Первый период

Четырнадцатое ноября Всю следующую неделю я изо всех сил стараюсь стереть себе память и не возвращаться в тот злополучный вечер. Как будто ничего не произошло. Как будто не было чертова урагана. Как будто Джордан не вытаскивал меня из него, не держал так крепко, словно боялся, что я снова исчезну. Как будто после всего этого он не просил меня обнять его. И не потому, что кто-то напоминал мне об этом. Напротив, все молчали, будто того вечера вообще не было. Будто никто из нас не стоял тогда под проливным дождем, не чувствовал эту тяжесть в груди, не пытался притвориться, что всё в порядке. Будто я не стояла перед ним, промокшая до нитки, не слышала, как он дышит, как почти незаметно дрожат его руки. Но даже если все решили вычеркнуть этот вечер, мне хватало собственной памяти, тревожности и избегающего типа привязанности, чтобы возвращаться к нему снова и снова. Мне не нужно было чужого напоминания – я прекрасно справлялась с этим сама. Я могла бы поклясться, что не хотела зацикливаться на этом, но стоило остаться одной — и всё возвращалось. Джордан тоже молчал. Вёл себя так, будто ничего не произошло. И, конечно, это было логично. В конце концов, это были всего лишь объятия. Ничего особенного. Я не собиралась устраивать из этого трагедию, искать скрытый смысл там, где его не было, додумывать то, чего не существовало. Это просто случилось. Но всё равно что-то в этом было другим. Когда мы изображали влюбленных перед другими, каждый взгляд, каждое движение было частью игры. Мне не нужно было задумываться, почему он держит меня за руку или что значат его прикосновения. Но в тот вечер всё было иначе. Это было только для нас. Никто не наблюдал, никто не оценивал, никто не заставлял нас это делать. Просто он смог попросить. А я — нет. Я никогда бы не смогла. Я слишком боялась быть отвергнутой, слишком не любила показывать слабость. Я привыкла справляться со всем сама. Всегда. Так что я не позволяла себе искать в этом что-то большее. Даже если в какой-то момент мне хотелось это сделать, я останавливала себя. Потому что видела разницу. Да, он переживал. Да, он заботился. Но только потому, что он считал, что я оказалась там в тот вечер из-за него. Потому что, если бы не наша сделка, меня бы там не было. Он переживал потому, что чувствовал ответственность. Не потому, что я была важна ему сама по себе. Поэтому, когда следующим утром я проснулась в постели одна, я не удивилась. Но Джордан появился буквально через минуту, как будто специально ждал, когда я проснусь, чтобы не оставить времени на лишние мысли. Протянул мне кофе, сказал, что завтрак готов. Голос у него был обычный, выражение лица тоже. Как будто ничего не произошло. Как будто ему даже не пришлось заставлять себя вести себя так, как всегда. На секунду мне показалось, что мне просто приснилось то, о чём он просил меня прошлым вечером. Он был слишком спокоен. Слишком естественен. Передал мне свою толстовку, потому что дождь закончился, но в доме все еще было прохладно. Позавтракал со мной и остальными, периодически приобнимая меня в нужные моменты, когда кто-то смотрел в нашу сторону. Дал мне повести его машину обратно в город, когда ближе к обеду мы собрались разъезжаться по домам. По дороге шутил и подкалывал меня так же, как всегда, а я отвечала ему так, как будто действительно верила в это «как всегда». А потом он уехал на выезд после двух домашних матчей. Не писал, не звонил. Не спрашивал, как у меня дела. Всё было так, как должно было быть. И мне оставалось только убедить себя, что я тоже вернулась в норму. Но это была очередная ложь. Очередная попытка убедить себя, что ничего не изменилось. Что я не избегаю Джордана. Что мне действительно просто нужно работать. Поэтому в понедельник я не пошла в бар с ребятами после домашнего матча. Просто передала через Харпер, что завалена делами. И это было не совсем враньём — я правда работала. Я правда сидела в своей комнате, уткнувшись в экран ноутбука, переписывая одну сцену семь раз подряд, как будто от неё зависела моя жизнь. Как будто от правильно подобранного слова зависело моё будущее. Как будто эта чёртова сцена с трусиками могла вытолкнуть из моей головы мысли о Джордане. Но я не была настолько наивной. Я знала, почему не пошла в бар. Знала, почемуне хотела его видеть. Потому что мне не хотелось, чтобы он снова обнимал меня, как тогда. Не хотелось, чтобы он склонился к моему уху, чтобы что-то прошептать, или оставил ленивый поцелуй на виске — так легко, так непринуждённо, как будто это ничего не значит. А оно ведь действительно ничего не значило. Но мне было проще не проверять. Поэтому во вторник я заставила себя жить как обычно. Занятие пилатесом с Харпер. Затем кофе, обсуждение глупостей, вялые попытки притвориться, что всё в порядке. Потом были магазины. Чертовы магазины. Чертовы примерочные, в которых я стояла перед зеркалом, равнодушно разглядывая своё отражение в очередном платье, не испытывая вообще никаких эмоций. — Ну, это выглядит... — Харпер скривилась, чуть прищурившись. — Дерьмово? — Хотела сказать «недостаточно хорошо», но ладно. Я закатила глаза и стянула платье, швыряя его на скамью рядом. Мне правда нужно было платье для книжного мероприятия на следующей неделе. Меня даже номинировали в одной из категорий. Но в голове крутилась только одна мысль: Харпер не сможет поехать со мной. — Я была бы там, если бы не Кентукки, — виновато сказала она, вытаскивая новый вариант с вешалки. — Всё нормально. Я справлюсь. - Тогда я просто пожала плечами. Справлюсь. Сама. Я могла бы попросить Джордана. По всем правилам нашей сделки он должен был быть там. Это же и есть смысл наших отношений, правда? Мы появляемся вместе на публике. Демонстрируем идеальную картинку. Но он будет в отъезде – матч за