Первый период

Первое ноября Резкий удар о что-то железное пробивает тишину и заставляет меня дернуться. Все мышцы мгновенно напрягаются, как будто я не спал, а только что пережил авиакатастрофу. Голова тяжелая, тело затекло до невозможности — черт, я же даже не так долго спал. Веки кажутся свинцовыми, а плечи затекли так, будто я всю ночь ворочался в каком-то чертовом углу, а не на кровати большого размера. И, к моему удивлению, мне жарко. Чертовски жарко. Я прищуриваюсь, поворачиваясь через плечо, и первое, что попадается в поле зрения — темно-серый плед, которым меня кто-то накрыл. Какого хрена? Я моргаю, пытаясь осознать, что за благотворительный акт произошел в мое отсутствие, и только потом додумываюсь посмотреть дальше. В сторону Планеты. Но ее там нет. Место рядом пустое. Подушка едва примята, одеяло все еще аккуратно заправлено. Не то чтобы я знал, как она спит, но явно не так, будто испарилась посреди ночи. За окном еще не совсем темно, но не особо светло—тот серый, мутный предзакатный момент, когда кажется, что вот-вот стемнеет, но пройдет еще минут двадцать. Единственный источник света в комнате — лампа на ее прикроватной тумбе, и я моргаю, пытаясь хоть примерно сообразить, какой сейчас год. Почему, черт возьми, дневной сон всегда так выматывает? Это все из-за загородного воздуха. Эти чертовы леса, этот кислород — точно какая-то магия. Где-то снова раздается тот же звук — глухой удар, а за ним почти сразу гром. Отлично. Синоптики хоть раз в жизни не соврали. Я лениво тянусь, разминая плечи, и прислушиваюсь. Кажется, снизу раздается смех Тео — громкий, отчетливый, тот самый, который можно узнать из тысячи. Похоже, они вернулись. Значит, и Планета с ними. Я медленно встаю, на секунду замерев от неприятного ощущения, когда кровь возвращается в онемевшие конечности, и зевнув, направляюсь к окну. Дождь вот-вот начнется. Я веду взглядом по двору и тут же замечаю причину шума — с дерева, стоящего рядом с домом, что-то слетело на крышу пристройки. Идеально. В этом месте сейчас только урагана не хватало. Я вздыхаю, запускаю пальцы в волосы и, почесав затылок, наконец решаю спуститься вниз. Когда я вхожу в кухню-гостиную, там уже собрались все оставшиеся: Тео, Винс, Харпер, Дерек с Анной, Тренер Зальцман и Гарри. Они сидят за кухонным островом с кружками, болтают, смеются, а в воздухе пахнет чем-то сладким — может, чаем или чем-то еще, чем они там пытаются согреться после прогулки. Винс замечает меня первым и ухмыляется: — Смотрите-ка, кто проснулся. Я щурюсь, морщась от света. Черт возьми, в помещении всего пара лампочек, но после сна кажется, что меня ослепляют прожектора. — Где Планета? — спрашиваю я, потерев лицо ладонью. За окном снова вспыхивает молния, и через панорамные окна на секунду становится почти светло, как днем. Через толстое стекло слышно, как воет ветер, как сгибаются деревья — кажется, на улице действительно начинается сущий ад. — Была где-то здесь, — отвечает Харпер, тут же нахмурившись. Она оглядывается, явно тоже понимая, что что-то не так. — Мы вернулись минут десять назад. Она налила нам чай и пошла отнести тебе плед. Я едва заметно напрягаюсь. Ну, может, она просто вышла. В уборную, например. Но когда я спускался, дверь в нашу ванную была открыта. Я медленно обвожу взглядом помещение и, не найдя ее, направляюсь в столовую. Дверь туда приоткрыта, но внутри никого. — Планета? — зову я, не повышая голоса. Молча всматриваюсь в темный угол, где стоит шкаф, потом оглядываю стулья, стол. Пусто. Я выпрямляюсь и снова прислушиваюсь. Где она, черт возьми? Я не тороплюсь паниковать. Вообще-то, она не ребенок. Может, вышла в коридор, в другую ванную на втором этаже. Может, решила взять что-то в прихожей. Но пока я медленно прохожу мимо гостиной и заглядываю за угол, где никто не светит телефоном и не смеется в ответ на ее сарказм, где она обычно маячит в поле зрения, меня настигает странное ощущение. Что что-то не так. Я чувствую это раньше, чем осознаю. Какой-то хищный холод царапает позвоночник, сжимает затылок ледяными пальцами. В груди, где-то под ребрами, растет неуютное ощущение, будто я что-то пропустил, не заметил, но это что-то уже произошло. Она должна быть здесь. В доме. Но ее нет. Я выхожу в центр кухни, и только сейчас понимаю, насколько плоско и приглушенно звучат голоса друзей. Они смеются, что-то обсуждают, стучат кружками по столу, а меня накрывает ощущение, будто я слышу их через толстое стекло. Слишком далеко. Слишком неважно. Меня не должно так колотить. Но меня колотит. — Планета! Голос срывается из горла, будто меня кто-то ударил в солнечное сплетение. Разговоры сразу обрываются. Повисает напряженная тишина, сквозь которую я слышу только гулкий порыв ветра. Никакого ответа. Я моргаю. Чувствую, как внутри что-то скручивается в тугую пружину. — Твою мать, Планета... — Я выдыхаю эти слова, и они на вкус, как ржавчина. Я резко разворачиваюсь и ухожу в темные коридоры. Сердце стучит громче, чем мои шаги. Я открываю одну дверь — пусто. Вторую — тоже ничего. Ванная. Гостевая. Там темно, там тихо. Лампочка в коридоре дрожит желтым светом, и он раздражает меня еще сильнее. Когда я захожу к нам в спальню, Винс уже там, смотрит в экран телефона. — Не берет, — бросает он коротко, даже не поднимая глаз. Мне нужно дышать ровнее. Но я не дышу. Я снова иду вниз. Перепрыгиваю через две ступеньки, распахиваю дверь в кладовку, заглядываю за диван в гостиной, цепляюсь взглядом за каждую тень, за каждый темный угол. Пусто. И когда я прохожу через прихожую, то, чего я старался избегать, вдруг само бросается в глаза. Крючки для одежды. Ее жилетка. Точнее, ее отсутствие. Я замираю. Горло сжимает спазмом. На секунду все звуки будто смазываются, уходят в фон. Я чувствую только собственное дыхание. Оно неровное, рваное. И тут же в грудную клетку врезается ледяное осознание. Она ушла. На улицу. В этот чертов шторм. — Блять, — шепчу я и разворачиваюсь так резко, что ударяюсь плечом о дверной косяк. Рывком открываю входную дверь и делаю шаг вперед, но тут же понимаю, какая это была ошибка. В лицо мне сразу ударяет ледяной ветер—он настолько резкий, что на миг я теряю равновесие. Воздух пропитан влагой, он буквально режет кожу, пробираясь сквозь футболку, липнет к телу, будто пытается впиться внутрь. Я зажмуриваюсь, щурясь в темноту. — ПЛАНЕТА! Мой голос громкий, но его тут же разрывает шквальный ветер. Черт. Черт. Черт. Я вглядываюсь в темноту, пробегаю взглядом вдоль веранды, вдоль дороги, вдоль темной стены леса. Ее нигде нет. Грудь сдавливает что-то холодное, неприятное, и чем дольше я смотрю в пустоту перед собой, тем сильнее оно разрастается, превращаясь в паническое давление. Я сжимаю зубы, сжимаю кулаки. Мне нужно ее найти. Ветер усиливается. Я еще раз щурюсь, и в этот момент... Я вижу. Вдалеке, на поле, на фоне черной линии леса... Она. Темно-бордовые волосы, взметнувшиеся вверх, будто сам ветер играет ими. Она стоит рядом с белоснежным конем. Маленькая. Худенькая. Одинокая. Черт. У меня перехватывает дыхание. Животный страх