Первый период

Тридцать первое октября Я чертовски нервничаю. Впервые за долгие годы. Впервые — из-за чего-то, что не касается моей карьеры. Ну ладно, если быть предельно честным, возможно, какой-то процент этой тревоги всё же с ней связан. Вся моя жизнь вращается вокруг хоккея, и я не настолько самонадеян, чтобы отрицать очевидное. Но этот процент настолько мал, что им даже не стоит заморачиваться. Он не имеет никакого значения. И всё же я здесь. Стою в толпе своей команды, ощущая, как воротник рубашки душит чуть сильнее, чем должен, как ремень давит на поясницу, как часы на запястье кажутся тяжелее обычного. Стою, наблюдаю за мелькающими вспышками камер, вслушиваюсь в отдалённые голоса репортёров и пытаюсь выждать. Жду, когда это отвратительное чувство внутри меня угомонится. Растворится. Исчезнет. Хотя бы немного ослабнет. Ничего не происходит. Мы ждём выхода на оранжевую ковровую дорожку — не по собственному желанию, а по условиям НХЛ. Вся эта обязательная публичность — ещё одна вещь, с которой мне приходится мириться. По очереди мы собираемся позировать фотографам, давать интервью, раздавать пустые, насквозь отрепетированные фразы. Групповые снимки уже начали разлетаться по интернету. Телефон вибрирует от уведомлений с каждым новым упоминанием моего имени в соцсетях. Я даже не открываю их, просто использую это как предлог снова проверить время. Планета опаздывает на десять минут. Смешной, незначительный промежуток времени, который, по идее, вообще не должен меня волновать. Но мой совершенно не тревожный мозг уже нарисовал целую подборку катастрофических сценариев. В одном из них после игры она попала в аварию и теперь сидит где-нибудь в полицейском участке, оформляя заявление. В другом — курьер, этот гений логистики, доставил мою посылку не туда, потому что жильцам многоквартирного дома, где она живёт, лень повесить номера квартир. И теперь Планета всё ещё пытается втиснуться в костюм Лары Крофт. Она была бы третьей такой за сегодняшний вечер – сестра Холланда пришла в таком так же как и жена тренера. Но, может, дело даже не в этом. Может, ей просто не понравилось платье. Может, она открыла коробку, посмотрела на него, подумала: «Какой бред» — и закрыла обратно. Чёрт. Да я и сам уже начинаю считать эту идею идиотской. Но тогда мне казалось, что это правильно. Нет. Не просто правильно. Необходимо. Я не собирался после той ночи в баре искать способ снова с ней заговорить. Не собирался хвататься за любой предлог, лишь бы оказаться рядом. Но её книга, «Пепел Аэлории», сделала это за меня. Потому что, когда мы тогда вышли из бара — когда механический бык всё ещё вращался в центре зала, люди смеялись, музыка звучала громко, но не раздражающе — я не хотел уходить. Я хотел остаться. Хотел заказать ещё одно пиво, сесть на тот же высокий барный стул и посмотреть, как Планета заказывает свой дурацкий мятный чай. Но было уже поздно. И она явно хотела домой. Она не сказала этого вслух — не попросила меня отвезти ее, не намекнула на усталость, но это было очевидно. И если бы я настоял, если бы потянул её обратно внутрь, она бы осталась. Но мне не хотелось, чтобы она оставалась из вежливости или потому что якобы должна. Поэтому я просто отвез ее и поехал домой. Я мог бы включить фильм. Мог бы зайти в соцсети. Мог бы сделать хоть что-то, но вместо этого я улегся на кровати, включил ночник и раскрыл её чёртову книгу. Я думал, что прочитаю пару страниц и отложу её. Я ошибался. Она писала так, что слова цепляли за живое. Каждая строчка была пропитана одиночеством, болью, ненавистью и любовью. Это не было просто фэнтези. Это было чем-то большим. Я читал, как Селиан – главная героиня, бесстрашный воин, но в то же время такая уязвимая – пыталась выжить. Как её злейший враг, демон Аарден, с каждой страницей влюблялся в неё. Это было настолько очевидно. В том, как он смотрел на неё. Как разговаривал с ней. Как учил её, защищал её, как отступал тогда, когда мог не сдержаться и поцеловать ее. И, чёрт возьми, я не понимал, как фанаты могли сводить её с тем придурком-другом, который предал её при первом же удобном случае. И я... Я почувствовал всё это. Я вряд ли когда-либо признаюсь кому-то вслух, но я, мать его, пустил слезу. Одну. Почти незаметную. Но это случилось. Потому что она — Планета — писала так, что слова резали по живому. Каждое слово. Каждая эмоция. Одиночество. Ненависть. Любовь. Ее книга продалась тиражом сто пятьдесят тысяч копий, и, господь, да я понимаю почему. А еще... Постельные сцены. Как, мать его, можно было так подробно и так реально все описать? Слова складывались в чертову картинку. Готовую, сочную, осязаемую. И я не мог просто читать. Мне приходилось делать паузы. Чтобы перевести дух. Чтобы успокоить пульс. Чтобы немного расслабиться, потому что мои собственные яйца были на грани взрыва. Приходилось сознательно переключать внимание на что-то, что угодно, потому что стоило Аардену просто посмотреть на неё — стоило ему описать её — и я был уже на грани, мой член уже был в полной боевой готовности. Мне даже не нужно было напрягать воображение. Она сделала это за меня. И когда Тео через пару дней спросил меня про костюмы на Хэллоуин, мне первым делом вспомнились эти сцены. Эти образы. Идея пришла мгновенно. Оставалось только найти что-то подходящее. Оказалось, что романы Планеты настолько популярны, что люди давно начали создавать по ним наряды. Не в формате банального косплея, а стильно, изящно, будто одежда её героев могла существовать и в реальной жизни. Так я наткнулся на профиль Меган. Она не просто увлекалась книгами. Она шила. Воссоздавала наряды из трендовых бестселлеров. И когда я увидел то самое платье, мне не нужно было читать описание. Я просто знал. Я написал ей сразу. Без предисловий, без вежливых вступлений. Мне было плевать, сколько оно стоит. Мне было плевать, сколько времени она на него потратила. Я просто хотел его. Для Планеты. Но Меган не продавала свои работы. И мне пришлось объяснять. Потому что простого «оно для моей девушки» оказалось недостаточно. Но стоило мне написать: «Моя девушка — Нова ДеМарс. И она наденет это платье на Хэллоуин» – как Меган уже запаковывала посылку. И чёрт возьми, этим утром я получил не только платье. Меган прислала мне грёбаные крылья. Практически в полный мой рост. Массивные, чёрные, с рваными краями, сделанные с такой тщательностью, что они вполне могли бы