день до мероприятия и на следующий день после. И все же что-то в самом факте того, что я даже не упомянула об этом, было... неправильным. Как будто я заранее знала, что не хочу просить. Потому что всё равно это будет скучно. Долго. Фальшиво. Поэтому я даже не завела об этом разговор в четверг, когда мы вчетвером собрались у Харпер и Винса. Там нам не нужно было притворяться. Не нужно было делать вид, что мы идеальная пара. Не нужно было держаться за руки, ловить друг друга взглядами, изображать влюблённых. Половину вечера я провела с Харпер в гардеробной, пока парни развлекались в домашнем кинотеатре. У нас хорошо получалось держать дистанцию, но Джордан всё-таки пытался заговорить со мной. Не напрямую. Не серьёзно. Мы просто обменивались язвительными комментариями, шуточками, которые обычно давались нам естественно, но в тот вечер они давались мне слишком легко. Как будто я делала это специально. Как будто пыталась создать дополнительную дистанцию между нами... И я заметила тот момент. Когда он почти коснулся меня. Почти привычно потянулся, чтобы приобнять, но вовремя вспомнил, что здесь никто не смотрит. Здесь не было журналистов, его коллег или Тренера. Здесь были только Харпер и Винс. Здесь не было необходимости в нас. И это задело меня сильнее, чем я хотела себе признаться. Я знала, что это просто химия. Просто реакция мозга, который привыкает к чужому присутствию, когда вам приходится часто быть рядом. Особенно если это сопровождается сильными эмоциями. Ты начинаешь привыкать. Начинаешь замечать моменты, которых раньше бы не заметила. Но на самом деле почти два месяца — это ничто. Нельзя стать близкими с человеком за два месяца. Особенно если ваши отношения изначально построены на лжи. И всё же. Спустя две недели после урагана. После той ночи, когда я позволила себе поверить, что всё это не игра... Я снова играла в Нью-Йорке на книжной премии, где меня номинировали. Но вопросы журналистов, конечно, были не о моих книгах. Они не спрашивали о моей работе, не интересовались следующими проектами. Они хотели знать подробности моего романа с Джорданом Найтом. Романа, которого на самом деле не существовало. — Нова, ваш партнёр — Джордан Найт, верно? — девушка-интервьюер светится так, словно ей только что доверили главную сплетню вечера. Она игриво подаётся вперёд, убирая за ухо выбившуюся прядь. — Нам стоит ожидать его появления сегодня? Я улыбаюсь. — Я бы очень этого хотела, — отвечаю, ладонью касаясь груди, будто она попала в самую болезненную точку. — Но у него есть свои обязательства. Перед собой, перед командой, перед болельщиками. Сейчас он покоряет Вашингтон. Слова слишком хорошо ложатся на язык. Слишком плавно. Как будто я верю в них. Но правда в том, что я даже не звала его. Я не говорила ему, что номинирована. Не говорила, потому что не хотела ставить его перед выбором. Но ещё и потому, что... я сомневаюсь, что ему вообще есть до этого дело. Сомневаюсь, что он вообще читает мои книги потому, что они ему нравятся, а не просто чтобы позлить меня, как он любит это делать. Поэтому, конечно, я скажу, что он гордится мной. Конечно, я скажу, что он поддерживает меня. Но жестокая правда в том, что в лучшем случае ему всё равно. А в худшем — он считает всё это бредом, как и большинство людей в моей жизни. В конце концов, это же любовные романы. А не исследования, которые изменят чью-то жизнь. — Он поделился с вами какими-то своими ритуалами для привлечения удачи? — девушка улыбается, явно не собираясь отступать. — Должно быть, он очень горд за вас сегодня. Моё сердце вздрагивает. Не потому, что её слова задевают меня. А потому что... они не соответствуют реальности. Я хочу, чтобы это было правдой. Хочу представить, что где-то там, за сотни километров отсюда, он смотрит на экран и улыбается, видя моё имя. Но он не смотрит. — Ну... — я усмехаюсь, заставляя себя выглядеть легко. — Некоторые вещи лучше оставить в секрете. — Это безумно мило, Нова. - Она улыбается в ответ и я не знаю, почему её голос звучит так искренне. — Для всех было неожиданностью увидеть вас вместе на Хэллоуин-вечеринке ещё и в костюмах по мотивам вашей книги. Есть ли что-то общее между Джорданом и Аарденом из «Пепла Аэлории»? Я замираю. Просто на секунду. Слишком быстро прокручиваю это в своей голове. — На самом деле... — я задерживаю дыхание, прежде чем выдохнуть, уже с улыбкой. — Джордан в миллиард раз лучше Аардена. Знаю, — я хмыкаю, отмахиваясь, не давая ей шанса вставить хоть слово. — Это кажется невозможным, но это так. И самое раздражающее — это правда. Потому что Джордан не был сложным. Он не пытался меня менять. Не пытался учить меня жизни, как это делали все до него. Он просто... соглашался со мной. Принимал меня такой, какая я есть. И это было опасно. Не потому, что моя тревожность слишком долго была частью меня и прощаться с ней — это всё равно что оторвать кусок кожи. А потому, что он заставлял меня чувствовать, что я могу быть собой. Что это безопасно. Как будто настоящая я — достаточно хороша. Как будто она заслуживает места в этом мире. Но я слишком много раз убеждалась в обратном. Я росла с эмоционально холодным отцом и всегда выбирала мужчин, которые были такими же. Которые заставляли меня заслуживать их любовь. А я была падка на внимание. Пусть даже разовое. Пусть даже ложное. И даже сейчас, зная, что всё это игра, я всё равно цеплялась за внимание Джордана. Но я не могла позволить себе привязаться. Я не могла позволить себе забыть, что у нас сделка. — Спасибо, Нова, что уделили мне время, — наконец говорит девушка, опуская микрофон. — Я обожаю ваши книги, поэтому очень надеюсь, что вы выиграете сегодня. — Оо, — мгновенно тяну я, стараясь не раскиснуть. — Спасибо. Это очень приятно. И это правда. Комплименты о моих книгах