмурюсь. Она отводит взгляд. Пожимает плечами, но это не её обычное, небрежное движение. Оно... неуверенное. — Просто... ну, знаешь... — Нет, не знаю, Планета. Что тебя беспокоит? - Я подаюсь вперёд. Она молчит слишком долго. — Я просто... — она сглатывает и едва слышно выдыхает: — Не хочу выставить тебя в плохом свете. Эти слова застают меня врасплох. Я смотрю на неё, пытаясь понять, что, чёрт возьми, происходит. Минуту назад она была собой — уверенной, саркастичной, готовой к любой выходке. Но сейчас передо мной совершенно другая Планета. Напряжённая, сжавшая губы, прячущая глаза. Я не знаю, что именно её тревожит, но знаю, что это больше, чем кажется. Двигаюсь ближе, осторожно касаюсь её запястья, привлекая её внимание. — О чём ты говоришь? — Ну... — она снова пожимает плечами, но в этот раз не так уверенно. — Это может выглядеть... вызывающе. Может, даже... ну, ты понимаешь. Она не смотрит на меня, выговаривает это быстро, как будто боится, что я расслышу подлинную неуверенность в её голосе. Но я слышу. Вижу, как она сжимает пальцы пока теребит рукав. Я протягиваю руку, обхватываю её запястье, заставляя поднять на меня глаза. — Планета, — отзываюсь я. Низко, спокойно, но так, чтобы она не могла проигнорировать. — Всё, что ты сделаешь сейчас, будет правильным. Не вызывающим, не непристойным, не каким-то там ещё. Просто правильным. Она хмурится, но не отстраняется. — Ты выручила меня. После того, как я притащил тебя сюда и заставил весь вечер развлекать толпу хоккеистов, ты можешь хотя бы насладиться этим. Так что если ты хочешь выйти туда и показать, на что способна, ты должна это сделать. Не потому что должна кому-то что-то, а потому что это будет в удовольствие. А ещё потому что я хочу на это посмотреть. Она открывает рот, чтобы что-то возразить, но я опережаю её: — А после, когда ты уделаешь этих парней, они будут смотреть на меня с завистью. Потому что ты вернёшься ко мне. Всегда ко мне. Я вижу, как что-то меняется в её взгляде. Как уголки её губ чуть дрожат, едва-едва приподнимаясь. — Так что иди и устрой им шоу, Планета. И она идёт. Откидывает волосы, скидывает рубашку, оставаясь в одном корсете, и проносится сквозь толпу с той самой, чертовски уверенной походкой, которую я так привык видеть. Как только толпа понимает, что она — следующий наездник, в баре становится невозможно слышно себя. Я сажусь на её место, Винс уже рядом. — Ты, — откашливаюсь, пытаясь смотреть только на неё, — ты знаешь, с кем встречалась Планета? — Не лично. К его счастью. Отвратный был тип. Словно толпа Мэтью Питерсов в одном. - Винс мгновенно морщится. — Он плохо с ней обращался? - Я напрягаюсь. — Не думаю, что я тот, кто должен отвечать на этот вопрос. Я поворачиваюсь как раз в тот момент, когда диджей включает Gasoline от Daddy Yankee, и вижу, как Планета запрыгивает на быка. И чёрт возьми, она делает это так, что толпа просто сходит с ума. Я впервые в жизни жалею, что никто из человечества до сих пор не придумал встроенную карту памяти. Какого чёрта? У нас есть телефоны, камеры, технологии, способные запечатлеть любые моменты, но не так, как я сейчас вижу её. Не так, как горят её глаза в свете неоновых вывесок. Не так, как её тело идеально угадывает каждое движение механического быка, будто они слиты воедино. Не так, как её волосы взлетают вверх, отражая свет, прежде чем снова упасть на плечи. Я не могу потерять это. Поэтому слишком быстро тянусь за телефоном. Не для себя, конечно. Просто... Чтобы этот момент где-то остался. Чтобы, когда меня вдруг накроет сомнение, я мог напомнить себе, что всё это было моей чертовой реальностью. Потому что Планета на механическом быке — это чёртово искусство. Gasoline гремит в динамиках, и с первым ударом басов бык оживает. Сначала он движется медленно, будто оценивает её. Проверяет, достойна ли она. Но Планета... Она просто улыбается. И эта улыбка — настолько хищная, настолько уверенная, что мне кажется, будто это не бык проверяет её, а она проверяет его. Толпа начинает гудеть в предвкушении. Она наклоняется вперёд, позволяя тяжести тела перетечь в движение. Подстраивается, вместо того чтобы бороться. Это неправильно. Обычно люди пытаются удержаться. Они судорожно хватаются за седло, сжимают колени, теряют баланс. Но не она. Планета