быть реквизитом из дорогостоящего фильма. Крылья Аардена. И к ним – записка. «Если у реальной Селиан всё же есть её реальный Аарден». Читающие девушки беспощадны. Беспощадно саркастичны. И мне это даже, кажется, нравится. Поэтому вместо того, чтобы задумываться над этим дольше, чем нужно, я просто нашел чёрную классическую рубашку. Закатал рукава. Выбрал такие же классические брюки. Бэтмен идёт нахер. Я собираюсь быть Аарденом. Но чёрт... Эта мысль всё-таки засела где-то в глубине сознания и теперь раздражающе пульсирует. А что, если, даже если ей понравится платье, она не захочет, чтобы я был Аарденом? Персонажем, которого она создала, которого она явно любит. Я бы мог накрутить себя этими мыслями. Устроить минутку самобичевания. Но Тео, который весь вечер не затыкается в своём грёбаном костюме Джокера, внезапно обрывает себя на полуслове. И это... это не похоже на него. Его внимание сосредоточено на чём-то. Я поднимаю голову, перехватываю его взгляд. Перемещаюсь, задевая своими массивными крыльями кого-то из команды. И через секунду понимаю. Какой. Чёртовски. Плохой. Идеей. Было достать это платье для Планеты. Потому что как только я вижу её в нём, все самые откровенные сцены из её книги тут же вспыхивают в моей памяти. И мать его... Я ничего не могу с этим поделать. Охренеть. Корсетный верх идеально садится на её тело. Чёрный, с имитацией брони, подчёркивающий линию талии, обтягивающий её сиськи, будто созданный по её точным меркам. Юбка длинная, но высокий разрез на бедре разносит меня к чёрту. И этого уже слишком много, но потом... Твою мать. На её ноге ножны. Настоящие. В них серебряный кинжал. Ниже чёрные босоножки с завязками, идеально сидящие на её тонких лодыжках. Спасибо Харпер. И, чёрт возьми, она привлекает внимание. Я это чувствую. Темно-бордовые волосы собраны в гладкий пучок. Аккуратный макияж: лёгкая подводка на глазах, ровный тон, идеально очерченные губы. Ленивые, грациозные движения. Расправленные плечи. Она выглядит, как... Как та самая сцена. Та самая, после которой мне пришлось закрыть её книгу и взять паузу, потому что описание её героини довело меня до состояния, в котором я не находился даже после пары недель без секса. Она не сразу замечает нас. Останавливается, чтобы поздороваться с Викторией и Зальцманом. Но потом... Когда её взгляд всё-таки цепляется за меня – за мою тёмную одежду, за крылья, за весь этот чёртов образ... Её губы чуть приоткрываются в удивлении. И тут же вытягиваются в медленную, ленивую, до черта сексуальную улыбку. Она идёт ко мне. Да, да, парни, идите вы нахрен. Когда она подходит – мгновенно цепляется пальцами за моё предплечье, изучает меня, мой костюм – с таким вниманием, что я чувствую, как внизу живота начинает закручиваться раскалённая спираль, мне приходится выровнять дыхание, чтобы не выдать себя. Потому что единственная мысль в моей голове: поцеловать её в эти тёмно-бордовые губы. Я думаю о её губах. О том, как они будут чувствоваться на моих. О том, как она будет задыхаться подо мной, когда я прижму её к себе. О том, как я хочу развернуть её, вжать спиной в ближайшую стену и трахнуть её так, чтобы она забыла все слова, которые когда-то написала в своих книгах. Секунда. Я сглатываю. Облизываю пересохшие губы. Слегка переминаюсь с ноги на ногу, потому что мой член уже чертовски твёрдый. Я слышу, как Тео что-то говорит, как жена Дерека Анна тут же затягивает её в разговор, как они продолжают спорить об очередности выхода на красную дорожку. Очевидно, все хотят, как можно скорее убраться с неё. Но мне плевать. — Ты невероятна, — выдыхаю я, притягивая её ближе, наклоняясь к самому уху. Этот запах. Чёртов кокос. Долгое отсутствие секса, Найт. Это просто гребанное воздержание. Это её книга, которая слишком подробно описывает подобные сцены. — Ты не должен был, — тут же отмахивается она, проводя ладонью по своей шее, словно невольно касаясь ожога. Затем – по корсету, чуть ниже груди, как будто это смущает её. Я этого не хочу. Я хочу, чтобы она чувствовала себя в этом уверенно. Как та самая Селиан. — Я знаю, — спокойно отвечаю я, смещаясь ближе, — но я захотел. Плавно скольжу ладонью к её затылку, просовываю пальцы под пучок. Чувствую, как она замирает. И, мать его, мне нужно было это увидеть. Я мог бы поцеловать её в губы. Прикусить. Открыть её рот своим языком. Заставить её простонать моё имя. Но вместо этого – я наклоняюсь и оставляю быстрый, но твёрдый поцелуй на её лбу. Мгновение. Всего лишь секунды. Но её дыхание на моей коже, её тепло, её напряжение... Они делают меня сумасшедшим. И я точно знаю – если бы мы сейчас были одни, я бы не остановился на поцелуе в лоб умоляя о чем-то большем. — Джордан Найт! Чей-то голос заставляет нас отстраниться. Парень в костюме персонажа из мультфильма «Девять» кивает мне в сторону красной дорожки. — Ты выйдешь со мной? — спрашиваю я. И мой голос ломается. Какого чёрта? Кто оставил тут мокрую тряпку? Планета открывает рот, но прежде чем она успевает ответить, Тео фыркает и делает это за неё: — Чур сначала я. И прежде чем я успеваю сказать хоть что-то, он буквально выталкивает меня вперёд, сквозь толпу. Твою. Мать. Игра началась. Я выхожу на ковровую дорожку и встаю на первую из четырёх меток, позволяя вспышкам камер начать ослеплять меня. Вперёд идут Мэтью, Ноа и Гарри, но я даже не смотрю им вслед. Весь этот балаган — знакомый фон, привычный гул, который я уже почти не слышу. Я чуть взъерошиваю волосы, провожу ладонью по затылку — движение скорее машинальное, чем осознанное. Люди в толпе выкрикивают моё имя, надрывно, требовательно, так, будто если я не взгляну на них прямо сейчас, их жизнь потеряет всякий смысл. Я хмыкаю. Господь, спасибо, что Тео выволок меня на этот чёртов ковёр прежде, чем у меня возникли... сложности. Было бы чертовски неловко светиться в прессе не только в буквальном смысле. Через пару секунд моего псевдопозирования — подбородок чуть приподнят, рука небрежно в кармане, лёгкая полуулыбка — Тео выходит ко мне первым, словно по сценарию. — Чёрт, приятель, — ухмыляется он, встав рядом. — Я не знаю, кому ты продал душу, чтобы заполучить эту красотку, но ты должен поделиться со мной контактами. Я едва сдерживаю смешок, изо всех сил стараясь не закатить глаза. Пусть хотя бы для всех остальных она действительно будет моей. Мы делаем пару кадров — дежурные, постановочные. Толпа снова орёт, но это не мешает мне