всегда разрушали мои границы. Спустя восемь лет я всё ещё не умела их принимать. Это было самое приятное в моей работе — знать, что кто-то, узнав себя в моих героях, почувствовал поддержку. Что он понял: с ним всё в порядке. Что он не один в этой бесконечной борьбе с самим собой. Что тьма внутри не делает его сломанным, недостойным любви или понимания. Я просто хотела быть этой поддержкой для кого-то. Тем голосом, который когда-то мне самой так отчаянно хотелось услышать. Тем, кто скажет: ты не одинок, ты не сломан. Ты заслуживаешь большего, чем боль, даже если тебе кажется, что ты сам её выбрал. Никто не должен проходить через это в одиночку. Никто не должен засыпать, раздавленный тишиной и мыслями, от которых некуда бежать. Никто не должен сидеть в темноте, прокручивая в голове каждый момент, когда чувствовал себя недостаточным, нелюбимым, ненужным. Если мои книги могут хотя бы одному человеку показать, что его чувства реальны и важны, что он заслуживает понимания — значит, они написаны не зря. Я напишу текст. Полноценную книгу. Даже чёртов спортивный роман, если он сможет хоть на миг сделать чей-то день легче. Потому что, когда я узнаю, что мои слова стали для кого-то спасением, моё сердце сжимается так, что дышать становится трудно. Я не могу быть более смущенной и счастливой одновременно. Я всё ещё пытаюсь откинуть это странное смешение трепета, грусти и волнения, когда один из координаторов в конце ковровой дорожки приглашает меня пройти в банкетный зал отеля. Ох... если бы он только знал, что я в курсе, куда мне идти. Чёрт, если бы он знал, что я знаю это место, как свои пять пальцев. Каждый закуток, каждую боковую дверь, ведущую в служебные помещения, каждый скрытый от посторонних глаз проход. Я помню, как в первый раз оказалась здесь, помню эхо своих шагов по мраморному полу, запах полированного дерева и дорогих духов, разливающийся в воздухе. Но это не то, на чём я хочу сосредоточиться сегодня. Я здесь не из-за личных мотивов. Это... по работе. За восемь лет моей писательской карьеры было все: моменты триумфа и периоды, когда я едва могла заставить себя встать с кровати. В девятнадцать я писала для себя, просто потому, что мне нужно было куда-то выплескивать все, что не помещалось внутри. Я выкладывала главы на сайты с самиздатом, теряясь среди тысяч таких же начинающих авторов, уверенная, что мои тексты никому не нужны. Но однажды кто-то нашёл мою работу, вырвал из неё кусок, загрузил в сеть, и этот кусок разлетелся вирусным вихрем. Внезапно издательства начали писать мне, предлагать контракты, спрашивать, не хочу ли я видеть свою фамилию на обложке. Так, в двадцать лет вышла моя первая книга. Потом вторая, третья, четвёртая... Они продавались. Неплохо. Но и не идеально. По-настоящему всё изменилось после седьмой книги. «Пепел Аэлории» взлетел в продажах так, как я даже не мечтала. Сто пятьдесят тысяч копий за месяц. Мой график снова наполнился мероприятиями, интервью, пресс-турами и мне пришлось снова стать частью индустрии. Но я не наслаждалась этим успехом. Я была сломлена. Потеряна. Тогда мне казалось, что моё существование больше ничего не значит, и я просто позволяла дням проходить сквозь меня. Я пропускала премии, отказывалась от поездок, исчезала из публичного поля. И вот теперь, спустя столько времени, я снова здесь. Стою перед этим залом, полном людей, которым не терпится выяснить, изменилась ли я. Или же я по-прежнему та, кто всегда держит дистанцию? Книжная индустрия — это не просто сообщество писателей, это поле боя, где за внимание читателей нужно сражаться. Здесь есть дружба, но ее мало. Я общаюсь с двумя-тремя авторами, иногда мы поздравляем друг друга с новыми книгами, даже можем выбраться на кофе или обед, но всё это остаётся на поверхности. Дружба в этом мире редко бывает искренней. Здесь всегда нужна выгода. Пиар. Взаимные рекомендации. А я не умею играть в эти игры. Я уже однажды продала душу дьяволу — заключив сделку с Джорданом Найтом. Больше я не собираюсь. Я глубоко вдыхаю, медленно расправляю плечи, поднимаю подбородок и натягиваю самую милую улыбку, которую могу. Банкетный зал похож на сцену из сказки в тематике Золушки, оформленный в холодных оттенках голубого, серебристого и белого. Тканевые драпировки на стенах переливаются при свете хрустальных люстр, отражая блики, словно льдинки в солнечных лучах. Воздух наполнен ароматами шампанского, дорогих духов и чем-то сладким, ускользающим от понимания. Гости в роскошных нарядах двигаются по залу, их платья струятся по полу, создавая иллюзию танца даже в обычных движениях. Это не вычурный маскарад с пышными юбками и корсетами, но в модных силуэтах всё же есть нечто королевское, что заставляет чувствовать себя немного не в своей тарелке. Особенно в моём белом платье. Оно легкое, но при этом идеально сидит, подчеркивая каждый изгиб тела. Корсетный верх с квадратным вырезом открывает ключицы, мягко обнимая талию, а полупрозрачные вставки из тончайшего кружева делают образ чуть более загадочным. Ткань переливается в свете люстр, но не слишком ярко, а так, словно пропитана мягким лунным светом. Юбка — не длинная, не сказочная, а дерзко укороченная, заканчивающаяся на середине бедра, с разрезом, который обнажает ногу при каждом шаге. Завершают образ серебристые босоножки на высоких каблуках, с тонкими ремешками, обвивающими лодыжки. Я не привыкла носить что-то настолько светлое. В нём я чувствую себя слишком заметной, слишком выделяющейся, как будто всё вокруг подсвечивает меня, вынуждая выйти из тени. Но сегодня я буду играть по правилам. По крайней мере, пока мне это выгодно. Где-то недалеко от сцены я замечаю Каю Лорейн. Она выделяется среди остальных. Не потому что пытается привлечь внимание или старается казаться лучше, чем есть — вовсе нет. В ней есть какая-то естественная легкость, будто этот шумный, полный людей зал совершенно не способен поколебать ее внутреннее спокойствие. Её высокая, хрупкая фигура, обтянутая элегантным, но простым голубым платьем, выглядит так, будто она только что сошла с обложки журнала. Волосы — длинные, темные, небрежно ниспадают мягкими волнами, и от этого она кажется еще более естественной, настоящей. Чёткие скулы, прямой нос, чуть приоткрытые губы, будто она вот-вот что-то скажет. Она так хороша, что хочется быть ею. Всего за несколько месяцев она перевернула книжную индустрию с ног на голову. Ее серия спортивных романов ворвалась в рейтинги продаж, словно ураган, а тысячи девушек со всего мира перечитывали её книги ночами напролёт, сопереживая каждому слову. Она не пряталась за псевдонимом, не скрывала своего лица. Мир знал, кто она, и этого оказалось достаточно, чтобы к ней потянулись люди. Конечно же. Горячая девушка, пишущая про горячий спорт и горячих мужчин — да кому бы это не понравилось? Но дело было даже не в этом. Она писала так, будто проживала каждую историю. Её герои дышали, чувствовали, болели и любили — а читатели чувствовали вместе с ними. Я помню, как случайно наткнулась на отрывок из её книги в соцсетях. В тот же вечер купила всю серию. А через сутки закрывала последнюю страницу, ошеломленная. Её стиль, её эмоции, её видение жизни — всё это резало по живому. Я помню, как с пятой главы до самого конца у меня стоял ком в горле, а сердце болело так, будто я сама оказалась внутри её истории. И сейчас она здесь. Настоящая, живая, такая же прекрасная, как на экране моего телефона, но в сто раз ярче. Я пробираюсь к своему месту между столиками, когда вдруг чувствую на себе чей-то взгляд. Медленно поднимаю глаза. И встречаюсь с ее взглядом. На секунду Кая застывает, потом ее глаза вспыхивают, в них вспыхивает что-то... восторженное? — Извини, — её голос — удивленный, но тёплый. Она оказывается рядом быстрее, чем я успеваю осознать. — Ты же Нова ДеМарс? Чёрт. Господь, только бы она не спросила про Найта. — Это я, — отвечаю я, протягивая ей руку. — Приятно познакомиться, Кая. — Ты... ты знаешь моё имя? — ее тонкие тёмные брови слегка взлетают, голос звучит так, будто я только что сказала что-то невозможное. — Конечно, — усмехаюсь я, — я прочла всю твою серию «Кампус в любви» за сутки. Это был дикий восторг. И это правда. Но Кая по-прежнему смотрит на меня так, будто не верит. — Ты должно быть шутишь? — в её голосе всё ещё недоверие, но где-то за ним проскальзывает детский восторг, который невозможно подделать. И прежде чем я успеваю что-то сказать, она вдруг произносит: — Я начала писать только благодаря тебе. Мир на секунду замирает. — В каком смысле? - Я спрашиваю и мой голос звучит как-то неуверенно. — Господь... — она делает шаг ближе, потом замирает, как будто не уверена, можно ли ей. Я делаю шаг вперёд первой. — Я твоя большая фанатка. В её голосе так много эмоций, что я чувствую, как по моей коже пробегает дрожь. — «Пепел Аэлории»... — Кая качает головой, будто до сих пор не может осознать. — Эта книга убила меня. Я замираю. Я не хотела убивать ее. — Она заставила меня умереть и воскреснуть, — голос Каи дрожит, но не от неуверенности, а от чего-то большого, переполняющего её изнутри. — Я чувствовала всё то же самое. Всю радость, всю боль, всю пустоту. И вдруг поняла... что я не одна. Вот он. Вот смысл моих книг. — Благодаря тебе я начала писать, — продолжает Кая, и её пальцы чуть сильнее сжимают мои. — Я просто описывала эмоции. Как будто вела дневник. Но потом поняла, что у каждой эмоции был свой голос. Они становились персонажами. А потом персонажи становились историями. Она смотрит на меня. Настоящая. Искренняя. Я знаю это чувство. Я помню, как стояла перед авторами, которыми восхищалась. Как говорила им эти же слова. Как одни улыбались с теплой благодарностью, а другие просто кивали, не придавая значения. Я не хочу, чтобы Кая чувствовала себя так же. Я смотрю на неё. И делаю единственное, что кажется правильным — крепче сжимаю её пальцы и притягиваю к себе, заключая в объятия. Она удивляется, но тут же обнимает меня в ответ. — Спасибо, — шепчу я ей в плечо. Кая остается рядом со мной до начала мероприятия, и я ловлю себя на мысли, как редко бывает так, что я просто болтаю с кем-то без оглядки на подтекст. Мы обсуждаем буквально всё — от выбора платья на сегодняшний вечер до благотворительной организации по борьбе с раком с которой я сотрудничаю. Кая старше меня всего на несколько лет, но кажется намного мудрее и увереннее. Ее присутствие действует как щит — с ней я не чувствую, что должна защищаться. Не жду нападок, не взвешиваю каждое слово, не оглядываюсь в поисках скрытого смысла. Мне кажется, именно так и должна работать поддержка. Она не о том, чтобы кого-то возвысить или потопить. Она не о соперничестве, не о вечном сравнении, не о гонке за чьим-то одобрением. Она о том, чтобы знать: ты не одна. Но почему-то мир, в котором мы живём, заставляет женщин воевать друг с другом. Кто красивее. Кто моложе. Чья карьера успешнее. У кого лучше семья. Я не умею воевать. Я всегда предпочитала отступать. Иронично, но от этого почему-то кажется, что проигрываю я всё равно чаще. Жаль, что не все разделяют эту точку зрения. Потому что, когда рядом появляется Сара Дитог, Кая напрягается первой — и я понимаю, почему. — Смотрите-ка, кто здесь, — тянет блондинка с фальшиво горящими глазами и такой же улыбкой, широко разводя руки, явно намереваясь обнять нас, — наша восходящая звездочка и восставшая из мёртвых. Если по её мнению это комплимент, то всем остальным очевидно, что это не так. Но ей всё равно. Она выглядит безупречно — точеные скулы, подтянутая фигура, идеальный макияж, золотое платье, садится