полосует грудь, сжимает все внутри, но прежде чем мозг успевает додумать, я уже бегу. Ноги скользят по мокрой земле, грудь сдавливает напряжение, сердце колотится так, что стучит в ушах. Ветки деревьев хлещут по рукам, по лицу, я спотыкаюсь, но не останавливаюсь. Я вижу, как она тянет коня, изо всех сил пытаясь дотащить его до конюшни. Она почти не идет — ветер буквально сносит ее назад. Я бегу быстрее. Я чувствую, как внутри меня разрывается что-то похожее на резкую боль. Я знаю, что она никогда не отступает. Даже тогда, когда должна. Даже тогда, когда она на грани того, чтобы сломаться под этой чертовой стихией. Но я не позволю ей. Я добегу. Я вытащу ее оттуда, даже если мне придется тащить ее на себе. Я только ускоряюсь. Когда я выхожу из леса, меня буквально вышвыривает в открытое пространство, где ураган набирает полную мощь. Ветер бьёт в лицо, хлёстко, невыносимо, так, что я вынужден прикрыться рукой, щурясь, чтобы разглядеть хоть что-то впереди. Воздух пронизывает до костей, впивается в кожу ледяными иглами, словно природа решила, что я недостаточно страдаю. Дождь сбивается в колючие потоки, хлещет с такой силой, что одежда мгновенно промокает, тяжело липнет к телу. Земля под ногами — грязное месиво, ноги скользят, но я не останавливаюсь. Я вижу её. Тонкую, едва различимую в темноте, стоящую посреди урагана, с зажатыми в руках поводьями. — Планета! — я ору изо всех сил, но ветер тут же выхватывает мой голос, разрывает его и утаскивает прочь. Глухо. Безнадёжно. Она не слышит меня. Я сжимаю челюсти, и холодный, злой страх толкает меня вперёд. Ветер словно нарочно сопротивляется, толкает назад, мешает двигаться, а я продираюсь сквозь него, чувствуя, как капли дождя болезненно стекают по лицу. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем я добираюсь до неё и резко хватаю за талию, разворачивая к себе. — Какого черта, Планета?! — мой голос срывается на крик. Она вздрагивает, испуганно распахивая глаза. — Мне надо увести его! — выкрикивает она, сжимая поводья ещё крепче и кивая на лошадь. — Ты ненормальная, — рычу я, вцепляясь в её запястье и дёргая в сторону дома. Но она не сдвигается ни на сантиметр. Ветер рвёт её волосы, дождь пропитывает лёгкую жилетку, а она стоит, будто вкопанная, мёртвой хваткой вцепившись в поводья. — Я не оставлю его здесь! Он может пострадать! — Как и мы, Планета! — в моём голосе только злость. Ещё один порыв ветра сбивает её с ног, и она судорожно хватается за мою футболку, чтобы удержаться. — Джордан! — она вскидывает на меня яростный взгляд, дёргаясь назад. — Я не прощу ни себя, ни тебя, если мы не вернём его в конюшню! Я дышу тяжело, яростно, сквозь ледяной воздух. Она смотрит прямо на меня, её глаза — пылающие, решительные, несмотря на бушующий вокруг хаос. Гроза ревёт, словно сорвавшийся с цепи зверь, хлещет ветвями, ломает деревья, сотрясает землю раскатами грома. Планета — крошечная, физически хрупкая — стоит передо мной, сжимая поводья так, словно это её последний шанс удержать равновесие в этом чёртовом шторме. — Чёртова упрямица, — выдыхаю я сквозь зубы. Я рывком оттаскиваю её в сторону и перехватываю поводья. Лошадь резко дёргается, фыркает, мотает головой, и я напрягаюсь до хруста в костях. Чёртов конь. Чёртов ураган. — Давай, ублюдок, двигайся, — бормочу я, глядя в тёмные глаза животного. Оно топчется на месте, тяжело дышит, и на секунду мне кажется, что он вот-вот взбесится. Сердце стучит где-то в горле, пальцы сжимаются до боли. Я ненавижу этих существ. Громадных, непредсказуемых, опасных. Но я толкаю его вперёд. Планета с силой вцепляется в меня, пока я веду лошадь к конюшне, её пальцы дрожат, как и мои собственные руки. Когда мы, наконец, достигаем загона, я рывком затаскиваю туда коня, и Планета тут же захлопывает задвижку. Тишина. Вернее, насколько это возможно. Снаружи продолжает реветь ураган, дождь барабанит по крыше, но здесь, в конюшне, воздух кажется почти неподвижным. Я перевожу дыхание, чувствуя, как с каждой каплей воды с меня стекает напряжение. И тут я осознаю, что Планета всё ещё держится за меня. Её рука сжимает мокрую ткань моей футболки, дыхание сбито, а на лице до сих пор отражается смесь ужаса и облегчения. Я смотрю на неё. И несмотря на то, что я до сих пор чувствую ярость, раздражение, отголоски страха, единственная мысль, которая застревает у меня в голове: эта женщина сведёт меня с ума. — Какого черта, Планета?! — я выдыхаю с силой, позволяя ей отстраниться. Она тут же разворачивается к коню, поглаживает его по боку, а затем уверенно ведёт в стойло, словно только что не рисковала жизнью ради него. Я смотрю вокруг и понимаю, что здесь, в этой грёбаной конюшне, едва ли безопаснее, чем снаружи, посреди разъярённого урагана. Ветхий, старый амбар стоит посреди пустого поля, словно забытая временем декорация. Дощатые стены трещат и прогибаются от напора ветра, тонкие балки, кажется, вот-вот затрещат пополам. Сквозь дыры в крыше пробиваются ледяные капли дождя, звонко ударяясь о грязный пол. В воздухе стоит запах мокрого сена, дерева и конского пота, но даже эти привычные запахи тонут в сырости и холоде. Порыв ветра снаружи ударяет с новой силой, конюшня содрогается, вдалеке что-то грохочет. — Его оставили там совсем одного, — голос Планеты дрожит, когда она захлопывает стойло и задвигает засов. — Я думала, что успею до ливня. Я резко вскидываю голову. — До ливня?! — мой голос взмывает вверх, гневно и резко. Я ставлю руки на бёдра, выпрямляясь. — До ливня, Планета?! Там чертов ураган! Она поджимает губы, но я вижу, как вспыхивает огонь в её глазах. — По-твоему, я должна была его бросить? — она отвечает тем же раздражённым тоном, с вызовом глядя на меня. Я ступаю ближе, чувствуя, как в груди расползается напряжение. — По-моему, ты должна была как минимум сказать кому-то о том, что собираешься сделать, — мой голос по-прежнему резкий, твёрдый. Я приближаюсь ещё на шаг, не снижая напора. — А как максимум позвать кого-то из местных сотрудников делать их чертову работу. — Я думала, что успею, — защищается она, но теперь в её голосе меньше уверенности. — Но ты не успела, — мои слова звучат почти как приговор. Между нами остаётся едва ли пара сантиметров. Она молчит. Просто смотрит на меня. Глаза блестят, в уголке рта дрожит напряжённая жилка, а дыхание всё ещё сбито. — И знаешь что? — её голос звучит тихо, почти как шёпот. — Я бы сделала это снова. Чертова Планета. Злость накатывает на меня резко, обжигающе. Она ничего не понимает? Совсем? Как будто не осознаёт, что могла пострадать. Что могла замёрзнуть, упасть, получить удар копытом, чёрт возьми. Как будто её жизнь для неё ничего не значит. Я делаю резкий шаг назад, сжав кулаки. Мне нужно взять себя в руки. Провожу рукой по мокрым волосам, пытаясь не взорваться. Вдыхаю. Выдыхаю. Но чёртова злость только разрастается внутри, горячая, неуправляемая. Я стискиваю зубы, заставляя себя успокоиться. — Хорошо, — тяжело и медленно выдыхаю я, снова приближаясь к ней. Она по-прежнему смотрит на меня — напряжённая, упрямая, как будто в