Первый период

Четырнадцатое ноября Я не хотел её целовать. Не так. Не по этой, блядь, причине. Не потому что мы должны притворяться. Не потому что это часть какого-то спектакля в котором она согласилась сыграть главную роль. Я хотел, чтобы это случилось иначе — когда она сама потянулась бы ко мне, когда её глаза загорелись бы этим безумием, когда её дыхание бы сбилось, а пальцы сжались бы на моей рубашке не потому, что ей нужно поддерживать эту чёртову иллюзию, а потому, что она по-настоящему хотела меня. Но мне пришлось сделать это. Я чувствую, как она напрягается, когда я притягиваю её ближе, задевая кончиками пальцев тонкую ткань платья. Моя ладонь скользит вниз по её спине, чуть сжимая талию, другая рука поднимается выше — по изгибу рёбер, по ключице, к шее, пока пальцы не зарываются в её волосы. Я сжимаю их в кулаке, вынуждая её запрокинуть голову, и вижу, как расширяются её зрачки, как приоткрываются губы в молчаливом протесте, но она ничего не говорит. Не делает попытки оттолкнуть меня. И тогда я целую её. Горячо, жадно, срывая с её губ короткий вдох. Сначала это просто контакт — твёрдость моих губ против мягкости её, медленное, выверенное движение, будто я проверяю, насколько далеко могу зайти. Затем глубже, жёстче, с нетерпением, которое я даже не пытаюсь контролировать. Я прикусываю её нижнюю губу, чувствуя, как она едва слышно выдыхает, а затем проникаю языком внутрь, слизывая с её губ этот проклятый привкус ее любимого мятного чая. Она сладкая, горячая и она, чёрт возьми, отвечает мне. Её пальцы сильнее сжимают ткань моей рубашки, я чувствую, как она тянет её вниз, как крепче прижимается ко мне, будто этого ей недостаточно. Как она перехватывает дыхание, но не отстраняется, а, наоборот, ещё сильнее размыкает губы, позволяя мне взять её так, как я давно хотел. Я чувствую, как внутри меня что-то надламывается. Чувствую, как мой член твёрдо упирается в брюки, болезненно давя на ткань, и это ни хрена не похоже на случайное возбуждение. Это даже не просто потребность — это то, что копилось слишком долго, слишком глубоко, что я загонял внутрь, убеждая себя, что мне не нужно этого, что мне не нужна она. Но она нужна. Чёрт, как она мне нужна. Я глубже зарываюсь пальцами в её волосы, наклоняю голову, меняю угол, заставляя её раскрыться шире, позволяя мне исследовать её так, как я давно хотел. Её язык касается моего, сначала робко, затем увереннее, пока она не начинает двигаться в такт мне, пока не пробирается ладонью вверх, от живота к вороту рубашки, чуть натягивая его, будто хочет стянуть прямо сейчас. Я мгновенно забываю, почему нельзя делать это. Забываю, что это неправильно. Потому что если это спектакль, то, чёрт возьми, он самый реалистичный из всех, в которых я когда-либо участвовал. Я хочу, чтобы это длилось вечность. Чтобы она позволяла мне целовать её, как будто это неизбежность. Потому что сама она об этом никогда не попросит. Она никогда не скажет: Поцелуй меня, я хочу тебя. Даже если будет умирать от желания. Даже если её пальцы предательски сожмут мою рубашку, а тело расслабится в моих руках, признавая поражение. Я чувствую, как она постепенно сдаётся, не сразу, но достаточно, чтобы позволить мне углубить поцелуй, поймать её дыхание, впустить её в себя. Она целует меня в ответ — так осторожно, словно проверяя, насколько далеко готова зайти сама. И это сводит меня с ума. Я слишком долго думал об этом. Особенно когда читал её книги. Особенно когда читал про Аардена и Селиан. Может, я сумасшедший, но мне казалось, что каждый раз, когда Аарден касался её волос, это был я. Что каждый его взгляд на Селиан — мой собственный взгляд на