подчиняет его себе. Она в точности угадывает каждый толчок, каждую инерцию, будто знала этот ритм всегда. Бык дёргается в сторону, резко бросает её вправо, но она только ещё сильнее выгибает спину, напрягает мышцы и с лёгкостью уходит от удара. Он пытается сбросить её влево — но она уже там, встречая движение заранее. Толпа взрывается, кто-то свистит, кто-то хлопает в такт песне, подбадривая её. Я чувствую, как этот ритм входит в мою кровь. Я не дышу. Я не могу дышать. Она двигается идеально. И в этом идеальном ритме, в этой абсолютной гармонии с хаотичным движением механического зверя она делает что-то невероятное. Она вскидывает свободную руку вверх. Как будто делает это по привычке. Как будто это её место. Как будто весь этот зал, вся эта толпа, этот неоновый свет, эта песня в динамиках и сам механический бык — всё это существует только для неё. Толпа взрывается ещё громче. Я слышу, как кто-то выкрикивает её имя, вижу, как кто-то поднимает бокал, кто-то хлопает, кто-то бросает деньги на стойку, делая новые ставки. Она заводит их. Она притягивает все взгляды. Она... Она поёт. Я чувствую, как что-то внутри меня сжимается. Она двигается в такт музыке. Её голос сливается с толпой, с хаосом, с ритмом, который заполняет это помещение. Она сливается с этим моментом. И я понимаю, что не могу оторвать взгляд. Рядом оказывается Мэтью. Его руки скрещены на груди, а взгляд цепляется за таймер на стене. Почти три минуты. Я замечаю Тео, который восторженно машет мне пальцами вверх, как будто хочет сказать: «Чувак, если она твоя — ты выиграл в этой жизни.» Тренер с женой что-то говорят Винсу, но их слова тонут в общем гуле. А я снова смотрю на неё. На свою чертовски фальшивую девушку, которая прямо сейчас покоряет этот бар. Бык ускоряется. Как будто понимает, что недостаточно хорош. Что он не может её сломать. Что он слишком слаб для неё. Он бросает её вверх, резко сбрасывает вниз, выбивает из седла, но она... Она остается. Я вижу, как напрягаются её ноги, как напрягаются мышцы, удерживающие баланс. Она не сдаётся. Она движется с ним, а не против него. Она делает шоу. Её волосы разлетаются в стороны, щёки горят, губы растянуты в улыбке, а глаза сверкают азартом. И мне хочется встать и крикнуть что-то вроде «Вы только посмотрите на неё, чёрт возьми!» Потому что это как будто что-то личное. Что-то, что якобы относится ко мне. Я чувствую, как мои губы растягиваются в ленивой, довольной ухмылке. И я знаю, что это чертовски глупо. Я знаю, что мы просто играем роли. Я знаю, что всё это — просто случайный момент. Но прямо сейчас... Она моя. И никому больше она не достанется. Мэтью что-то раздражённо ворчит, зло хмыкает и разворачивается обратно в первый зал. Потому что она только что уделала его. Она растоптала его самолюбие. Раздавила его эго. Потому что, чёрт возьми, она держится уже четыре минуты. Четыре минуты, за которые она успела побить местный рекорд, который держался больше трёх лет. Четыре минуты за которые она влюбила в себя большую часть этого бара и превратила это в зрелище, о котором будут говорить ещё чёртову вечность. Четыре минуты, за которые я впервые за долгие годы был горд за кого-то так, как будто этот кто-то действительно принадлежал мне. «Ты можешь быть воином. Расправлять плечи, задирать голову вверх, смотреть перед собой так, будто в тебе нет ни капли сомнений. Ты можешь казаться, а не быть. А можешь быть, а не казаться. Это ведь такая тонкая грань, неправда ли? Ты можешь храбриться. Демонизировать себя и свою силу. Выстраивать стены, точить зубы, делать вид, что тебе не важно. Ты можешь врать себе так умело, что никто и не догадается. Но стоит оступиться, позволить неправильным мыслям поселиться в голове, и ты уже не тот, кем был минуту назад. Сломленный. Сломленный — это не когда ты лежишь на дне. Не когда руки трясутся, а воздух выходит из легких, застревая в горле. Сломленный — это когда внутри все скручивается тугим узлом, когда ты забываешь, каково это — просто дышать. Когда ты смотришь на себя и не узнаешь в отражении того, кто когда-то не боялся. И воины тоже ломаются. Просто разница в том, что они собирают себя обратно. Пусть и криво, пусть не сразу. Пусть с трещинами и пробелами в памяти о том, кем были прежде. Но они все равно остаются воинами.»