любую секунду снова готова броситься в шторм ради этой чёртовой лошади. — Сейчас твой чертов конь в безопасности? — мой голос звучит низко, обессиленно. Господь. Неужели я правда говорю вслух этот бред? — Насколько может быть безопасным это место... — она дёргает плечами, и я только сейчас замечаю, что она мелко дрожит от холода. Проклятье. — Отлично, — я резко хватаю её за руку и тащу к выходу. — Значит, мы убираемся отсюда на хрен. На этот раз она не сопротивляется. Но я чувствую, насколько она напряжена. Едва я приоткрываю ворота, резкий порыв ветра врывается внутрь, обжигая нас ледяными каплями. Гроза ревёт, молния вспыхивает так близко, что на мгновение всё освещается мертвенно-белым светом. Планета вздрагивает и, почти машинально, жмётся ко мне. — Мы пройдём по прямой! — мне приходится перекрикивать ветер. Я указываю в сторону леса. — Через него быстрее, чем по тропе! Она кивает, но я чувствую, как её пальцы сильнее сжимаются на моей руке. И мы делаем чертов шаг вглубь шторма. Она идет слишком медленно. Слишком неуверенно. Будто каждый шаг дается ей с колоссальным трудом, будто ноги предательски не слушаются, а холодный ветер тянет назад, сковывает движения, проникает под одежду ледяными иглами. Я чувствую, как ее пальцы сжимаются в кулак на моей футболке, как она цепляется за меня, и эта слабая, едва уловимая дрожь передается мне, заставляя мышцы напрячься еще сильнее. Я притягиваю ее ближе, и она, будто теряя последние силы, утыкается носом мне в шею. Ее дыхание горячее, оно разительно контрастирует с пронизывающим холодом, от которого немеют щеки и уши. Каждый ее выдох — короткий, сбивчивый, будто она не может полностью заполнить легкие, будто этот ледяной ураган вытягивает из нее весь воздух. Но мне сейчас нельзя об этом думать. Нельзя думать о том, как ее тело прижимается к моему, как ее теплые ладони скользят вверх по моей спине, как это чертовски неправильно, и в то же время... Я должен просто вывести нас отсюда. Ветер набирает силу, завывает так, что его гул заполняет все вокруг, становится единственным звуком, забивающим уши. Глаза щиплет от ледяных капель дождя, и я щурюсь, но продолжаю двигаться вперед, протаскивая нас через поле. Высохшая трава ломается под ногами, земля под ней уже не просто мокрая — она становится грязью, скользкой, предательской. Планета спотыкается. Я успеваю среагировать, ловлю ее, сжимаю пальцы на ее талии, подхватываю прежде, чем она рухнет в эту холодную кашу из воды и земли. Она напрягается, вскидывает голову, и на мгновение наши взгляды встречаются. Ее глаза блестят от влаги, от дождя, но я все равно замечаю в них что-то другое. Страх? Нет. Не страх. Скорее... упрямство. Желание справиться, дойти, но ее тело предает ее, ослабев под натиском стихии. — Держись за меня, — рычу я, не слыша собственного голоса. Она и так держится. И я снова тащу ее вперед, заставляя нас обоих двигаться быстрее, пока ветер не разорвал нас к чертовой матери. Мы подходим к лесу. Узкая полоска деревьев, которая раньше казалась обычным укрытием от солнца, а теперь выглядит как темный, пугающий коридор. Ветки низко нависают, качаются, шумят, а я, не сбавляя шага, веду нас вглубь. Здесь немного тише, но это не облегчение, а скорее затишье перед бурей. Лес пахнет влажной землей, гнилыми листьями и чем-то еще — возможно, страхом. Или это просто мои нервы. Планета цепляется за меня еще крепче. Я чувствую, как она тяжело дышит, как ее ноги то и дело натыкаются на выступающие корни, но я не даю ей упасть. Держу ее так, будто от этого зависит все. Пару раз мне приходится останавливаться, помогая ей преодолеть поваленные деревья. Еще немного. Еще несколько шагов по размокшей земле, которая прилипает к ботинкам, делая их тяжелее. И вот наконец между деревьями показывается дом. Темный силуэт на фоне серого неба. Я загоняю нас на веранду, и только здесь позволяю себе выдохнуть. Ветер все еще рвет воздух, качает деревья, гудит за спиной, но здесь, под навесом, он уже не такой беспощадный. Здесь хотя бы можно дышать. Планета не отпускает меня. Ее пальцы все еще впиваются в мою футболку, и я чувствую, как она дрожит. Не от холода. От чего-то большего. Я смотрю на нее. Она слишком бледная. Слишком взволнованная. Может, я должен что-то сказать? Успокоить ее? Но мне не хватает дыхания. Я просто открываю дверь и затаскиваю нас внутрь. Потому что нам нужно тепло. Потому что мне нужно знать, что с ней все в порядке. Потому что я не могу смотреть, как она вот так дрожит. В доме сразу становится не просто тепло — обжигающе жарко. Контраст настолько резкий, что меня даже немного шатает. Воздух сухой, плотный, пахнет древесиной, камином и чем-то пряным. Я моргаю, пытаясь смахнуть капли дождя, застрявшие в ресницах, и только потом осознаю, что что-то ложится мне на спину. Мягкое. Тяжелое. Плед. Он чуть сыроватый от того, что кто-то только что притащил его из другой комнаты, но все равно дает какое-то первобытное ощущение безопасности, и черт возьми, это приятно. Вокруг начинается суета. Харпер бросается ко мне, но не за тем, чтобы меня согреть — она тянется к Планете, буквально пытается отнять ее у меня. Я инстинктивно напрягаюсь. Не хочу отпускать ее. Хочу еще хоть пару секунд чувствовать, как она жмется ко мне, как ее дыхание касается моей кожи, как ее пальцы цепляются за мою футболку. Хочу убедиться, что с этой ненормальной все в порядке, что она не замерзла до потери чувствительности, что ее дрожь — просто реакция на холод, а не что-то худшее. Но она сама отстраняется. Позволяет Харпер закутать себя в плед, а потом исчезает в ее объятиях, и это... раздражает. Абсолютно нелепо, но раздражает. Не потому что я хочу держать ее вечно, а потому что я... к черту, я сам не понимаю, почему. Винс хлопает меня по плечу, сжимает его через ткань пледа, а потом начинает энергично растирать мне спину, будто я кусок льда, который он пытается растопить трением. Честно? Это помогает. Я даже не сразу осознаю, насколько мое тело замерзло, насколько сведены мышцы, пока он буквально не заставляет кровь снова циркулировать нормально. Тео тем временем разворошил камин так, будто от него зависит наша жизнь. Громкий треск поленьев, яркие всполохи света, и вот, кажется, все вокруг нас понемногу начинает оживать. Нас ведут вверх по лестнице. Когда мы проходим мимо тренера Зальцмана, он едва заметно кивает мне. Как будто... одобряет. Как будто благодарит. К черту его. Как будто я сделал это ради него. Как будто это было частью спектакля, частью этой абсурдной игры в «счастливую парочку». Ни хрена подобного. Я сделал это ради нее. Ради себя, черт возьми. Я не мог позволить ей пострадать, потому что это я втянул ее в этот фарс. Это из-за меня она здесь. Из-за нашей сделки, которая, если разобраться, с самого начала была неравной. Она просто хотела что-то для себя, а я воспользовался этим. Планета скрывается в нашей ванной. Винс загоняет меня в душ в их с Харпер комнате, и я не спорю. Хотя, возможно, стоило бы. — Спасибо, — бросает он мне, прежде чем выйти, и я едва