Планету. Что всё это — её способ говорить со мной, не произнося ни слова. Может, мне просто чертовски хотелось в это верить. Но после той ночи она избегала меня. Не писала, не звонила, не искала поводов столкнуться в коридоре арены. Просто вычеркнула меня из своего мира. И я злился — на неё, на себя, да и на всю эту чёртову ситуацию. Злился, потому что это было неприятно. Потому что в какой-то степени это было даже обидно. Как будто я недостаточно хорош для неё. Как будто не стою даже того, чтобы быть в курсе, как она живёт. Я узнал, что её книга номинирована на престижную премию, не от неё. Я буквально узнал это от Харпер, которая болтала с Винсем по телефону, пока я неуместно, практически на автомате, спросил, полетела ли с ней Планета в Кентукки. Я не знал, какого чёрта спрашиваю, но спросил. И Харпер, не придавая этому значения, просто сказала правду: Планета даже не в Бостоне. Она в Нью-Йорке. Где завтра будет книжная премия. Я едва не выругался вслух. Пришлось постараться, чтобы не сорваться и не начать выяснять отношения с самой Харпер. Но в голове уже крутился поток вопросов: Почему она не сказала мне? Почему я сам не спросил, когда она два часа провела с Харпер в гардеробной? Почему она не позвала меня с собой? Разве я не её фальшивый парень? Может, она позвала кого-то другого? Почему Винс не сказал мне? Но я хотел спросить это у неё лично. Поэтому пока собирался из Вашингтона в Нью-Йорк, я знал: допрос с пристрастием будет позже. Сначала мне нужно было просто добраться туда — оставалось только убедить тренера отпустить меня. Это всё равно был выходной между играми. Утром я бы успел на тренировку, днём — в Нью-Йорк, вечером — обратно в Вашингтон. Казалось бы, идеальный план. Но, разумеется, Зальцману он не понравился, хотя не то чтобы я сомневался в этом. Но проблема была в том, что я не спрашивал разрешения. Я ставил его в известность. Уже было чудо, что я вообще сообщил ему о своём отъезде, а не просто исчез, оставив пустую постель в гостиничном номере. Он понимал это и сжав зубы, раздражённо дал добро. Тогда у меня оставалась всего одна цель — Планета. Но чёртов Вашингтон. Чёртов рейс. Чёртовы погодные условия. Я и так опаздывал, но из-за снежной бури мой самолёт задержали, и теперь я мчался сквозь пробки, глядя на время в телефоне каждые десять секунд. Уже прошло больше половины церемонии. Нью-Йорк, конечно же, как всегда стоял. А я как мудак вжимался в кресло, пытаясь сжечь взглядом этот поток машин впереди, будто это хоть как-то мне помогло. Я чертовски боялся не успеть — не просто на её номинацию, не просто на её благодарственную речь... Я боялся не успеть к ней. Плевать, что можно пересмотреть онлайн. Плевать, что будет запись, что это можно прочитать в новостях, что всё это разлетится по интернету к утру. Это другое. Я хотел быть там. Я снова смотрел на часы и всё равно завернул в цветочный. Это не было обязательным. Это не нужно было делать. Можно было просто прийти, можно было просто стоять в зале среди остальных, смотреть, хлопать, поздравить её после. Но, блядь... Пятьдесят одна белая кустовая роза. Почти как мой номер, но наоборот. Я даже не раздумывал. Просто кивнул флористу и дождался, пока он упакует их в простую ленту. Потому что если бы я не успел, если она вдруг подумала, что мне всё равно — она хотя бы получила цветы. Но потом я уже почти бежал. Зои, коллега Харп, встретила меня у входа, как и обещала. Харпер предупредила её, что я приеду, и попросила провести внутрь. Я лишь коротко кивал, даже не вслушиваясь в её вежливые фразы, и следовал за ней в банкетный зал, сжимая в руках тёплые стебли роз. Я попал туда ровно в тот