услышать собственные мысли. Спектакль продолжается. Винс присоединяется к нам, и на секунду я забываю о том, что меня это всё раздражает. Потому что Винс — в костюме Вуди из «Истории игрушек». Я смеюсь, качая головой. Уже жду, когда увижу фото, чтобы убедиться, насколько нелепо мы выглядим вместе: один — демон, другой — игрушка, третий — Джокер. Наша компания достойна отдельного фильма. Тео уходит на следующий маркер, демонстративно выталкивая Мэтью, мы остаёмся с Винсем вдвоём. Затем появляется Харпер — целует меня в щёку, тепло улыбается, и я машинально хвалю её костюм. Мне просто плевать. Я просто жду. Жду, когда это всё закончится. Жду, когда она появится. Чтобы увидеть её. Чтобы доказать самому себе, что она реальна. Но я не знаю, выйдет ли она. Мы не обсуждали это. Одно дело — если нас просто заметят вместе, если кто-то сделает фото исподтишка, если нас застанут в баре или папарацци снимут нас, когда мы покидаем арену. Но это не то же самое. Это не просто рекламный пост её книги. Это буквально заявить всему чёртову миру, что ты кому-то принадлежишь. Что ты больше не один. Что она теперь рядом. Я уже собираюсь двигаться дальше, когда она появляется. Она ступает на оранжевую ковровую дорожку, и внимание всех соскальзывает на неё. Мое тоже. Как будто у меня есть выбор. Она как будто всегда привлекает моё внимание. Я протягиваю ей руку, прежде чем успеваю об этом подумать. Чтобы она не споткнулась о длинный подол своего платья, чтобы приблизить её к себе, чтобы просто дотронуться. Я почти расплываюсь в улыбке. Соберись, блядь, Найт. — Хэй, Планета, — тихо говорю я, когда она наконец касается меня. — Хэй, — отзывается она, приглаживая тонкими пальцами струящийся шёлк. Я сжимаю зубы. Делаю шаг в сторону, присаживаюсь у её ног и поправляю подол, расправляя его, чтобы он красиво лег для фото. Мама мы бы мной гордилась... Планета смотрит на меня сверху вниз, почти удивлённо. — Спасибо, — произносит она, и голос у неё мягкий, чуть смущённый. Я поднимаюсь. Притягиваю её за талию ближе, чем это вообще необходимо. Понимаю это, но не отстраняюсь. Она напряжена. Держится уверенно, но плечи слишком прямые. Это не та уверенность, которую она примеряет на себя, когда хочет казаться дерзкой, самоуверенной. Это не бравада. Она о чём-то переживает. — Ты же знаешь, что я не прощу тебе поцелуй с Морганом, — тихо напоминаю я, намекая на её книгу, когда наклоняюсь ближе. Она моргает, будто на секунду не понимает, о чём я. А потом смеётся. По-настоящему. Громко. И я неосознанно чуть сильнее сжимаю её талию. — Мы обязательно обсудим это недоразумение, — обещаю ей я, ухмыляясь. Мы позируем ещё несколько секунд, прежде чем мне приходится отпустить её. Я смотрю, как она исчезает в объятиях Харпер и Винса за пределами ковровой дорожки, и у меня появляется неприятное, тянущее ощущение внутри. Я моргаю. Собираюсь. Разворачиваюсь к интервьюерам. Вопросы стандартные: новый сезон, прошедшие матчи, подготовка команды. Одна из журналисток слишком настойчиво интересуется моим костюмом. Я даже начинаю подумывать, не заигрывает ли она, но прежде чем я успеваю ответить, кто-то её перебивает. — Полегче, приятель, — я хмурюсь, отодвигая мужчину, который слишком нагло тычет мне в лицо микрофон. — Не перебивай девушку, она ещё не договорила. Он хмыкает, но не спорит. Конечно, нет. Он ведь прекрасно в курсе моих силовых показателей — две секунды назад сам меня о них расспрашивал. — Спасибо, — быстро кивает брюнетка, поправляя микрофон. — Вог Ю-Эс. В прошлом году вас признали самым горячим спортсменом года по версии читательниц. Я ухмыляюсь. Конечно, признали. Как будто был другой вариант. — Должна признать, выбор костюма у вас... неожиданный, — голос журналистки звучит самоуверенно, даже чуть приторно, но за её вежливым тоном скрывается нечто большее. — Интересно, это ваше собственное решение или же влияние вашей спутницы? Она наклоняет голову чуть набок, улыбаясь, но в её глазах ясно читается подтекст. Как будто она уже всё для себя решила. Как будто я не сам выбрал этот костюм, а Планета вынудила меня его надеть — и не потому, что ей так хотелось, а потому что у меня просто не было другого выбора. Словно я не парень, который гордится своей девушкой, а жалкий подкаблучник, покорно выполняющий приказы. Я хмурюсь, чувствуя, как раздражение поднимается в груди. — Вообще-то это моя идея, — говорю я ровным тоном, но не могу удержаться от того, чтобы не добавить в голос лёгкой резкости. Она моргает, но выражение лица остаётся тем же — ожидающим, недоверчивым, изучающим. Я чувствую, как вокруг затихает шум, как другие журналисты начинают внимательнее прислушиваться к нашей беседе. Ну что ж. Если они хотят шоу, я его им устрою. — Моя девушка — писатель, — продолжаю я, заставляя себя чуть расслабиться, чтобы не дать этой женщине то, чего она хочет. — И я определенно проникся одной из её историй. Я делаю нарочитую паузу, давая этим словам осесть в воздухе. Знаю, что теперь их растаскают по всему интернету. Знаю, что это станет ещё одним топливом для обсуждений. Но мне плевать. — Мне не хотелось выбирать что-то банальное. Костюм Бэтмена, Супермена... — Я пожимаю плечами, будто мне действительно без разницы. — Когда у меня была возможность рассказать другую, особенную историю. Журналистка слегка прищуривается. — Хм... Интересно, — протягивает она, но я чувствую, что её это не устраивает. — Ваши костюмы выглядят слишком детализированными. Это ведь не просто покупка в маскарадном магазине, верно? Я почти слышу, как её мысли складываются во что-то ядовитое. Как будто она хочет сказать: «Ты можешь сколько угодно делать вид, что это твоя идея, но мы-то понимаем, кто за этим стоит». Я не даю ей этого шанса. — Это действительно так, — соглашаюсь я, чуть ухмыляясь. — Но, как оказалось, книжное сообщество безумно талантливые люди. Она пытается скрыть разочарование, но я это вижу. Она надеялась, что я начну путаться в словах. Надеялась, что я раскрою какую-то нелепую правду о том, как Планета заставила меня надеть этот костюм против моей воли. Но этого не будет. — Девушка по имени Меган Кларк самостоятельно сшила наши костюмы, чем поделилась в своих социальных сетях, — спокойно продолжаю я. — Было безумно любезно с её стороны прислать нам их для этого вечера. Журналистка моргает, чуть двигает микрофон ближе к себе. Она проиграла. А я улыбаюсь. Я знаю, что Меган не просила