сдерживаюсь, чтобы не вмазать своему лучшему другу. Спасибо? За что, к черту, спасибо? Как будто я геройствовал. Как будто это был выбор, а не необходимость. Горячая вода бьет по моему ледяному телу, и сначала это просто пытка. Я стискиваю зубы, сдерживая стон от шока — кожа горит, как будто меня обливают чертовой лавой. Но это просто вопрос времени. Скоро тело согреется. Я опираюсь руками о стену, склоняю голову и пялюсь в пол, позволяя воде стекать с волос, струиться по плечам, по спине, смывая холод, усталость, но не мысли. Я выгляжу как урод в глазах других? Наверняка. Меня не заботит Планета. Она красивая. Сексуальная. Очевидно. Но она невыносимая. Раздражающая до чертиков. Она сумасшедшая, раз решила бросить все и в самую бурю побежать спасать чертова коня. Мне все равно на нее. Абсолютно. Но она могла пострадать. И это... это меня бесит. Потому что если бы с ней что-то случилось, это была бы моя вина. Она здесь из-за меня. Из-за моего вранья. Я знаю ее всего месяц. И за этот месяц она успела так задрать мне нервы, что я не понимаю, почему до сих пор не свихнулся. Она словно эмоциональные качели. Сначала бесит, потом... черт знает что. Она заполняет собой пространство вокруг. Но я все еще не знаю ее. Она говорит много, делится какими-то случайными моментами из жизни, искренне смеется, но никогда не раскрывается. Никогда не показывает, что у нее внутри. А остальные... остальные думают, что мне нужно их одобрение. Как будто я должен получить чье-то благословение на то, чтобы спасти ее. Как будто если бы это был кто-то другой, я бы просто остался в доме. Наверное, так бы и было. Но это была Планета. А значит, я не мог поступить иначе. Не из-за чертовой сделки. Не из-за псевдо-ответственности, которой я никогда не отличался. Не из-за какого-то там чувства долга, которого у меня по определению быть не может... Я просто считал это нужным. Не правильным, не благородным, не чем-то, что заслуживало бы одобрительных взглядов или кивков. Просто нужным. Последнее время нам было весело вместе. Совсем не так, как бывает с друзьями или знакомыми, но достаточно безопасно, чтобы не задумываться об этом лишний раз. Мы все еще цеплялись друг за друга в разговорах, все еще обменивались колкими замечаниями, но под этим будто бы появилось что-то другое. Что-то легкое, почти невесомое. Допустимое. Мы веселились, когда она демонстративно схватила сразу два наших общих напитка и, глядя мне прямо в глаза, сделала глоток из каждого, прежде чем протянуть один мне. Как будто бросала вызов, ожидая, что я отреагирую, скажу что-то язвительное, заберу у нее стакан. Но я не сделал ничего из этого, просто ухмыльнулся и позволил ей править этим моментом. Веселились, когда я предложил ей прокатиться на моей машине, и она сразу же будто бы ожила. Так уверенно, так сосредоточенно держась за руль, так легко переключая передачи, что в какой-то момент я поймал себя на том, что смотрю на нее дольше, чем на дорогу. Веселились, когда она со смехом нажимала на газ, наслаждаясь каждой секундой скорости, а я притворялся, что не впечатлен, хотя, черт возьми, это было невозможно. Она вела так, как будто эта машина принадлежала ей, и от этого становилось не по себе. Веселились, когда орали во всю глотку попсовые песни, настолько громко, что я был почти уверен, что мой слух навсегда пострадал от этого. Когда в очередной раз дразнили друг друга, обмениваясь незначительными касаниями и подколами, а потом просто смеялись, будто все это действительно было неважно. Когда она, разумеется, выиграла в пейнтболе, подстрелив меня прямо в задницу, а потом стояла, ухмыляясь и гордо принимала мои овации. Когда мы остались наедине и, каким-то образом, начали обсуждать мокрые трусики ее вымышленной книжной героини, и это не казалось странным. Нам было весело. И это было нормально. Я много с кем веселился. С Винсем и Харпер, с Тео и Гарри, с сестрами, с командой. Она не была особенной. Но почему это так злило меня? Я не знаю, сколько прошло времени. Кипяток больше не обжигает, вода течет по телу, срываясь с кончиков волос, оставляя за собой тепло. Жар становится невыносимым, но я не двигаюсь. Просто стою, уставившись в плитку, позволяя воде смывать с меня усталость, раздражение, чертову слабость, которая подкрадывается каждый раз, когда я думаю о ней. Наверное, так чувствуют себя люди, умеющие отпускать. Те, кто не зацикливается на том, что их бесит, кто не тратит время на бессмысленные размышления, кто просто пропускает все это мимо, не придавая значения. Но это не про меня. Я мог бы стоять здесь вечно. Не потому что мне нравится душ. Просто потому что я не хочу выходить. Потому что там, за дверью, будет она. И мне снова придется убедиться, что с ней все в порядке. И мне снова захочется сказать что-то саркастичное, чтобы скрыть раздражение. И, возможно, я скажу что-то другое. И я этого не хочу. Но я выключаю воду. Стою несколько секунд, позволяя тишине накрыть меня, прежде чем машинально протягиваю руку к полотенцу. Вытираюсь быстро, накидываю сухую одежду, которую Винс оставил у двери. Не сушу волосы. Мне плевать. Я не собираюсь задерживаться здесь дольше необходимого. Я выхожу в коридор, и в этот момент за окном вспыхивает молния, освещая темное пространство на несколько мгновений. Я замираю. И, выдыхая, плетусь в соседнюю комнату. В нашу комнату. Туда, где она. В комнате все еще темно. Тусклый свет исходит только от лампы на прикроватной тумбочке со стороны Планеты, заливая теплым свечением узкий кусок кровати, но даже он кажется неуместным на фоне ночи, которую продолжают разрывать вспышки молний и глухие удары дождя в стекло. Вода в ванной уже не шумит. Дом замер. Весь мир будто бы сжался до этого маленького пространства, где единственный звук – это мое собственное дыхание и тихий шелест ветра за окном. Я вижу ее ноги. Голые, длинные, расслабленные, они лениво вытянуты поверх кровати. Остальная часть тела скрыта за стеной ванной, но мне не нужно видеть больше, чтобы представить, как она лежит, наверняка уставшая, разбитая, выжатая, как лимон, после всего, что произошло. Я занял левую сторону кровати. Специально. Даже после того, как она попросила ее для себя. Но если она спит в эту сторону, значит, ночью она была бы ближе ко мне. Не то, чтобы я этого хотел. Но если это могло ее позлить – почему бы и нет? Я делаю шаг назад, собираясь выйти полагая, что она спит, но едва успеваю коснуться дверной ручки, как раздается ее голос: — Джордан? Тихо. Неуверенно. Будто боится, что я не отвечу. Или что отвечу. Но я остаюсь в комнате и прикрываю за собой дверь. — Планета, — произношу я, проходя во внутрь. Она не спит. Она напряжена. Лежит поверх одеяла в белоснежном махровом халате, который явно больше ее минимум на два размера. Сквозь тусклый свет я вижу, как темно-бордовые, почти черные в этой темноте, волосы раскиданы по подушке, мокрые пряди спутались и прилипли к ткани. Она свернулась на своем месте, поджав локоть к лицу, и если бы не влажность ее волос и этот чертов халат, можно было бы подумать, что она так и