по фигуре так, словно сшито для неё самой. Она напоминает мне женщин из рекламных роликов: дорогая, ухоженная, надменная. И всё же она обнимает Каю первой, притворно и показушно, а та закатывает глаза, как только ее взгляд встречаются со мной. Я едва сдерживаю смешок, но в следующий момент Сара уже обнимает меня, слишком крепко, сжимая плечи так, что мне приходится задержать дыхание. — Где же твой принц на белом коне, Нова? — она пихает меня в бок, так что мне приходится сделать шаг в сторону, чтобы не потерять равновесие. — Неужто ему неинтересен весь этот девчачий бред? И вот мы снова вернулись к Джордану. — Работает, — отмахиваюсь я, надеясь, что голос не выдаст моего раздражения. — И не нужно стыдить карьеру людей, как будто ты сама не работаешь в ней. — Да брось, — она всё так же с улыбкой закатывает глаза. — Он бы заскучал здесь на первых секундах. Ну, пока кто-нибудь достаточно красивая не состроил ему глазки и не вывел в ближайшую подсобку. Она смеётся. Даже не злодейски, а искренне. Как будто это вовсе не шутка. Как будто это правда, которую мы все понимаем. Кая мгновенно становится серьёзной, её губы сжимаются в тонкую линию. А я... а я делаю всё возможное, чтобы её слова не ранили меня. Потому что... наверное, так бы и было. Будь всё по-настоящему — Джордан бы никогда не выбрал меня. Даже если он раздражающий засранец, даже если мы постоянно спорим и подкалываем друг друга — я всё равно чувствую, что не дотягиваю до него. Он не в моей лиге, и все это понимают. Все, кроме него самого, очевидно, раз уж мы якобы в отношениях. Но никто не говорил мне этого лично. Никто, кроме Сары. Потому что я никогда не была чьим-то первым выбором. Никогда не была той, кого выбирают сразу, без колебаний. Я — та, кто оказывается в нужное время в нужном месте. Та, кого выбирают, когда удобнее, чем искать кого-то ещё. Если бы Джордан был здесь... неважно в каком статусе — парня или просто знакомого — он бы охотнее оказался в кладовке с кем-то другим. С кем-то красивее, смелее, лучше. Но не со мной. — Я и не знала, — продолжает Сара, упирая кулаками в бедра, — что теперь для написания книг раздают бойфрендов... Видимо, пора заключить контракт с РиидОн. — А что так? — Кая хмурится, вставая ближе, чуть перекрывая меня собой, словно защищая от Сары. Если бы та не била в самые больные точки, я бы сказала что-то сама. Но сейчас... сейчас в голове хаос, а сердце болезненно сжимается. — Вы уже развелись с каким... третьим мужем? Сара мгновенно напрягается, и самодовольная ухмылка сползает с её лица. — А нет, — продолжает Кая, задумчиво приподнимая подбородок пальцем, будто что-то вспоминает. — Это же было несколько лет назад... Значит, сейчас пятый? Женщина медлит, будто взвешивает, стоит ли ей отвечать или лучше гордо уйти, сохранив лицо. Но её губы всё же дрожат от сдерживаемой злости, и в конце концов она хрипло выдыхает: — Стервы. Слово падает тяжёлым грузом, но Кая только довольно усмехается, а я — нет. Я наблюдаю, как Сара разворачивается и уходит в толпу своих подруг, которые тут же осыпают её восторженными приветствиями. Фальшивыми. Липкими, как приторный сироп, которым они друг друга кормят, разыгрывая дружеские улыбки, пока за спиной скалятся друг на друга. Мне даже не нужно напрягаться, чтобы понять: они говорят с ней так же, как она говорила с нами. Я смотрю на их маленький театр и у меня закрадывается мысль — насколько же утомительно быть такой, как она. — Не слушай её, — Кая тут же оборачивается ко мне, её тёплая ладонь касается моего запястья, и я вдруг замечаю, как напряжены ее пальцы. Она действительно беспокоится. — Она не знает, о чём говорит. Я почти улыбаюсь. Кая произносит это так, будто Сара просто ошиблась в цифрах или назвала меня чужим именем. Будто та не вложила в свои слова яд, который теперь разливается во мне. — Всё в порядке, — я пожимаю плечами, отмахиваюсь так, будто меня действительно не задело, но внутри чувствую, как это ложь. — Не хочу забивать ею свою голову. Но я всё равно делаю это. Я слышу ее слова снова и снова, даже когда пытаюсь убедить себя, что мне всё равно. Они царапают изнутри, оставляют следы, даже если я старательно не подаю виду. Я выгляжу расслабленной. Я улыбаюсь. Я делаю вид, что уверена в себе. Будто если я достаточно долго буду притворяться, в какой-то момент это станет правдой. Когда мероприятие наконец начинается, временами мне удаётся отвлечься. Во многом благодаря Кае, которая оказывается не только за моим столом, но и на соседнем стуле. Она что-то рассказывает, шутит, вовлекает меня в разговор, и я благодарна ей за это больше, чем могу выразить. Но Сара... Сара сидит через пару мест, окруженная своей свитой, и я не могу игнорировать ее присутствие. Я слышу их перешептывания, редкие смешки. Стараюсь убедить себя, что это не обо мне, что я просто слишком зацикливаюсь на этом. Но когда я смотрю на пустой стул рядом с собой, это всё же давит на меня. На краю тарелки стоит карточка с его именем, и я вдруг замечаю, что пальцы сжимаются в кулак, даже если я не собиралась делать это. Этот стул пустует не потому, что Джордан проигнорировал приглашение. Не потому, что он забыл, что сегодня важный для меня день. И не потому, что у него нашлись дела поважнее. А потому, что я сама так и не нашла в себе смелости сказать ему, что хочу, чтобы он был здесь... Оставшийся вечер делится на несколько частей: небольшое представление с анонсами предстоящих книг, которые уже называют будущими бестселлерами. Потом первая часть обеда — светские разговоры, звон бокалов с шампанским, звучащие слишком приторно комплименты. Затем статистика: сколько книг продано за год, какие жанры были в топе, что будет популярно в следующем году. Спортивные романы на третьем месте, и мне вдруг хочется иронично