рекламы. Знаю, что она даже не хотела брать с меня денег, пока я не сделал пожертвование через её сайт. Но она сделала для меня исключение. И я буду ей благодарен за это вечно. Когда я возвращаюсь за кулисы, мир будто сменяет декорации. Оранжевая ковровая дорожка остаётся позади, с её вспышками камер, приторными улыбками и липкими вопросами. А здесь... Здесь всё другое. Как будто я переступил через невидимый порог и оказался в иной реальности. Будто я не на Хэллоуинской вечеринке, а в затерянном месте, где время замерло. Заброшенная станция поездов. Фонари тускло мигают, отбрасывая рваные тени на потрескавшийся бетон. Пол покрыт тонкой дымкой тумана, он стелется по земле, как живое существо, извиваясь вокруг ног. Поезд стоит у платформы. Массивный, чёрный, с чуть облупившейся краской. Его двери открыты, но внутри — кромешная тьма. И от этого становится ещё хуже. Как будто он уже давно ждёт своих пассажиров. Как будто он вот-вот сорвётся с места, увозя нас к чёрту на рога. Первым я замечаю Винса. Он смеётся над чем-то, перекидываясь словами с Тео, и я уверенно двигаюсь к ним, стараясь не задеть никого своими крыльями. — Вот и ты, — кивает мне Винс. — Чертовски долго, — поддакивает Тео, бросая взгляд на поезд. — Ты едва успел в нашу команду. — В нашу команду? - Я прищуриваюсь, всё ещё оглядываюсь, выискивая Планету в этом полумраке. — Ну, для квеста, — Тео кивает на поезд. — Ты же в курсе, что я не умею читать мысли? — К моему счастью, — ухмыляется он. — Мне бы хотелось пожить подольше. Винс смеётся, я закатываю глаза. Господь, пошли ему подружку. — Они отошли в уборную, — как будто читая мои мысли, говорит Винс. Я едва заметно киваю, делая глоток из своего стакана, который перехватываю у официанта. Бурбон. Если не считать льда в виде черепа внутри. И ещё паутины, покрывающей верхушку стакана. — Мне казалось, большая часть народу уже на этой стороне, — замечаю я. — Большинство уже внутри, — соглашается Винс. — Внутри? Я где-то пропустил подробности сегодняшнего вечера? — Нас просто отправили сюда и велели подниматься внутрь, разбиваясь по командам. У нас команда против Питерса с Новой во главе. - Тео пожимает плечами. — Отлично, — я киваю. — Она это может. — Может что? Я узнаю её голос мгновенно. Разворачиваюсь, стараясь не задеть её крыльями. Планета стоит рядом, её глаза сияют в полумраке. — Заставить некоторых сожалеть о своём существовании, — отвечает за меня Винс, притягивая к себе свою реальную девушку. — Добавлю в своё резюме, — усмехается она и, не задумываясь, ступает ближе, под моё крыло, обнимая меня за бицепс. Ох, твою мать. Я чувствую её тепло. Чувствую, как её пальцы сжимают меня чуть сильнее, чем это было бы необходимо для простого жеста. — Тогда мы определённо сработаемся в одной команде, — мой голос звучит чуть ниже, чем обычно. Я смещаю руку за неё, позволяя ладони опуститься чуть ниже талии. И жду. Жду, когда она заставит меня поднять её выше. Но этого не происходит. Она просто придвигается ближе. Как будто это естественно. Как будто это правильно. И мне приходится напоминать себе, что это всё не по-настоящему. Что она делает это не потому, что хочет. А потому, что должна. Я держу это напоминание в голове весь оставшийся вечер. Каждую секунду, пока мы ждем, пока все соберутся и разобьются на команды. Пока чертов поезд действительно трогается с места, и сквозь его корпус проходит глухая вибрация, будто пробуждающийся зверь потянулся после долгого сна. Когда рельсы под нами заходятся низким, протяжным гулом, и внутри становится заметно холоднее, чем снаружи. Когда мы, будто персонажи хоррор-квеста, выполняем задание за заданием, подгоняемые азартом, адреналином и желанием не просто пройти испытания, но пройти их первыми. И вот перед нами первое. Как только поезд набирает скорость, его двери с тяжелым скрипом раздвигаются, открывая вход в следующий вагон. Я ожидал увидеть стандартный интерьер. Мягкие сиденья, полки для багажа, может, даже старые занавески на окнах, выцветшие от времени. Но здесь нет ничего подобного. Как только мы входим, воздух вокруг будто густеет. Стены из тёмного дерева уходят вверх, теряясь в полумраке. Они сплошь заставлены бесконечными рядами книг, спинами к нам, безымянными и безликими, словно забытые тайны, о которых давно уже никто не говорит. Слабый светильник под потолком потрескивает, будто дышит. Сквозь старые решетчатые окна тянет промозглым холодом. Откуда-то из глубины слышится едва уловимое поскрипывание — то ли дерево, то ли что-то живое. И через секунду пространство наполняется шумом. Каждый начинает действовать по-своему. Кто-то просто открывает все книги подряд, торопливо перелистывая страницы. Кто-то проверяет полки, заглядывая за старинные переплеты. Кто-то изучает стены, будто ожидая найти скрытые ниши или спрятанные механизмы. Воздух наполняется звуками. Листаемых страниц. Шепотов. Громких обсуждений. И медленного, тихого поскрипывания, которое никто не может определить. Как будто этот вагон живёт своей собственной жизнью. Я сам уже начинаю всматриваться в детали, пытаясь выцепить хоть что-то, что выведет нас вперёд, но отвлекаюсь, когда чувствую движение рядом. Теплое, осторожное касание. Пальцы Планеты скользят по моей ладони и легко обхватывают мои пальцы. Я моргаю и смотрю на неё. — Не хочешь вмешаться? — она едва заметно кивает в сторону галдящих людей. Я перевожу взгляд на остальных. Броуди спорит с Викторией. Дерек уже явно раздражен. Харпер что-то тихо обсуждает с Винсем. — Сейчас не время для мотивационных речей, Планета, — хмыкаю я, но не убираю свою руку. Она чуть щурится, но в её глазах нет привычной насмешки. — Но им нужен лидер, — она говорит это мягко, но уверенно. — Кто-то, кто сплотит их. Кто напомнит им, что у нас есть общий враг. Кто-то, кто возьмет ответственность. Я всматриваюсь в неё, ожидая, что это окажется шуткой. Но она чертовски серьезна. — Ты же можешь привести их к победе, Найт, — в её глазах вспыхивает блеск, когда она произносит мое имя. Или я просто хочу видеть его там. — Собрать их по кусочкам, объединить в одно целое. Ты делаешь это каждый божий день на льду. Ты способен сделать это и в жизни. Я сжимаю губы, медленно убираю руку и складываю руки на груди. — Они этого не сделают, Планета, — качаю головой. Я капитан на льду. Но в жизни? Нет. Я — тот, с кем весело, с кем можно напиться, с кем можно забыть о проблемах. Но не