не вставала с кровати с тех пор, как мы вернулись. Но самое странное — ее лицо. Оно чистое. Без единого слоя косметики. Слишком естественное. Румянец после горячей воды выдал веснушки, которые в обычное время не так бросаются в глаза, но сейчас их тысячи. Или мне так кажется. Они усыпали щеки, нос, скулы, будто кто-то намеренно раскидал их по ее коже, как сотни крошечных отметин, которые почему-то невозможно не разглядывать. Я не ложусь рядом. Потому что я чертовски устал. Но не физически. Эмоционально. Какого черта она вообще заставляет меня чувствовать себя так? Выносливость – один из главных плюсов профессионального хоккея. Но, оказывается, не когда дело касается ее. Оказавшись так близко, когда она выглядит вот так – слишком невинно, слишком... естественно – я рискую окончательно потерять контроль над своими мыслями. А этого я допустить не могу. Черт, не важно, в каком состоянии она. Я не могу этого допустить вообще. Поэтому вместо того, чтобы лечь, я подхожу к своей дорожной сумке и достаю пару носков, хотя они мне ни черта не нужны. И все же натягиваю их, лишь бы занять себя хоть чем-то. — Ты согрелся? Я почти не слышу ее голоса. Все еще безумно тихий. Неуверенный. Будто боится моего ответа. Будто боится меня. Что за бред? — Ты мне скажи, Планета, — и, черт побери, не злись, Найт. Она не виновата, что она такая. — Ты согрелась? — Угу, — она едва заметно двигается на кровати, но так и не смотрит на меня. Планета смотрит в окно. Практически без эмоций. Ее лицо — пустое, без единого выражения. И это раздражает меня больше, чем должно. — Хорошо, — я сажусь в кресло и натягиваю носки, чувствуя, как закипает внутри раздражение, — тогда, думаю, нам стоит все обсудить. Но она молчит. Ни слова. Минуту. Две. Тишина тянется слишком долго. Давит. Злит. Оставляет что-то неприятное внутри, будто комок, который не проглотить и не выплюнуть. — Поговори со мной, Планета, — прошу я, хотя на самом деле хочу сказать «Прекрати». Прекрати молчать. Прекрати делать вид, что все в порядке. Прекрати вести себя так, будто тебе все равно. Но все, что она делает – это продолжает молчать. — Хорошо, — раздражение внутри поднимается волной, тяжелой, обжигающей, и я резко встаю на ноги. — Не хочешь говорить — твое право. Я подхожу к своей стороне кровати и ложусь, не заботясь, как сильно она этого не хотела. Я больше не хочу думать. Не хочу чувствовать, черт возьми. Просто хочу закрыть глаза и забыть этот вечер. Но даже не успеваю прикрыть веки, как понимаю, что рука остается в опасной близости от нее. Я слышу ее дыхание. Ровное. Тихое. Она все еще смотрит в окно. Я все еще чувствую, как раздражение скручивает меня изнутри. — Тогда говорить буду я. Это должно сработать. По крайней мере, так делал мой отец. Он говорил, когда мама молчала. Говорил, когда сестры дулись на него. Я не знаю, как это срабатывало, но это всегда приносило свои плоды. И я надеюсь, что подобное случится и сейчас. Потому что если она скажет хоть что-то, если хоть как-то отреагирует, если перестанет сидеть в этом молчаливом вакууме, в котором, кажется, тонет весь чертов мир — тогда, возможно, я перестану чувствовать себя так, будто внутри меня что-то сжалось в тугой, чертовски неприятный узел. — Ты невероятная, Планета, — мой голос звучит ровно, даже слишком, но внутри все продолжает клокотать. Я смотрю в потолок, будто пытаюсь найти там ответы, как будто если подольше всматриваться, он подскажет мне, что сказать дальше. Это проще, чем смотреть на нее, чем видеть ее лицо, чем ощущать эту чертову тяжесть в груди. — Просто сумасшедшая. Я говорю это беззлобно, почти даже с легким оттенком усталости, но внутри все кипит, как перекипающий чайник, крышку которого уже невозможно удержать. — В один момент ты здесь, рядом, мы смеемся болтаем обо всем, все чертовски круто. Но стоит мне на секунду отвлечься, повернуться в другую сторону — и ты исчезаешь. Испаряешься, растворяешься в воздухе, просто пропадаешь, — я выдыхаю, глухо, тяжело, пытаясь выпустить хотя бы часть напряжения. — Как будто тебя никогда не было. Никто не знает, где ты, что с тобой, никто, черт возьми, не может тебя найти. Я замолкаю, осознавая, насколько яростно звучат мои слова, и сжимаю челюсти. Нужно взять себя в руки. Нужно проглотить ком злости, который медленно подступает к горлу, заполняя собой все внутри. Нужно не вываливать это на нее, не давать себе права на очередную вспышку. Я не имею права злиться. Я просто... слишком вымотан. — А потом, — продолжаю я, чувствуя, как в груди поднимается глухая усталость, — ты оказываешься в эпицентре гребаного урагана, посреди чертового поля. С блядским конем. Мои пальцы медленно сжимаются в кулак, но я этого даже не замечаю. Голос звучит ровно, почти отстраненно, но внутри все еще бушует шторм, не утихающий с того самого момента, как я увидел ее там, под проливным дождем, на грани стихии. Почему? Почему она ничего не сказала? Почему не предупредила? — Почему? — мой голос звучит тише, но в нем больше напряжения, чем в любой моей фразе до этого. — Почему ты никому не сказала, Планета? Она молчит. Молчание виснет между нами, тяжелое, давящее, как грозовое небо перед бурей. Я чувствую, как челюсти снова сжимаются, как внутри все скручивается от невозможности получить ответ. — Почему ты не сказала мне? — мой голос звучит жестче, чем я ожидал, но я не могу его смягчить. — Черт, Планета, ты даже представить себе не можешь, как сильно я испугался, и... Я останавливаюсь. Матрас подо мной едва ощутимо содрогается. Я резко поворачиваю голову, думая, что она смеется, что ей, возможно, кажется все это глупой драмой. Я уже готов сорваться, выплеснуть раздражение, но, когда вижу ее, внутри что-то болезненно сжимается. Она не смеется. Она плачет. Тихо. Без единого всхлипа. Слезы медленно скатываются по ее щекам, но она упрямо стирает их рукавом халата, снова и снова, как будто может стереть сам факт их существования. Она прикусывает губу, прикрывает рот рукой, будто боится выдать себя каким-либо звуком, будто не хочет, чтобы кто-то видел ее такой. Черт. Я медленно поднимаюсь, переворачиваясь на бок, и кладу ладонь ей на лопатку. Не притягиваю ближе, не хочу заставлять ее чувствовать себя уязвимой. Но она должна знать, что не одна. — Хэй, Планета, — мой голос звучит мягче, чем я бы хотел, но сейчас мне плевать. — Почему ты плачешь? Она глубоко вдыхает, снова смахивая слезы, но они появляются быстрее, чем она успевает их стереть. Я ненавижу женские слезы. Они делают тебя беспомощным, ставят в тупик, заставляют чувствовать себя так, будто ты не способен исправить ситуацию. — Я не хотела никому портить вечер, — она все еще держится, но голос дрожит, выдавая ее. Я провожу рукой по ее спине, медленно, осторожно, чувствуя, как ее мышцы напряжены, как она все еще пытается взять себя в руки, даже сейчас. — Я не хотела, чтобы кто-то переживал. Я сжимаю челюсти, проглатывая новый всплеск эмоций. — Твою мать, Планета... — я больше не злюсь, я просто чертовски боюсь за нее. Она не должна так думать. Она не должна решать