усмехнуться — похоже, аудитория всё-таки любит истории о сильных мужчинах. Вторая часть обеда... так себе. Высокая кухня, где блюда выглядят скорее, как художественная инсталляция, чем еда. Крохотные порции, странные сочетания вкусов. Надо было заехать в Макдональдс перед этим. Но единственная вещь, которая действительно становится спасением вечера — это интервью. Репортеры ходят между столами, снимая небольшие зарисовки, задавая вопросы прямо во время ужина. Я уже готовлюсь к неловкому моменту, когда камера окажется направлена на меня, но... Сара перехватывает внимание так быстро, что я даже не успеваю понять, что произошло. Она поворачивается к журналистам с идеально отработанной улыбкой, выпрямляет спину, кладет локти на стол, делая вид, что совершенно не замечает камеру, и... всё. Она монополизирует эфир, словно без неё мероприятие бы просто развалилось. И это — пока единственная причина, почему я действительно рада ее присутствию. Потому что так она хотя бы не трогает меня. Но когда я украдкой бросаю взгляд на пустой стул рядом, когда снова вижу его имя на карточке, я понимаю — это тоже не совсем правда. Потому что она уже сделала достаточно, чтобы заставить меня чувствовать себя так, словно я опять не чей-то первый выбор. Честно говоря, я даже не верю в свою сегодняшнюю победу. За все годы, что я нахожусь в индустрии, меня номинировали на что-то крупное всего три раза. Сегодня — моя четвёртая номинация. И впервые это что-то такого масштаба — книжная премия от Нью-Йорк Таймс. Я выигрывала лишь однажды, с «Пеплом Аэлории», установив рекорд продаж в жанре фэнтези за месяц. Но сегодняшняя номинация... она была совсем другой. «Лучший истинный женский персонаж». Всё ещё с той же Селиан из «Пепла Аэлории». И как бы сильно я не любила её, я не думала, что она сможет победить. Она была хаотичной, слабой, потерянной. Она ошибалась, ломалась, боялась. Но продолжала сражаться. Она была истинной девушкой. Девушкой, которая боролась за себя, за свои права, за свою свободу, за свою жизнь. Она была мной. Я не хотела быть воином. Я просто хотела быть свободной. Хотела быть счастливой. Разница между нами была лишь в одном: её в итоге всегда выбирали. Поэтому я почти не слежу за премией. Я радуюсь, когда награды забирают мои знакомые, но за свою категорию не переживаю. Холли Палмер выигрывает «Лучший бестселлер в жанре детектив». Карла Браво получает приз за «Лучший второстепенный персонаж» — за тот момент, когда убила друга главной героини своего романа. А Кая забирает сразу три награды: две за книги о спорте и одну в категории «Young Adult». Когда она начинает говорить заключительную речь за последнюю статуэтку, я достаю телефон из клатча, игнорируя десятки уведомлений в соцсетях, и включаю камеру, чтобы записать этот момент для неё. — ...И отдельное спасибо. Самое большое. Самое важное, — Кая делает паузу, переводит дыхание, крепче сжимает статуэтку в руках, а потом поднимает глаза и смотрит прямо на меня. — Нове ДеМарс. В зале будто на секунду зависает воздух. Несколько человек тут же оборачиваются, чтобы посмотреть на меня. Я ощущаю на себе десятки взглядов, но не двигаюсь. Сердце глухо ударяет в рёбра. Она не может быть серьёзной. Одна вещь — сказать это лично. Совсем другая — произнести перед сотней авторов и тысячами зрителей в онлайне. — Спасибо тебе, Нова, — её голос звучит так искренне, что у меня перехватывает дыхание. — Ты была рядом в мои самые тёмные времена. Даже не зная этого. Даже не подозревая. Мое горло сжимается. — Если бы не ты, я бы никогда не оказалась здесь. Я бы никогда не решилась высказаться. Никогда бы не открылась. Никогда бы не написала свою первую книгу. Она качает головой, и я вижу, что её глаза блестят от эмоций. — Но я сделала это. Благодаря тебе. Благодаря твоим книгам. Я слышу, как кто-то в зале затаивает дыхание. — Потому что в те ночи, когда мне было больно, когда мне казалось, что я не способна на большее, когда я чувствовала, что в этом мире мне нет места... я открывала твою книгу. Я кусаю внутреннюю сторону щеки, крепче стискиваю телефон в руках. — Я читала про Селиан. Про её слабости. Про её борьбу. Про то, что она просто хотела быть свободной. Кая делает вдох, проводит языком по сухим губам. — И я чувствовала, что не одна. Она отводит взгляд, смотрит на зал, полный людей. — А теперь, благодаря тебе... благодаря тому, что ты когда-то не побоялась поделиться своим голосом, своей историей, — она улыбается, возвращая мне взгляд. — Теперь и я делаю что-то для тех, кто чувствует себя одиноким. Теперь они знают, что я с ними. Она делает паузу. — А значит... мы уже не одни. Кая цитирует меня и гул аплодисментов заполняет зал, но я его почти не слышу. В груди будто что-то распахивается. Сердце колотится так сильно, что кажется, его могут услышать все, кто сидит за нашим столом. Я сжимаю губы, моргаю, стараясь справиться с эмоциями, но слёзы всё равно прорываются. Быстро провожу ладонью по глазам, прежде чем они потекут окончательно. Я выключаю запись и убираю телефон. Не потому, что он мешает, а потому, что мне нужно чем-то занять руки. Потому что, когда Кая спускается со сцены и подходит ко мне, сияя от счастья, зал все еще гудит от ее речи, и я уже не могу сдерживать слезы. Я просто поднимаюсь с места, и Кая тут же крепко обнимает меня. Я обнимаю её в ответ, крепко-крепко, по-настоящему, не зная, как словами выразить всё, что сейчас чувствую. — Спасибо, — выдыхаю я, ощущая, как она тоже сжимает меня крепче. — Спасибо. Мы чуть раскачиваемся из стороны в сторону, настолько искренние и крепкие эти объятия, что их почти невозможно прервать. Но когда объявляют следующую номинацию, я, наконец, заставляю себя отпустить ее. Кая хватает меня за руки, заглядывает в глаза и решительно заявляет: — А теперь поправь макияж, потому что когда ты выиграешь, ты пожалеешь, что вышла на сцену с тушью под глазами, милая Нова. Я закатываю глаза, но всё же достаю из сумочки пудру и карандаш для губ, машинально приводя себя в порядок. Просто чтобы занять себя. Потому что мне всё ещё кажется, что это не имеет значения. Мы делаем несколько фото с её наградами. Я снимаю видео для неё и её семьи. Мы даже делаем пару селфи, смеясь, а потом обмениваемся номерами, пока она скидывает мне кадры. Я настолько погружена в это, что почти не слушаю объявление следующей номинации. Почти не слышу, что происходит на сцене. Пока не звучит моё имя. Сначала я думаю, что Кая просто зовёт меня. Я поднимаю на неё взгляд, едва осознавая движение, и всё вокруг кажется... привычным. Как будто аплодисменты, восторженные крики, музыка и яркий прожектор, прожигающий мне спину, всегда были здесь, всегда фоном, как лёгкий гул в шумном зале. Но Кая. Она светится. Её глаза сияют, лицо пылает восторгом, и, хотя её голос тонет в шуме, я вижу, как она выкрикивает моё имя. Она подпрыгивает, хлопает в ладоши так яростно, что ладони наверняка горят, и вдруг мне врезается одно-единственное словосочетание разрывающее вечер. — Ты выиграла! Что? Я непонимающе хмурюсь, чувствуя, как что-то внутри сжимается. Моё сердце глухо ударяется в ребра, дыхание сбивается, но я не успеваю ничего сказать — Кая резко берёт меня за руку, сжимает ее крепко, с безумным блеском в глазах. — Ты выиграла, Нова, — повторяет она, и от восторга ее голос почти срывается. Нет. Это ошибка. Это просто какое-то нелепое совпадение, просто минутное недоразумение. Пока я медленно поднимаюсь на ноги, то жду, что ведущий, актер из культовой франшизы про супергероев, вдруг изменится в лице, принесёт извинения и скажет, что назвал не то имя. Что я просто номинантка, но не победительница. Это будет странно, неловко, но логично. Я смогу вернуться на место, сделать вид, что ничего не произошло. Но когда я перевожу взгляд на сцену, то вижу своё фото. Свою книгу. Аннотацию. Несколько самых запоминающихся фраз, которыми когда-то жила моя героиня. Я действительно черт возьми выиграла. Воздуха становится слишком мало. Мир будто на секунду уходит из-под ног, а потом резко возвращается, но какой-то измененный, дрожащий, словно воздух над раскаленным асфальтом. Я чувствую, как перехватывает дыхание, пальцы на автомате вцепляются в ткань платья. Ужас. Чистый, неподдельный ужас накрывает меня с головой, потому что у меня нет никакой подготовленной речи. Господи. Я не подумала об этом. Я просто пришла сюда, готовая радоваться за Каю, за других, готовая просто провести вечер, а не это. Я судорожно сглатываю, когда ведущий подходит ближе и протягивает мне руку. Я даже не сразу соображаю, что мне нужно её взять. Ладонь оказывается тёплой, уверенной, и я цепляюсь за неё, как за спасательный круг. Он что-то говорит — слишком тихо, искренне, чуть склоняя голову ко мне, но я не успеваю разобрать слова. В этот момент я вдруг думаю, что хорошо, что Кая настояла, чтобы я поправила макияж. Я судорожно провожу рукой по волосам, перекидывая их на спину, инстинктивно разглаживаю подол платья, а потом поднимаю подбородок и заставляю себя сделать первый шаг. Второй. Вдох. Выдох. Я стараюсь держаться прямо, стараюсь казаться уверенной, но внутри всё сжимается, и сердце так сильно бьется, что кажется, его стук заглушает аплодисменты. На сцене всё выглядит иначе. Свет режет глаза, темнота зала кажется бесконечной, почти пугающей, и я не вижу ничего, кроме первых столиков. У кого-то искренний восторг, у кого-то безразличие, кто-то злится. Господи. Это самое жизненное, что я когда-либо видела. И, наверное, именно это даёт мне сил заговорить, когда музыка и аплодисменты стихают. — Я... — мой голос чуть срывается, но я быстро глотаю этот нервный ком в горле. — Я не ожидала этого. Совсем. Я смотрю на статуэтку в руках, чувствуя, как пальцы дрожат, как внутренне все еще кажется, что я смотрю на это со стороны, а не живу в этом моменте. — Я провела в индустрии годы. Я была номинирована трижды, и лишь однажды выиграла. Тогда моя книга побила рекорды продаж в жанре фэнтези, но даже тогда я не думала, что это значит... что-то. А сегодня я получила награду за лучшего истинного женского персонажа. Я перевожу взгляд в зал, стараясь удержаться за реальность. — Селиан — моя героиня, и я не думала, что она сможет выиграть. Она хаос. Она сломлена, потеряна, слаба. Но она сражалась. Она не хотела быть воином, но боролась за свою свободу, за свою жизнь. Я делаю короткую паузу, позволяя этим словам осесть в воздухе. — И, наверное, в какой-то момент мы все были Селиан. Мы все сражались, надеялись, проигрывали. А иногда — побеждали. Мы все были слабыми и сильными, сломанными и целыми. Мы все, в конце концов, были истинными. Я глубоко вдыхаю, чувствуя, как эмоции подступают ближе. — Но даже самая сильная борьба невозможна в одиночку. Мы становимся собой, когда рядом есть те, кто верит в нас даже в моменты, когда мы сами в себя не верим. Те, кто остаются, несмотря ни на что. Те, кто знают нас слишком долго, чтобы исчезнуть. И те, кто появляются неожиданно — так внезапно, что ты даже не успеваешь понять, как именно они стали частью твоей жизни. Я сжимаю статуэтку в форме книги крепче, перебирая пальцами ее гладкую поверхность, цепляясь за нее, как за якорь. — Я благодарна каждому, кто поддерживал меня. Кто помогал мне понять, что страх и сомнения — это нормально, что поражения не делают меня слабее. Что ошибки — это просто часть пути. Я делаю вдох, позволяя этим словам зазвучать громче внутри меня. — И я благодарна тем, кто врывается в мою жизнь так стремительно, что я не успеваю понять, что без них ее уже нельзя представить. Тем, кто становится для