тот, за кем идут. — Ты не можешь знать наверняка, если не пробовал, — пожимает плечами она. — Может, стоит рискнуть. И она просто разворачивается и идет к остальным. Как будто уже решила, что я всё равно сделаю шаг вперед. Черт. — Окей, ребятки, — хлопаю в ладони, и шум тут же стихает. — Это ни хрена не работает. Нам нужна стратегия. Тео тихо хихикает, но получает от Планеты подзатыльник. Я быстро прохожусь взглядом по команде, мысленно разбивая всех на хоккейные пятерки. Планета, Тео, Гарри, Виктория и Броуди — разгадывают ребус. Я, Харпер, Винс и Дерек с женой ищут визуальные подсказки. Остальные пять игроков — разбирают центральный стол, проверяя все найденное. И чертово разделение реально работает. Планета находит первую часть ключа в одной из книг. Дерек замечает старый механизм на стене. Виктория складывает символы в правильный порядок. Я вставляю ключ в замок. Щелчок. Двери открываются. Мы переходим дальше. Следующий вагон заставляет меня замедлиться на грани остановки. Холод. Запах формалина. Первое, что бросается в глаза — чучела людей. Но не какие-то там музейные манекены — это точные копии живых людей. Их кожа натянута слишком правдоподобно. Их лица застыли в настолько естественных выражениях, что кажется, будто они вот-вот моргнут. Вдоль стен тянутся ряды стеклянных банок. Свет от лампочек делает жидкость внутри мутной, но даже сквозь эту пелену я вижу, что там. Это не просто человеческие эмбрионы. Они с анатомическими аномалиями. Один — сдвоенный позвоночник. Другой — слишком длинные пальцы, скрюченные, будто лапы паука. Третий — разорванный рот, будто кто-то пытался натянуть ему улыбку до самых ушей. Никто не говорит ни слова. Но кто-то приглушённо ругается за спиной. Запах настолько густой, что кажется, его можно потрогать. Как будто он свисает в воздухе вязкими нитями, касаясь кожи, пробираясь в лёгкие. — Охренеть... — голос Гарри звучит неуверенно. Этот вагон... Он больше не похож на часть поезда. Скорее — на жуткий музей. Или на старую лабораторию, которую в спешке забросили, оставив всё, как было. Стены закрыты высокими металлическими полками, уставленными рядами стеклянных сосудов. Банки, колбы, цилиндры, в каждом из которых покачивается в мутной жидкости что-то... неестественное. Я медленно прохожу мимо полки, скользя взглядом по тому, что находится внутри. И с каждой секундой меня пробирает всё сильнее. — Это... — Виктория зажимает нос пальцами и мотает головой. — Это жутко, — произносит Броуди, звуча неожиданно серьёзно. Некоторые чучела в медицинских халатах, застёгнутых на все пуговицы, другие в старых костюмах, как у профессоров начала прошлого века. Они выглядят пугающе. Слишком реалистично. Неровные, высохшие губы. Старые пятна на ткани. Некоторые фигуры сидят на стульях, склонившись над чем-то, что было на столах. Другие стоят у полок, будто замерли в момент чтения. Третьи словно только что обернулись на звук наших шагов. — Что, чёрт возьми, здесь происходит? — напряжённо спрашивает Дерек. — Это квест, — ровным голосом напоминает ему Винс. — Не похоже, — усмехается Тео, хотя его пальцы сжимаются в кулак. Именно в этот момент Планета делает шаг ближе к одной из фигур, всматриваясь в неё, потом медленно касается рукой её груди. Я хочу сказать, что это не лучшая идея, но она вдруг произносит: — Здесь шов. Секунда молчания. Длинная. Густая. Потом: — Нет. — Тео сразу делает шаг назад. — Нет-нет-нет. — Он говорит за нас обоих, — добавляет Броуди, тоже отступая. Но Планета уже обходит фигуру по кругу. — Это же ненастоящее, — рассуждает она, скорее для себя, чем для нас. — Хочешь проверить? — мрачно спрашивает Гарри. Она молчит. — Кто-то должен, — наконец произносит Виктория. Я поднимаю бровь. Она встречает мой взгляд, не отводя глаз. — Уверены? — уточняю я. Она молча тянет руку и Винс подаёт ей нож. Жена Тренера подходит ближе к чучелу... Высокий мужчина. Старый халат с засохшими жёлтыми пятнами. Неровные волосы, как будто прилизанные назад, но пара выбившихся прядей придаёт его лицу ещё более жуткий вид. И этот шов. Ровный. Как хирургический разрез. Казалось бы, он должен быть просто бутафорией. Но почему-то ни у кого не получается в это поверить. Виктория медлит. Рука с ножом замирает в воздухе. — Окей, — выдыхает она и делает первый разрез. Ткань рвётся с влажным хлюпающим звуком. Я чувствую, как кто-то за моей спиной замирает. Второй разрез. Края расходятся. Внутри... Господи. Я не знаю, что именно внутри, но оно выглядит запёкшимся и тёмным, будто слипшаяся масса старых, высохших органов. Пусть это бутафория. Только бутафория. Виктория вжимает пальцы внутрь. Она что-то хватается, тянет, но скользит и морщится. — Дерьмо, — выдыхает она и пробует снова. И вытаскивает что-то длинное, мокрое, похожее на свёрнутую в трубку кожу. И только спустя секунду понимает, что это бумага. Мятая. Старая. Но бумага. Подсказка. Она разворачивает её, тяжело дыша. Пока мы все молчим. Фигура стоит так же, как стояла. Не двигается. Но ощущение, что она сейчас это сделает, не проходит. — Пошли, — говорит Дерек. Мы двигаемся дальше, когда Виктория набирает код для выхода. Быстро. Никто не оглядывается. Следующий вагон не лучше, но хотя бы не вызывает желания выжечь себе глаза. Вместо этого нас встречает бесконечная вереница экранов. На каждом — мерцающие коды, цифры, которые бегут, меняются, исчезают, снова появляются. Будто нас выкинули в какой-то хакерский триллер, где я должен быть не нападающим, а чертовым гением программирования. Проблема в том, что я почти был инженером. Так что я понимаю больше, чем нужно. Винс начинает отслеживать последовательность чисел. Жена Дерека чертит схему. Я вникаю в алгоритм. Клавиатура мягко поддается под пальцами. Логика. Структура. Где-то здесь ответ. Я веду пальцами по строкам кода. Винс вслух диктует цифры. Жена Дерека преобразует их в чертеж, и когда мы накладываем одно на другое, наконец видим то, что искали. Дверь распахивается. Но я явно поспешил с выводами о времени. Потому что следующий вагон еще хуже. Теперь это вопрос попадания в цель. Только одна попытка. Если промах — вторая команда продвигается на две комнаты вперед. Если оба мажут — даются еще попытки до первого попадания. А значит, каждый тянет на себя одеяло. Начинаются горячие дебаты. Кто, чёрт возьми, должен это делать? Кто-то предлагает Винса — потому что он вратарь «Бостонских Орлов». Кто-то предлагает меня — потому что моя статистика говорит сама за себя. И я уже собираюсь согласиться, когда голос Харпер прерывает весь этот хаос: — Пусть бросает Нова. Она говорит это так спокойно, так уверенно, что даже самые рьяные спорщики замолкают. Может, из-за её настойчивости. Может, потому что боятся возразить и нарваться на меня. Но Планета тут же начинает отмахиваться: — Нет, нет, нет. Это точно лишнее. — А вот и нет, — Харпер хмурится, явно не собираясь отступать. — Ты же заняла первое место по метанию топоров. — Ага, — ухмыляется моя фальшивая девушка, скрещивая руки на груди, — в седьмом классе. Потому что я была единственной, кто хоть как-то попал в мишень. Но я-то знаю её. Она недооценивает себя так же уверенно, как я переоцениваю себя. Вот только азарт и жажда победы иногда превращают мои решения в полное дерьмо. Поэтому сейчас я точно знаю, что должен сделать. Я должен заставить её сыграть в эту игру. Я отворачиваюсь от толпы и приближаюсь к ней, оказываясь у неё за спиной. Моё чёртово хэллоуинское оперение — массивные вороньи крылья — почти полностью скрывает нас от чужих глаз. Споры продолжаются, люди шумят, но в этот момент для меня существует только она. Только Планета. Я касаюсь её талии, притягивая ближе, так что её спина оказывается прижатой к моей груди. — Ты помнишь наш уговор, Планета? — шепчу я ей, опасно касаясь губами ее уха. Она замирает, и я чувствую, как напрягаются её мышцы. — Ты обещала не врать мне, — продолжаю я, голос низкий, спокойный, намеренный. — Так что соблюди это чёртово правило. Я говорю тихо, но с достаточной долей убеждённости, чтобы донести смысл. Хотя единственное, о чём я могу думать прямо сейчас — это о том, что я подошёл к ней слишком близко. О том, как её тело ощущается против моего. О том, что под костяным каркасом вагона её слишком упругий зад едва касается моего бедра. И что мне приходится сражаться с собой, чтобы не засветить свой стояк прямо сейчас. — Просто скажи мне, — продолжаю я, всё так же шёпотом, — ты сможешь попасть в мишень? Она тяжело выдыхает. Я чувствую, как тепло её дыхания касается моей кожи. Она колеблется, но не отстраняется. А потом, после долгой паузы, едва заметно кивает. — Тогда сделай это, Планета. Для нас. Я наконец отступаю, и она разворачивается к Харпер, что-то у неё спрашивая. Толпа продолжает шуметь, обсуждая, споря, но теперь всё иначе. Теперь я знаю, что она это сделает. И вот он, её момент. Она делает то, что как будто течет у неё в крови: расправляет плечи, чуть приподнимает подбородок, собирает себя в целое. А потом — происходит самое горячее дерьмо, что я когда-либо видел. Она откидывает подол платья, открывая обнажённое бедро, и оттуда, из ножен, достаёт чёртов кинжал. Чистое, грациозное, охуительно уверенное движение. И прежде чем кто-то успевает осознать, что вообще происходит, она метает его в цель. Толпа затихает. А я расплываюсь в восторженной улыбке, когда двери в следующий вагон открываются перед нами. Все идут дальше, но я задерживаюсь. Мои пальцы легко скользят по рукояти кинжала, пока я вынимаю его из мишени. Лезвие в свете мелькающих ламп кажется ещё более опасным — тонкое, идеально сбалансированное. Оружие, созданное для точного удара. И Планета, чёрт возьми, даже не моргнула, когда швырнула его. Я поворачиваюсь к ней, держа кинжал между пальцами, прокручиваю его на ладони, прежде чем протянуть обратно. — Напомни мне никогда тебя не злить, Планета, — хмыкаю я, наблюдая, как она без колебаний взмахивает подолом платья, открывая гладкую кожу бедра. Расслабленное движение, будто она делала это сотни раз. Я слежу за тем, как её пальцы ловко прячут кинжал в ножны. — Хорошо, что ты это понимаешь, — улыбается она и, поколебавшись, неуверенно берёт меня за руку. Ее ладонь теплая, пальцы сжимают мою кожу едва ощутимо, будто она ждёт, что я отдёрну руку, но я лишь сильнее сжимаю её в ответ. И следую за ней в следующий вагон. Мы оказываемся в последнем помещении перед финишем. И в кромешной, абсолютной, давящей тьме. Воздух вокруг кажется плотным, электризованным, как перед грозой. Света нет совсем — ни искры, ни проблеска, ни даже намёка на слабое свечение. Перед нами толпится наша команда, но прежде чем мы успеваем их догнать, за спиной с глухим металлическим звуком захлопываются двери. — Блять, — кто-то ругается в темноте. — Это часть игры? — напряжённо спрашивает Винс. — Надеюсь, что да, иначе кто-то точно поседеет, — хмыкает Тео, и в его голосе нет ни капли иронии. А потом... Гремит первый удар грома. Мгновенная вспышка искусственной молнии разрывает мрак, осветив пространство перед нами. Это не просто вагон. Это чёртов лабиринт разделённый перегородками, завешанный чёрными драпировками. В углах — тускло мерцающие силуэты. Манекены? Или люди? И в следующий миг пространство сотрясает низкий, протяжный, зловещий смех. Хриплый, механический, исходящий будто бы отовсюду. Кто-то сзади вскрикивает. Я чувствую, как Планета напрягается рядом, едва заметно цепляясь за мой рукав. — Напомните мне никогда больше не ходить на хэллоуинские вечеринки от Харпер, — бросает Тео откуда-то позади меня. И вот тут начинается самое интересное. Что-то тяжёлое внезапно опускается мне на плечо. Мгновенный прилив адреналина, горячий и обжигающий. Я резко поворачиваюсь, вырываясь из хватки, но вижу только очертания тени — человеческой фигуры. А потом раздаётся очередной женский крик. Их становится больше. Следующая молния освещает пространство, и теперь я понимаю, в чём дело. В игру вступили актёры. — Твою мать, — тихо выдыхаю я, когда тьма снова накрывает нас. Я чувствую, как Планета вздрагивает, а в следующую секунду — вжимается в меня. Инстинктивно, бессознательно, ищет безопасности, и моя реакция такая же автоматическая, как дыхание. Я хватаю её за талию, притягивая ближе. Её спина плотно прижимается к моей груди, сердце стучит слишком быстро. — Всё хорошо, — мой голос звучит низко и хрипло. В ответ — короткий, сдержанный выдох. Но мы оба знаем, что ни хрена не хорошо. Потому что вокруг начинается паника. Крики, хаотичные движения, кто-то слепо мчится вперёд, Тео и Гарри несутся, как безголовые курицы, а я держу Планету рядом, увожу её в сторону, пока она вдруг резко не тянет меня за руку и не прижимается к стене. Молния освещает её лицо. Щёки тронуты лёгким румянцем, дыхание сбито, тёмно-бордовые губы чуть приоткрыты. И её глаза. Большие, невинные, смотрящие