за других, кому переживать, а кому нет. — Ты никому ничего не испортила. Не говори так. Она снова смахивает слезы, сжимает губы, будто пытается сдержать новую волну эмоций. — Мы... я просто испугался за тебя. Она медленно моргает, ее плечи все еще подрагивают, но дыхание начинает выравниваться. — Ты могла пострадать. Она снова глубоко вдыхает, на секунду задерживает дыхание, а затем тихо выдыхает, будто пытаясь избавиться от сдавливающего ощущения в груди. — Я не хотела, чтобы ты тащился туда, — едва слышно говорит она, — я не хотела, чтобы ты промок и замерз там. Теперь ты вообще можешь заболеть. Я хмыкаю, качая головой. — Планета, — я зову ее тише, но настойчивее. Она поднимает на меня взгляд. Заплаканные глаза, блестящие от слез, слишком открытые, слишком уязвимые. — Я не заболею, — я улыбаюсь уголком губ, будто пытаясь ее немного успокоить. — Я в порядке. Она моргает, изучает меня, будто пытается в это поверить. — Просто... — я перевожу дыхание, ощущая, как мои пальцы все еще лежат у нее на спине. — В следующий раз скажи мне. Она не отвечает, просто смотрит, но я продолжаю: — Какая бы чертовски нелепая идея ни пришла тебе в голову... просто скажи мне. Она моргает. — Разбуди меня. Достань из-под земли. Что бы это ни было, я сделаю это с тобой. Она задерживает дыхание. — Я могла сама... — Я знаю, Планета, — я перебиваю, не позволяя ей договорить. Я смотрю на нее пристально, слишком пристально. — Я знаю, что ты можешь сама. И это прекрасно. Мои пальцы медленно сжимаются у нее на спине. — Я, черт возьми, уважаю тебя за это. Она снова сглатывает. — Но это не значит, что ты должна делать все сама. Между нами висит тишина. — Особенно когда я рядом. Я вижу, как она смотрит на меня, как изучает, как что-то меняется в ее взгляде. — Ты обещаешь мне, Планета? Мой голос звучит тише, чем в начале разговора. Я не уверен, чего боюсь больше: того, что она ответит, или того, что не ответит вообще. — Обещаю, — голос Планеты тихий, почти шепот, но я слышу его четко, громче любого раската грома за окном. И только после этого выдыхаю, как будто с ее словами что-то внутри меня отпустило. Хорошо. Она заговорила. Она дала обещание. Это... это уже что-то. Но что теперь? Моя рука все еще остается у нее на спине, пальцы медленно сжимают ткань халата, поглаживают ее, словно по инерции, словно тело само решает, что делать, пока мозг безуспешно пытается найти ответ. После таких разговоров что делал папа? Как успокаивал? Если, конечно, не считать часть с поцелуями, потому что... я не могу поцеловать ее. Хочу. Но не могу. Вернее... к черту, не хочу. Хотя нет, к черту это тоже. Я хочу, но не должен. Она уязвима, она только что плакала, а я все еще пытаюсь справиться с бурей внутри себя. Это неправильно. Хорошо. Тогда что? Что я могу сделать, чтобы она почувствовала себя лучше? Что-то легкое, что-то простое, что-то, что сменит тему и не даст ей застрять в этих мыслях. — Давай я принесу тебе чай, — выпаливаю первое, что приходит в голову, и тут же добавляю, чтобы смягчить серьезность момента: — Потом можем немного пообниматься. Я вижу, как она прикусывает губу, но уже через секунду прыскает от смеха, ее плечи чуть подрагивают, а напряжение наконец уходит. Черт, как же приятно это видеть. — Ты еще не попросил об этом вежливо, — хмыкает она, стирая остатки слез тыльной стороной ладони. — Тогда у тебя есть выбор, — подхватываю я, все еще не убирая руку с ее спины. — Мы можем спуститься вниз. Тео наверняка уже ждет не дождется праздничного торта и свечек, — продолжаю я, подстраиваясь под ее настроение, — предлагая в десятый раз сыграть в Монополию. Она чуть хмурит брови, будто что-то обдумывает. На этот раз ее улыбка не такая уверенная, но уже не такая растерянная, как минуту назад. — Думаешь... — тихо начинает она, не отстраняясь, позволяя мне касаться ее плеча, — они не сердятся на меня? Я просто не хочу это обсуждать. Не хочу, чтобы это стало очередным моим шоу, о котором все будут вспоминать. Я знаю, о чем она говорит. С механическим быком это было другое — это было зрелищно, ярко, захватывающе. Тогда все только и делали, что говорили о ней, восхищались, смеялись, дразнили, но это было в хорошем смысле. А сегодня... Сегодня было страшно. Опасно. Смертоносно. Но я не скажу ей об этом. Не скажу, потому что она и так винит себя больше, чем должна. Если она не хочет, чтобы кто-то об этом говорил, значит, никто и слова не скажет. Я позабочусь об этом. — Конечно нет, Планета, — твердо говорю я. — Мы вернемся, как будто ничего не было. Как будто мы просто попали под дождь. Чертовски страшный, смертоносный дождь. Но это не ее вина. — А Твистер там будет? — с легкой задумчивостью спрашивает она, хмуря брови. Я не успеваю сдержаться и уже откровенно смеюсь. — Не знаю, — качаю головой, все еще улыбаясь. — Но мы можем что-нибудь придумать. — Тогда... — она наконец приподнимается, опираясь на руки, и садится на постель. Моя ладонь соскальзывает с ее спины, а пальцы едва не касаются ее голого колена. Черт. Я быстро одергиваю себя и переворачиваюсь на спину, позволяя себе несколько секунд полежать, а потом заставляю подняться. Потягиваюсь, разминая плечи, стряхивая остатки напряжения. — Ты можешь позвать Харпер? — вдруг спрашивает она, неуверенно, словно обдумывая, стоит ли вообще это делать. — Что-то не так? — Я замираю, чешу затылок. Она молчит секунду, перебирая что-то в своей дорожной сумке, а потом тихо отвечает: — Хочу одолжить одну из ее толстовок. Я наблюдаю, как она вытягивает пару вещей, перебирает их, слегка кусая губу. — Я брала с собой только пижаму. Я не собиралась... — она делает короткую паузу, потом заканчивает: — Промокать. Я не успеваю осознать, что делаю, пока слова не слетают с языка сами собой: — Возьми мою. Она медленно поднимает голову, а я уже тянусь к своей дорожной сумке, достаю запасную толстовку и протягиваю ей. Планета берет ее, не сразу надевая, сначала просто прижимает к груди. — Спасибо, Джордан, — говорит она тихо, и мне это не нравится. Я хочу, чтобы она была громкой. Я хочу слышать ее сарказм, ее уверенные колкие фразы, ее легкие смешки. Я хочу, чтобы она была собой. Она еще раз бросает на меня короткий взгляд, а затем, прежде чем я успеваю что-то сказать, за окном сверкает молния, и в ту же секунду она скрывается в ванной. Когда Планета выходит из ванной, я замираю, чувствуя, как что-то тёплое, но острое впивается прямо в грудную клетку. На ней серые пижамные штаны, мягкие, уютные, ничем не примечательные, но по какой-то чертовой магии они сидят на ней идеально. Необъяснимо, неправдоподобно, но факт. А сверху — моя чёрная толстовка. Огромная, спадающая с плеч, закрывающая её почти полностью, так что из-под неё виднеются только кончики пальцев и едва-едва тёмные пряди волос. Ткань тяжёлая, плотная, непривычная для неё, но она... она будто создана для этого. Для того, чтобы утонуть в этой одежде, спрятаться в ней. И я не знаю, почему меня это так цепляет. Может, потому что она выглядит слишком домашней. Может, потому что в этом есть что-то неправильное — видеть её в своей вещи, ощущать её запах, мешающийся с моим собственным, и осознавать, что мне это нравится больше, чем должно. Я чувствую, как губы предательски дрожат, тянутся в улыбке, и поспешно прикусываю нижнюю губу, стараясь сохранить хоть каплю самоконтроля. Но я опоздал. — Ничего смешного, — тут же фыркает Планета, хмурясь и толкая меня в грудь. Я даже не двигаюсь. — Я не виновата, что ты такой большой. — Приятно слышать это от тебя, — бросаю я с ленивым подмигиванием, и первым разворачиваюсь к двери, чтобы скрыть расползающееся по лицу выражение. За спиной слышится шумный выдох, а потом короткий смешок. Я чувствую это затылком и не могу не усмехнуться. — Ты невыносим, — ворчит она, нагоняя меня и тыча ногтем прямо в бок. Я дёргаюсь в сторону, сгибаясь от щекотки, и ухожу влево, пропуская её вперёд к лестнице. Иду за ней, потому что знаю, что сейчас будет. Как только мы появимся в гостиной, все взгляды тут же устремятся на нас. Будут вопросы, будут взгляды, будут шепотки, и мне нужно предотвратить это до того, как Планета успеет снова закрыться в себе. И, конечно, Тео не разочаровывает. — Как вы... — он резко оборачивается, видя нас, но я едва заметно качаю головой, и он тут же перестраивается. — ... относитесь к «Монополии»? Планета делает медленный вдох. Плечи расслабляются. Всё хорошо. Никто ничего не спросит. Я усмехаюсь и иду дальше, а она садится на свободный барный стул. Мне нужно сделать ей чай. Она не скажет этого вслух, но я знаю, что он ей сейчас нужен. Мятный — её любимый. Чёрный — для себя. Когда я возвращаюсь и ставлю перед ней кружку, она не смотрит на меня. Просто берёт её в руки, обхватывает пальцами, чуть склоняя голову, а потом вдруг тянется вперёд, хватает меня за бицепс и мягко притягивает к себе. Я на секунду замираю. Потом позволяю ей сделать это, позволяю облокотиться боком на меня, а сам машинально, даже не думая, опускаю губы на её макушку, оставляя короткий поцелуй. Тепло. Привычно. Правильно. И ни один человек в этой комнате не смотрит на нас странно. После этого вечер течёт иначе. Он становится уютнее, теплее, легче. Словно этот момент был той самой точкой отсчёта, после которой все напряжение растворилось. Мы играем в «Монополию». Тео побеждает, потому что жульничает, но никто даже не сердится. Мы сидим за барной стойкой, едим остатки обеда, разговариваем, и это больше не похоже на вечеринку. Это просто... дом. Планета снова живая. Она смеётся, шутит, перебрасывается колкостями с Тео и Винсем, обсуждает с Тренером свою меткость, восхищается Анной и её материнством, говорит что-то о йоге с козлятами. А я... Я просто рядом. Я веду пальцем по её затылку. Обнимаю её за талию. Оставляю поцелуи на лбу, на макушке, на виске, даже не задумываясь об этом. И всё это так естественно, что даже не кажется чем-то необычным. Я прерываю всё это только однажды — когда мне доверяют вынести торт для Тео ближе к десяти вечера. И я не против. Он мне дорог. Пусть мы и не лучшие друзья, но он один из тех, кому я могу довериться на льду. Когда свет выключается, а комната наполняется мягким светом свечей и камина, я выхожу с тортом и становлюсь ближе к Тео. Мы поём «С Днём Рождения», он ждёт припева, а потом задувает свечи под громкие аплодисменты. И вечер продолжается. Мы сидим за кухонным островом, едим торт, играем в настолки, смеёмся, а потом один за другим люди начинают расходиться. Когда нас остаётся пятеро — Планета, я, Винс, Харпер и Тео — я замечаю, что она уже вымотана. Она ничего не говорит, но я чувствую. Поэтому беру её руку, сжимаю пальцы и спокойно говорю: — Мы, наверное, тоже пойдём. Планета удивлённо смотрит на меня, но не спорит. — Я валюсь с ног. — Чувак, — Тео тяжело откидывается на спинку стула, — у меня же день рождения, не будь занудой. Я фыркаю. — Чувак, — передразниваю его интонацию, помогая Планете спуститься со стула, — твой день рождения закончился полтора часа назад, так что пошёл ты. Тео заливается смехом, а потом встаёт, чтобы обнять нас. Сначала, конечно, Планету. Я закатываю глаза. Потом — меня. То же самое делают Винс и Харпер, и наконец мы поднимаемся в комнату. Когда мы заходим туда, Планета даже не задерживается, просто проходит мимо и скрывается в ванной. Я слышу, как за ней захлопывается дверь, и лишь тогда позволяю себе выдохнуть. Мне нужно взять паузу. Одна минута. Одна единственная, чтобы собрать мысли в кучу и выбросить из головы всё, что там не должно быть. Я взрослый человек. Я способен контролировать себя. Я могу провести ночь в одной постели с чертовски красивой девушкой и не касаться её. Я не тот, кто причиняет вред, особенно ей. Особенно Планете. Но, чёрт, мне правда нужна эта минута. Я просто пожелаю ей спокойной ночи, отвернусь и усну. Всё просто. Чертовски просто. Да. Хорошо. Сбрасываю телефон на зарядку, машинально проверяю уведомления, но в голове будто белый шум. Мне жарко. Слишком жарко. Не знаю, из-за горячего душа, согретого камином воздуха или того, что всё это время я ощущал её тепло рядом. Всё это вместе? Без понятия, но я задыхаюсь. Срываю с себя толстовку, перекидываю её через дорожную сумку и тут же избавляюсь от носков. Потом доходит дело до спортивных штанов. Они свободные, удобные, но всё равно кажутся невыносимыми. Если бы я знал, что этот день закончится именно так, выбрал бы серые вместо чёрных. Как будто это бы что-то изменило. В итоге надеваю свои уродские тёмно-синие пижамные штаны — подарок Харпер на Рождество трёхлетней давности"Чтобы девушке, которая будет не только спать с тобой, было приятно на тебя смотреть." — её слова до сих пор звучат в голове. Тогда я только отмахнулся, сказал, что не будет никакой девушки в моей постели с которой я не буду просто спать. Иронично. Теперь я лежу в постели с девушкой, с которой не собираюсь спать. Какая-то нелепая карма. Футболка уходит к чёрту сразу же. Не из-за Планеты, очевидно. Сегодня я могу вынести либо штаны, либо футболку, но не оба варианта вместе. Наверное, она не будет в восторге, если я останусь в ней, но, чёрт возьми, мне нужен хоть какой-то комфорт. Я укладываюсь на свою сторону кровати, вытягивая из-под матраса идеально заправленное одеяло. Взбиваю подушку для себя. Для неё. Мне не сложно. Пространство под одеялом пока прохладное, но это ненадолго. К тому моменту, когда она выйдет из ванной, оно уже станет тёплым, уютным. Для неё. Когда дверь в ванную открывается, я машинально поворачиваю голову. Планета без моей толстовки, и это почему-то почти расстраивает меня. Но это длится ровно до того момента, пока я не замечаю её майку. Она не такая тонкая, как была раньше, не такая полупрозрачная, но, чёрт возьми, этого достаточно, чтобы я видел контуры её сосков. Проклятье. Она аккуратно складывает мою толстовку, и я жду, что она просто бросит её рядом с моими вещами. Но она кладёт её на своё кресло. На свою сторону. Я не знаю, почему это вызывает во мне странное чувство, но оно остаётся со мной, пока она возвращается к кровати. — Тебе нужен крем для рук? — спрашивает она, присаживаясь на край матраса