момент, когда Планета поднялась из-за стола. Девушка рядом с ней едва сдерживала радостные возгласы, но сама Планета поначалу выглядела так, будто не до конца верила в происходящее. И мне нравился этот момент. Я не спешил, не двигался, не хотел перетягивать внимание на себя. Это была её минута, её триумф. Камеры должны были снимать только её, а не меня с чертовыми цветами. Она уверенно выпрямила спину, расправила плечи, гордо подняла подбородок — и шагнула вперёд, покоряя этот зал. Я даже почти проигнорировал то, как смазливый ведущий подал ей руку, помогая подняться на сцену. Чёртов джентльмен. Но потом я услышал их. — Купила, — фыркнула одна из женщин за столом Планеты. — Очевидно же, что её премию купили. Я моргнул медленно, как будто пытался переварить смысл этих слов. — Всё из-за него, — продолжила она, и я почувствовал, как во мне закипает раздражение. — Этот хоккеист сказал её имя в интервью, и начался ажиотаж. Продажи выросли, и теперь у нас тут номинация для девицы, которая даже писать не умеет. Блядь. Как же она ошибалась. Я мог говорить что угодно. Хоть тысячу раз повторять её имя перед журналистами. Хоть каждый день выкладывать в соцсети, что её книги лучшие. Хоть напечатать рекламу её романов у себя на форме. Но знаешь, что, стерва? Если бы её истории были дерьмом, никто бы их не покупал. Люди не тратят деньги просто потому, что увидели чьё-то лицо в рекламе. Они могли один раз заинтересоваться. Один раз купить. Но потом — никогда больше не открыли бы. Никогда не дочитали бы. Никогда не стали бы советовать друзьям. А Планету читали. Читали, потому что она не просто писала. Она заставляла всех нас жить в её книгах. Она делала то, что не могла сделать никакая реклама. Она цепляла и влюбляла в себя. Я уже собирался открыть рот, уже развернулся, чтобы сказать что-то колкое, но меня опередили. — Боже, Сара, у вас, кажется, слюна потекла, — лениво бросила девушка, которая помогала Планете подняться со своего места. — Может, заказать вам дополнительные салфетки, чтобы не так завидно было? Этого было вполне достаточно, чтобы вечер не превратился в один большой скандал, но я решил, что Планета об этом не узнает. Я просто посмотрел на сцену и слушал ее. Как дрожал её голос от волнения. Как она говорила не по заготовленному тексту, а от всего сердца. Как будто даже что-то было там и обо мне. И уже тогда я знал, что сделаю это. Я знал, что поцелую её. Но чёртова вспышка камеры... Я не сразу осознаю, что происходит, потому что в первые несколько секунд мне плевать. Мне плевать на гостей, на шум, на ведущего, который, кажется, едва ли не давится слюной при виде Планеты. На то, что та самая чертова Сара наверняка сейчас сверлит нас взглядом, багровея от злости. Единственное, что меня заботит — это её губы и то, как они чувствуются под моими. Но потом вспышка камеры бьёт в глаза, разрывая момент на куски. И я понимаю, что на нас смотрят. Что нас снимают. Что буквально за несколько секунд наш поцелуй может оказаться в каком-нибудь блестящем журнале с заголовком «Капитан «Бостонских Орлов» целует самую обсуждаемую писательницу месяца». Поэтому я медленно, очень неохотно отстраняюсь. Планета выглядит растерянной. Она моргает, как будто пытаясь понять, что только что произошло, а потом поспешно облизывает губы. Чёрт, мне бы хотелось сделать это за неё. И снова. И снова. Но мне нужна минута. Поэтому я просто обнимаю её, резко, с жадностью в движении, сжимая талию, чтобы быстро, почти сквозь зубы, прошептать: — Нам срочно нужно отойти. Она хрипло выдыхает, моргает, а потом кивает: — Хорошо. Она выглядит так, будто до сих пор не осознаёт, что происходит, но позволяет