на меня снизу вверх из-под ресниц. Чёрт. — У одного из призраков есть ключ, — шепчет она, её губы практически касаются моих. Я на секунду теряю нить разговора. — Что? — У дальней стены, на шее, — поясняет она, заставляя меня обернуться. Я снова вижу это существо. Высокая фигура, парящая в воздухе, абсолютно недвижимая. И на тонкой серебряной цепочке — ключ. — Если Тео и Гарри отвлекут ближайшего призрака, ты успеешь его схватить, — выдаёт она план так, будто говорит о чём-то повседневном. Я медленно поворачиваюсь к ней. — Не хочешь поучаствовать? — Не люблю призраков, — она едва заметно морщит нос. Милое, чёрт возьми, движение. Я усмехаюсь, наклоняюсь к самому её уху. — Так уж и быть, — мой голос низкий, почти интимный. — Побуду твоим героем. Она не успевает ответить, когда я тяну её за собой вниз, и мы двигаемся через лабиринт, бесшумно, медленно, словно призраки среди призраков. Я хватаю Тео за плечо, заставляя его вздрогнуть. — Есть план, — шепчу ему. — Есть желание послать тебя нахер, — огрызается он. — Если ты отвлечёшь вон того, я смогу забрать ключ. Гарри сразу соглашается: — Главное, чтобы тот, что с ключом, не начал нападать в ответ. — Это муляж, — неожиданно вмешивается Планета. — Он единственный, кто ни разу не двинулся. — Отвлечь, увести, свалить отсюда нахрен. План я понял. - Гарри без раздумий кивает. И, не дожидаясь сигнала, он бросается вперёд, сталкивается с актёром, выводит его из равновесия. Это мой шанс. Я несусь вперёд, хватаю ключ, срываю его с цепочки и бегу к двери. Поворачиваю. Замок щёлкает. И вагон наполняется светом. Это конец. Люди выходят из укрытий, кто-то наконец перестаёт бороться с актёрами-призраками. И когда мы выходим наружу, нас встречают громкими овациями. — Мой герой, — подмигивает мне Планета, проходя мимо и тут же поглощая Харпера разговором о чём-то, что мне совершенно не интересно. Немного тянет, когда она меня так называет. С лёгким оттенком сарказма, с этим дурацким намёком, как будто она тут главная. И всё же... нет, чёрт, это не раздражает. А вот её слова, её взгляд... и эта дурацкая улыбка — всё это цепляет больше, чем мне хотелось бы. Как всегда. Мы — первые, кто прошёл этот чёртов квест. И уже не терпится увидеть лицо Мэтью Питерса, когда он поймёт, что мы его обогнали. Я представляю себе его недовольное лицо с этим своим вечным выражением досады и неудачи. Когда хаос заканчивается и все начинают расслабляться, я ощущаю себя не на своём месте. Все эти разговоры, эмоции, хохот — всё это кажется неважным. Почему? Потому что меня волнует только одно. Мэтью застрял в третьей комнате. И я, конечно, не могу удержаться от того, чтобы наслаждаться этой мыслью, пока через специальные мониторы наблюдаю за их прохождением квеста. Так не участвующие следили и за нами. Но ещё приятнее наблюдать, как Питерс, с лицом, полным недовольства и напряжения, выходит из метательной комнаты, понимая, что не смог выиграть. Всё это ощущение — выигрыша, превосходства — придаёт мне какое-то второе дыхание. Как-то легче дышится. — Что она тебе сказала, Найт? — вдруг рядом оказывается тренер. Нахожу его взгляд на себе, и сразу на автомате хочется отстраниться. Его вопросы не совсем касаются меня. Он, наверное, думает, что может заставить меня раскрыться, но что-то мне подсказывает, что я не собираюсь позволять ему этого. — В каком смысле? — спрашиваю, скрещивая руки на груди. Слишком много лишних вопросов, Тренер. Он кивает в сторону квестов, где Планета несколько минут назад заставила меня работать и начать слаженную работу с командой, когда её голос прозвучал неожиданно чётко и убедительно. — В первом зале, — кивает он, — когда у вас началась слаженная работа. Что она тебе сказала? Что она мне сказала? Какая разница, чёрт возьми? Суть не в словах. Суть в том, что она была рядом. И её присутствие... оно как-то успокаивало. Она делала всё так уверенно, что было трудно не последовать её примеру. Всё остальное — просто шум. — Хотите записаться к ней на сплочение команды? — хмыкаю я, чтобы скрыть раздражение, которое внезапно вспыхивает внутри. Зальцман не замечает моего намека. Или просто игнорирует. — Просто хочу знать, что именно она тебе сказала, что ты выдаёшь тот результат, о котором я прошу тебя третий год, — говорит он, не отпуская меня. — Ты молодец, — говорит он, хлопнув меня по спине. — Она хорошо на тебя влияет. Не облажайся. Не облажайся. Если бы он только знал... Я в любом случае сделаю это. И если даже не сделаю, она уйдёт, как только допишет свою книгу. И это не имеет значения. Но вот эта мысль... она как-то напрягает, потому что я уже привык к ней. Мысль, что она будет рядом, что она всегда будет рядом, как будто всегда будет держать меня в напряжении. Я стараюсь переключиться. Думаю о Тео, о Зальцмане, о своём желании выпить. О недовольном лице Мэтью, когда его команда наконец выходит со своего квеста. — Кто-то явно не смог попасть в цель, — провоцирует его Тео, не скрывая злорадства, как только его глаза встречаются с моими. Мэт — этот самодовольный идиот — явно начинает раздражаться. Его команда заявляет, что именно он промахнулся, и это делает моё настроение ещё лучше. Я не могу не насладиться этим моментом. А потом, конечно, Тео с удовольствием пересказывает то, как Планета вытащила свой кинжал и метнула его в цель. Я не могу не улыбнуться, зная, что она сделала это не просто так, а с полной уверенностью, что сделает точный выстрел. Но всё это — только фон для меня. Потому что в центре моего внимания — она. Планета. Я пытаюсь отвлечься, но это как-то не работает. Всё, что я могу думать, это о том, как чертовски привлекательна она сегодня в моём подарке. Это платье на ней... идеальное. Она просто затмевает всех своим присутствием. С каждым взглядом, каждым движением она становится центром внимания. Все восхищаются ею. Но среди этого внимания она не забывает обо мне. Планета спрашивает моё мнение. Втягивает меня в разговор. Смеётся над моими шутками. Я отвечаю ей, и эта химия между нами остаётся. И, как бы я ни пытался игнорировать её, как бы ни пытался убежать от этого ощущения — я не могу. Она — не просто красавица. Она опасна. Слишком умная, слишком колкая, слишком уверенная в себе. Но именно этим она и привлекает меня. И я боюсь, что смогу подпустить её слишком близко. Потому что это то, чего я не хочу. Чёрт, я знаю, что это закончится плохо. И я позволяю себе это. Всего