и бросая на меня короткий взгляд. — Нет, Планета, — фыркаю я, потирая глаза ладонями, — спасибо. — Очень зря, — усмехается она, гася лампу и забираясь под одеяло. — И что это на хрен значит? — я притворно хмурюсь, даже зная, что она этого не видит, — У меня мужские руки. С мозолями. — Это называется холостые руки, Джордан, — звучит её хрипловатый голос, и я слышу в нём улыбку. Я не сдерживаю смешок. — Он мне правда нужен? — усмехаюсь я, скорее подтрунивая над собой. А вдруг ей не нравится держать меня за руку? — Нет, — спокойно отвечает она, укутываясь в одеяло и проворачиваясь лицом ко мне. Я даже не осознаю, что задержал дыхание, пока оно не выходит из меня медленным выдохом. План работает. — Они на удивление в хорошей форме, — добавляет она, и я чувствую, как уголки губ дёргаются вверх. — Ещё бы, — хмыкаю я, закатывая глаза, но остаюсь неподвижным, продолжая лежать на спине. Ощущение её присутствия так острое, что я чувствую, как тепло её тела проникает через сантиметры воздуха между нами. Я не поворачиваюсь. Я не притрагиваюсь к ней. Я просто лежу рядом. И пытаюсь убедить себя, что всё это чертовски просто. В комнате слишком тихо. Это не та умиротворяющая тишина, которая помогает расслабиться, а та, что напрягает, заполняя собой всё пространство между нами. Я слышу её дыхание, ровное, но не до конца спокойное. Оно будто дрожит в воздухе, задевая что-то внутри меня. Я не должен это замечать, но чёрт, я замечаю. Я не должен о ней думать, но мои мысли крутятся только вокруг неё. — Ты хорошо провёл день? — её голос разрезает тишину, но не убирает напряжение. Он мягкий, но в нём есть что-то ещё — осторожность, будто она не уверена, стоит ли задавать этот вопрос. — Ну, в смысле, помимо... ты понимаешь. Я моргаю, на мгновение теряясь в себе, а потом машинально киваю, хотя она этого и не видит. Всё ещё смотрю в потолок, словно там есть ответы на вопросы, которые я боюсь задать. — Да, — признаюсь я, и это правда. — Я хорошо провёл день. Я был на трёх днях рождения Тео, и этот был... определённо лучшим. Несмотря ни на что. Она молчит. Я тоже. Границы между нами неясны. Она хочет продолжить разговор? Или ей неловко? Или, может быть, она, как и я, просто не хочет, чтобы этот момент заканчивался? — А ты? — спрашиваю я, и мой голос звучит тише, чем мне хотелось бы. — Ты хорошо провела этот день? — Да, — она усмехается, едва сотрясая матрас своим движением. — Я немного нервничала поначалу. Но всё обошлось. Особенно выстрел в твой зад, Найт. Я закатываю глаза, чувствуя, как на губах появляется ухмылка. — Ты же знаешь, что я буду мстить, Планета? — я всё-таки поворачиваю к ней голову, не всем телом, но хотя бы лицом. Я хочу видеть её, хочу зафиксировать этот момент в памяти. — Правда? — её губы медленно растягиваются в озорной улыбке, и в груди мгновенно что-то сжимается. — Это будет месть... или наказание? Чёрт. Она даже не представляет, насколько опасно для меня её присутствие. — О, это будет худшее наказание в твоей жизни, — я улыбаюсь в ответ, и это не просто игра. — Хорошо, если это будет не связывание и удержание рук над головой, — она почти смеётся, и у меня перехватывает дыхание. Я сглатываю, позволяя себе короткий вдох. — Нет, — медленно киваю, чувствуя, как напряжение в теле становится ощутимее, — кое-что похуже. Она смотрит на меня с интересом, без подтекста, но с вызовом. — И что же это? Я замираю. Могу ли я сказать это вслух? Стоит ли? — Я вежливо прошу тебя обнять меня, Планета. — мой голос срывается на хрип, и мне не удается это скрыть. Она молчит. И этот миг — худший в моей жизни. Тишина становится громче, чем любой звук. Кажется, что воздух становится гуще, и я задыхаюсь в нём, ожидая её ответа. Я готов к любому исходу. К её смеху. К отказу. К тому, что она просто сделает вид, что не услышала. Всё это — лучше, чем её молчание. Я уже открываю рот, чтобы отшутиться, чтобы сгладить этот момент, но прежде чем успеваю сказать хоть слово, она вздыхает. Глубоко. Тяжело. И она двигается. Она соглашается. Твою мать. Я тут же поворачиваюсь на бок, освобождая для неё пространство, и она прижимается ближе, ложится на моё плечо. Её кожа тёплая, мягкая. Она реальна. Слишком реальна. Я чувствую её дыхание у своей шеи — горячее, обжигающее. Одна моя рука проходит под её шеей, чтобы ей было удобнее, а второй я притягиваю её к себе за талию, не задумываясь. Я мог бы не просить её об этом. Но мне это нужно. Мне нужно чувствовать её рядом. Мне нужно убедиться, что она в безопасности. Мне нужно напомнить самому себе, что я тоже в безопасности. Что этот день действительно закончился хорошо, несмотря на всё, что произошло. Она просто рядом. Она в безопасности. И я могу позволить себе это всего на пару минут. — Спокойной ночи, Найт, — её голос — это мягкий шёпот, почти касающийся моей кожи. Я чувствую тепло её губ в миллиметре от своей шеи. И это худшее испытание в моей жизни. — Сладких снов, Планета, — мой голос звучит тихо, слишком низко, слишком наполнено чем-то, о чём я не должен думать. Я закрываю глаза, потому что если не закрою — не смогу перестать смотреть на неё. И перед тем, как сон накрывает меня, одна мысль вспыхивает в голове: возможно, я действительно умер тогда, в том урагане. Потому что это не может быть реальным. Это слишком чертовски хорошо. «Где эта тонкая грань, когда ты становишься не только ужасным человеком для других, но и для себя самого? В какой момент это перестает быть игрой? Ты ведь просто живешь, правда? Просто делаешь, что хочется, говоришь, что хочется, смеешься, когда смешно, и плачешь, когда слишком тихо. Но это ведь правда. Всё это — правда. Или нет? Ты веселишься, и они веселятся вместе с тобой. Ты смотришь в глаза и говоришь что-то, что им нужно услышать, — и они чувствуют себя особенными. Они должны чувствовать себя особенными. Разве не так работает этот мир? Разве не в этом суть? Разве ты не должен делать хорошие вещи, даже если иногда ты делаешь их больше для себя, чем для других? Это ведь не меняет сам факт, что они хорошие. Но что из этого реально? Как ты переживаешь страх? Когда он становится настоящим? В тот момент, когда ты признаешь его в себе, или когда кто-то другой видит, как ты боишься? Радость. Горе. Одиночество. Это всё твоё. Навсегда. Или нет? Ты можешь отдать что-то из этого другому? Разделить так, чтобы оно стало легче, или тяжелее, или просто другим? Или для этого нужен кто-то, кто согласится нести это вместе с тобой? Но что, если ты не веришь, что это возможно? Что, если ты уже пробовал? Где эта грань, когда ты играешь и когда живешь? Ты не знаешь. Или знаешь, но не хочешь этого. Границы стираются, и ты позволяешь себе хотеть. Хотеть разделить что-то с другим человеком, хоть ты и помнишь, как всё закончилось в прошлый раз. Ты знаешь, что не все такие. Что люди разные. Что ты не в той же истории, не на той же странице. Но от этого не будет менее больно. Ты знаешь это так же хорошо, как знаешь, что ты плохой человек. Ты веселый человек. Ты раненый человек. Но правда ли, что тебя может спасти кто-то другой?»