мне сжать её ладонь. Позволяет мне увести её прочь, через зал, в коридор. Здесь ярко, прохладно, и это должно было бы помочь, но не помогает. Моему стояку в брюках плевать на температуру воздуха. Поэтому я веду её дальше, чувствуя, как её пальцы едва заметно подрагивают в моей ладони. Она всё ещё растерянна, всё ещё молчит, и я почти слышу, как бешено крутятся шестерёнки в её голове. Я хватаюсь за первую попавшуюся дверь и втаскиваю её внутрь каморки. Здесь в разы теснее, чем в той, где мы оказались на помолвке Винса и Харпер. Полки с моющими средствами слишком близко, пространство почти давит от единственной тусклой лампы над головой, но мне плевать. Потому что когда я закрываю за нами дверь, Планета оказывается всего в нескольких шагах в этом полумраке. Я бы мог шагнуть ближе. Просто взять и прижать её к этим чёртовым полкам с бытовой химией, провести губами по её ключице, заставить забыть обо всём, кроме того, что творится между нами. Но я не делаю этого, потому что она напряжена и как будто напугана. — Что ты здесь делаешь? — тяжело выдыхает она, наконец поднимая на меня взгляд. Я усмехаюсь, пытаясь привести свой ум и член в холодное положение. — Выбираю, какие моющие средства стоит прикупить домой. Она закатывает глаза, но даже это выглядит каким-то слишком медленным, слишком осторожным. — Я серьёзно, Джордан. Её голос звучит слишком ровно. Будто она хочет отстраниться, будто ей хочется дистанцироваться от меня. И я не понимаю, какого чёрта это так сильно меня бесит. — Я думал, все парни ходят на важные мероприятия своих девушек, чтобы поддержать их, — хмыкаю я, складывая руки на груди. — Реальные парни, — поправляет она тут же, копируя мою позу. Я щурюсь. — Поэтому ты не сказала мне? Хотела привести кого-то реального? — Что? Нет! — тут же возражает она, хмурясь, но я замечаю, как она неосознанно переступает с ноги на ногу. — Я... Она осекается. Останавливает себя на полуслове, тяжело вздыхает, словно стараясь подобрать правильные слова. — Ты что, Планета? Я жду, но она молчит. А потом вдруг роняет: — Я не хотела отвлекать тебя от работы. Я медленно моргаю. — Чего? — Вы выиграли выездной матч вчера, — она до сих пор смотрит вниз, не на меня, — и завтра у вас снова игра. Я не хотела, чтобы ты тащился куда-то из-за меня. Секундочку... Она знает, что мы выиграли вчера. Кто ей сказал? Харпер? Винс? Тео снова написал ей что-то? Или... Или она сама смотрела игру? А во-вторых, какого хрена? — Не нужно решать и додумывать за меня, Планета, — я стараюсь не злиться, но выходит плохо. — Ты даже не спросила, хочу я этого или нет. — Поверь мне, — она грустно усмехается, всё ещё не взглянув на меня. — Ты ничего не пропустил. Это ни разу не сравнится с вашими мероприятиями. Я раздраженно хмыкаю. — К чёрту это. По-твоему, я здесь ради веселья? Я пришёл поддержать свою девушку. Она медленно поднимает глаза, и я вдруг не могу понять, что именно в них отражается. Я жду, что она поправит меня. Что скажет «фальшивая», как делает это всегда. Но она молчит. Просто смотрит. Поэтому я продолжаю: — Я не понимаю, почему ты борешься со мной, — признаюсь я устало после паузы. — Я не набиваюсь тебе в друзья, не лезу в душу, я просто пытаюсь делать правильные вещи рядом с тобой. Она всё ещё упрямо молчит. Но впервые мне кажется, что я почти разобрал, что было в её глазах. — Ты ходишь везде, куда я тебя таскаю. Устраиваешь умопомрачительное шоу для других, надираешь зад моему Тренеру и чертову Мэтью. Ты выигрываешь там, где даже не участвуешь. Но когда дело касается тебя... — мне приходится замолчать, чтобы взять паузу, иначе слова просто соскользнут с языка без какого-либо