меня чем-то большим, чем я готова признать. Я чувствую, как мои мысли дрейфуют в сторону него. — Иногда это похоже на иллюзию. На что-то эфемерное, временное, ненастоящее. Что-то, что легко может рассыпаться, если смотреть слишком пристально. Но, наверное, даже иллюзии могут оставить след. Даже они могут изменить что-то внутри тебя. Я скольжу взглядом по рядам, но я знаю — его здесь нет. Он даже не знает, что я сегодня здесь. Что я получила эту награду. Что в этот момент я, возможно, в первый раз в жизни позволяю себе признать, что кто-то, кто не был частью моего пути с самого начала, всё равно может оказаться в нём важным. И я понимаю: как бы ни сложилось дальше, этот момент останется. — Иногда поддержка — это слово. Иногда — действие. Иногда — просто молчаливое присутствие. Но именно она делает нас сильнее. Делает нас истинными. Я поднимаю статуэтку чуть выше, едва заметно кивая в знак благодарности. — Поэтому сегодня я позволяю этому быть. Спасибо. Зал на секунду замирает, а потом взрывается. Аплодисменты, крики, музыка — всё накрывает меня волной, оглушая, но я всё ещё чувствую, как дрожат пальцы, как сердце отдаётся болью в грудной клетке. Когда ведущий снова оказывается рядом, я благодарно принимаю его руку и спускаюсь вниз, в темноту, на ватных ногах пробираясь обратно к своему столику. По пути кто-то останавливает меня, кто-то хочет поздравить, кто-то хватает за руку, заставляя нагнуться, но я лишь невнятно улыбаюсь, не слыша и половины слов. И только когда я подхожу ближе, к своему столику, странный холодок пробегает по спине. Что-то не так. Я ощущаю это на каком-то интуитивном уровне, но не могу понять, что именно. Просто что-то происходит. Что-то, что заставляет меня чувствовать себя странно. Всё вокруг становится неважным. Гул голосов, звон бокалов, музыка, которая еще секунду назад заполняла этот зал — все это стирается, будто кто-то резко убавил громкость. Я не слышу, как люди продолжают поздравлять победителей, не замечаю, как Кая что-то говорит мне вслед, — всё меркнет в тот момент, когда я вижу его. Чертов Джордан Найт. Воздух резко становится гуще, тяжелее, насыщеннее чем-то неосязаемым, чем-то, что пронзает меня насквозь. Я ловлю этот странный холодок, пробежавший вдоль позвоночника, ощущаю, как мурашки рассыпаются по коже, как что-то внутри меня инстинктивно напрягается, готовясь к чему-то неизбежному. А он просто стоит там, слишком спокойный, слишком расслабленный, и смотрит на меня так, будто всегда был здесь, будто это я опоздала на свою собственную судьбу. И это убивает меня. Он чертовски красивый. Белоснежная рубашка с закатанными рукавами, подчеркивающая рельефные предплечья, тёмно-серые свободные брюки, слегка расстегнутые верхние пуговицы, намек на загар, будто он только что вернулся с побережья, хотя я точно знаю, что это не так. А этот его хаос на голове? Он никогда не выглядит специально уложенным, но именно в этом всё дело — небрежные, тёмные пряди, будто он провёл рукой в задумчивости, и всё легло так, как будто кто-то свыше решил создать воплощение искушения. И чёрт, он знает, как выглядит. Джордан смотрит на меня. Внимательно. Пристально. Слишком долго. На его лице играет легкая, почти хищная полуулыбка, тонкие губы чуть искривлены, в глазах мелькает что-то... удовлетворенное. Он доволен. Доволен чем? Тем, что я вижу его? Тем, что он застал меня врасплох? Тем, что он стоит здесь, зная, что я не ожидала этого? Я ощущаю, как сердце заколотилось сильнее. Он чертовски доволен. Даже хитер. Но не так, как раньше, не так, когда он просто поддевает меня в наших разговорах, бросает колкие фразы или пытается вывести из себя. Сейчас это другое. Как будто сейчас он не играет. От этого меня накрывает ещё сильнее. Я вдруг осознаю, что он мог слышать мою речь. Эту самую речь. Ту, где я говорила о нём. Меня пронзает молнией. Пальцы на статуэтке сжимаются чуть крепче, ноги будто замирают, отказываются делать шаг вперёд, потому что это значит приблизиться. И я не знаю, что будет, если я сделаю это. Я не знаю, как он отреагирует. Но он слышал. Он знал. И всё равно стоит здесь, передо мной, никуда не уходит. Почему? Как он вообще узнал об этой премии? Как узнал, что я здесь? Почему он не в Вашингтоне? Почему оставил всё и приехал? В голове тысяча вопросов, но ни один из них не находит выхода. Потому что я уже стою слишком близко. И его лицо меняется. Всё его лёгкое довольство, эта едва заметная хищная усмешка, этот самоуверенный азарт, с которым он наблюдал за мной — всё это исчезает в мгновение ока. Он будто замирает, напрягается, на секунду сжимает челюсть так, что по скуле проходит лёгкая тень. А затем он хмурится. Совсем чуть-чуть, едва заметно. — Джордан, — мой голос срывается. Сердце пропускает удар, сбивается в ритме, дыхание становится тяжелым, как будто я пробежала марафон. — Что ты здесь... — Извини меня за это, Планета, — перебивает он. И в ту же секунду он касается меня. Резко. Уверенно. Так, будто не было ни секунды сомнений. Его рука скользит по моей талии, цепко, почти властно, и одним движением притягивает меня ближе. У меня перехватывает дыхание, когда я ощущаю, как наше тело соприкасается, как ткань его рубашки задевает мое платье. Вторая рука скользит вверх, пальцы на секунду задерживаются на моей скуле, а затем проходят выше, к шее, чуть сжимают её у основания. Меня охватывает жар, как будто кто-то резко поджёг воздух между нами. Дыхание Джордана касается моей кожи, горячее, прерывистое, будто он чувствует всё то же самое. Его пальцы в моих волосах на затылке чуть сильнее сжимают пряди, наклоняя мою голову, и от этого по спине пробегает дрожь. Все мое тело напрягается в предвкушении чего-то неизбежного, чего-то, от чего я уже не могу убежать. А затем Джордан Найт целует меня.