на один вечер. Всего на один танец. Потому что, черт возьми, мы здесь, чтобы притворяться парой, и какой смысл в этой игре, если не играть в нее до конца? Я выжидаю до второго медляка. До момента, когда все уже достаточно расслаблены, а огни в зале приглушены настолько, что воздух кажется мягче. Музыка — не самая выдающаяся, но ритм правильный. Достаточно медленный, чтобы это не выглядело случайностью. Я встаю из-за стола и нахожу ее в толпе. Она уже собирается вернуться на место, когда я перехватываю ее, притягивая ближе. Позволяю буквально врезаться в меня. Она вздрагивает, поднимает взгляд, и в тусклом свете я вижу, как ее губы приоткрываются от удивления. — Один танец, Планета, — говорю слишком серьезно. Я не прошу. Я почти настаиваю. Она замирает, изучает меня слишком долго, и я почти чувствую, как ее мозг пытается решить, стоит ли ей просто отмахнуться и уйти. — Если не боишься, что я затопчу тебе ноги, — хмыкает она, чуть расслабляясь, но вместо того, чтобы держать меня на расстоянии, скользит ладонями вверх по моей груди. Я ощущаю каждое движение. Как ее пальцы цепляют ткань. Как они проскальзывают выше, к плечам. Как мои собственные мышцы напрягаются от этого едва ощутимого прикосновения. Горячо. Слишком горячо для чертового медленного танца на каком-то корпоративном ужине. — Не боюсь, — отвечаю, начиная медленно раскачиваться из стороны в сторону. Между нами становится тише. Но не легче. Нарастающее напряжение чувствуется физически. Оно висит в воздухе, в том, как она не поднимает на меня глаз, в том, как мои ладони чуть сильнее сжимают ее талию, в том, как музыка слишком плавно перетекает из одной ноты в другую, заглушая шум голосов вокруг. Я должен что-то сказать. Любую дурацкую фразу. Разрядить это чертово давящее молчание. Но в голову не приходит ни единой мысли, пока я не замечаю Тео. — Кстати, — бросаю я сразу же. — Ты завтра свободна, Планета? Она дергается, будто я выдернул ее из какого-то транса. — Собиралась немного поработать, — пожимает плечами. — Но в целом да, ничего серьезного. — У Тео завтра день рождения. Я говорю тише, потому что не вижу смысла обсуждать это громче. Она кивает, все еще не смотря на меня. — Он пригласил меня. — Хочешь пойти? — Я собиралась, если... — Нет, Планета, — хмыкаю я. — Хотеть и собираться — это разное. Она поджимает губы, и мне почти нравится, как она делает это. Как борется с раздражением. Как соперничает со мной даже в такой мелочи. — Тогда я хочу, — соглашается она. Я чувствую, как ее пальцы что-то перебирают на моем воротнике. Тонкие движения, слишком осторожные, слишком естественные. Как будто мы не впервые так стоим. — Тогда мы пойдем, — киваю я. — Только я не уверена насчет подарка, — говорит она, все еще изучая мой воротник так, будто там написаны ответы на все вопросы. — Маршалл сказал, что ничего не нужно, но это как-то странно. — У меня есть подарок, — хмыкаю я. — Подарим от нас двоих. Она кивает, но в следующую секунду напрягается. — Хорошо, — отвечает, но тут же добавляет: — Скажи потом, сколько я должна за свою часть, и я... — Ты не будешь за него платить. Я неожиданно хмурюсь, и она наконец поднимает на меня взгляд. Скользит глазами по моему лицу, будто пытаясь разобрать, серьезен ли я. — Это еще почему? Она тоже хмурится. Не расслаблена ни на секунду. — Потому что в этом нет необходимости. — Но я хочу заплатить. Ее голос становится резче. Она не унимается. И я знаю, что если сейчас сказать что-то не то, это разожжет в ней этот чертов упрямый огонь. — В следующий раз сама оплатишь моей картой, — бросаю я насмешливо, но реакции нет. Она не улыбается. Она не фыркает. Она все еще напряжена. — По-твоему, я не в состоянии сделать это сама? — Твою мать, Планета, — я почти злюсь. Не потому, что мне не нравится разговор. А потому, что это уже не в первый раз. — По-твоему, я не в состоянии сделать это сам? Ты не будешь ни за что платить. — Это еще почему? Я стискиваю зубы. — Потому что моя девушка ни за что сама платить не будет. Ее глаза вспыхивают. — Твоя фальшивая девушка, — шепчет она яростно. И мне не нравится, как это звучит. Не потому что я хочу чего-то другого. А потому что сама идея того, что все это возможно, кажется ей настолько абсурдной, что она даже упоминает об этом вслух. — Мне плевать, Планета, — я злюсь сильнее. Потому что она делает проблему из того, что даже не должно обсуждаться. — Будь ты хоть Папой Римским, ты не будешь ни за что платить, пока все это имеет значение. — Оо, правда? — ее раздражение вспыхивает мгновенно. Она наклоняется ближе, губы сжаты в узкую линию. — Я как раз собиралась купить новую машину. Ну, знаешь, чтобы твоя девушка не ездила на развалюхе. Может быть, на 14 февраля это будет моим подарком? Она издевается. Прикидывается дурочкой. И это почти мило, но раздражение на нее сильнее. — Если ты так хочешь... — Нет. - она отступает, в глазах ярость, смешанная с чем-то еще, чего я не успеваю понять. — Не нужно выставлять меня беспомощной. И не нужно обращаться со мной так, как будто я нуждаюсь в твоей чертовой милостыне. А потом просто уходит. Оставляя меня посреди зала, когда я понятия не имею, что только что произошло. И почему тема денег, который раз, так сильно ее выводит из себя. «Принадлежишь ли ты кому-то? По собственному желанию или потому что другой человек когда-то решил за тебя? По заявлению, сказанному вслух, или безмолвно, одним только взглядом, который ты принял как истину? Каково это — быть чьим-то? Не просто находиться рядом, не просто пересекаться в нужных точках, но осознавать, что в тебе есть что-то, что уже не принадлежит исключительно тебе. Это не бремя, не кандалы, не навязанная обязанность. Это не то, что отбирают силой. Это то, что ты отдаешь сам. Потому что хочешь. Потому что иначе невозможно. Но ведь можно уйти. Можно сказать «нет». Можно стереть все границы, стереть прикосновения, стереть голос другого человека из своей памяти, разрезать невидимую нить, которая связывает вас. Можно, да. Но ты не хочешь. Потому что ты знаешь — ты чей-то. Ты знаешь это с той же уверенностью, с какой знаешь себя. Другой человек обладает той же властью над тобой, что и ты сам. Ты не потерян, не сломан, не зависим. Это твой выбор, сделанный без слов, без требований, без условий. Но принадлежит ли тебе тот, кому ты принадлежишь? Или ты просто идешь за этим знанием, даже не задаваясь вопросом, взаимно ли это?»