контроля, — ты не зовёшь меня. Не позволяешь быть рядом. Я даже свою чертову роль отыграть не могу. Тишина в ответ чертовски плотная. — И мне всё равно, что для всех я выгляжу твоим дерьмовым парнем, — выдыхаю я, устало проведя рукой по волосам, — но я не хочу быть дерьмовым для тебя. Мне кажется, что я сказал это слишком резко, но уже поздно. Да и, если честно, меня это даже не волнует. Я смотрю на неё, а она не смотрит на меня, и от этого внутри что-то неприятно скручивается. — Я правда думал, что пока мы... — я запинаюсь, почти прикусив язык, пытаясь подобрать слова, которые не покажутся чертовски отчаянными, — вместе... Я думал, что со всеми нашими чертовыми условиями, всем этим давлением мы просто сможем... нормально провести время. И когда я перестал бороться с тобой, когда просто согласился — вдруг неожиданно сопротивляться начала ты, Планета. Тишина мгновенно меняется, становясь другой. Не неловкой, но тяжёлой. Слишком наполненной чем-то болезненным, чем-то, что давит на грудь. Я смотрю на неё в ожидании, но, чёрт возьми, я даже не знаю, что именно хочу услышать. — Извини меня, — наконец выдыхает она, голос тихий, будто сорвавшийся. — Я... — Нет, — перебиваю я тут же, резко, как удар хлыста. — Хватит. Просто хватит извиняться. Она моргает, немного ошарашенно. — Перестань произносить это слово так, будто ты, блядь, в чём-то виновата. Ты ни разу не сделала ничего такого, за что должна извиняться. Поэтому хватит. Она смотрит на меня, будто я только что сказал ей, что единорогов не существует. Глаза широко распахнуты, взгляд напряжённый, почти изучающий. Как будто я — это нечто, что она не может полностью понять. — Позволь мне делать мою чертову работу так же хорошо, как ты делаешь свою, — добавляю я тише, и в моей груди что-то неприятно сжимается, когда я вижу, как она тяжело дышит. Как в спешке облизывает пересохшие губы. Как вздымается её грудь. Боже, мне нужно остановиться. Я почти чувствую её вкус на своем языке, хотя между нами всё ещё пара шагов. — Хорошо, — наконец кивает она, и делает шаг ближе. Ох, чёрт. Это уже опасно. — Ты прав, — соглашается она, и я слышу в её голосе что-то новое, что-то уязвимое. — Я... подумала только о себе. Сама решила, что так будет лучше. Это... просто привычка. Она говорит так, как будто ей искренне жаль. Как будто за всей её злостью, остротой, сарказмом, за всеми этими стенами и чертовыми проблемами с доверием стояла просто девушка. Просто девушка, которая однажды решила, что ей больше не хочется чувствовать себя никем. И это... это чертовски больно. Так больно, что я едва сдерживаюсь, чтобы не поцеловать её. Но я знаю, что это не то, что ей нужно. Я знаю, что правильнее сделать. Поэтому я просто обнимаю её. Не спрашиваю. Не предупреждаю. Просто притягиваю к себе и зарываюсь носом в её волосы, вдыхая их запах. Она замирает. А потом... расслабляется. Я чувствую, как напряжение уходит из её тела, как дрожь в плечах утихает, как её пальцы медленно сжимаются на спине моей рубашки. А я на пару секунд прикрываю глаза и дышать становится легче. — Давай просто повеселимся, Планета, — выдыхаю я, голос хриплый, будто сорванный, и прижимаю губы к её макушке. — Хорошо, — соглашается она так тихо, что я почти не слышу. И когда она отстраняется, я чувствую, как в груди остаётся что-то тяжёлое. Но её глаза уже не такие напряжённые. Чёрт. Мне нужно срочно отвлечься. — Ты уже выбрал моющее средство? — её голос звучит почти... дразняще, и я резко моргаю, возвращаясь в реальность. — Думаю, вот это. С лаймом. — Я киваю куда-то позади себя, даже не оборачиваясь. — Может быть, Санта учтёт твои пожелания, — хмыкает она, а потом её голос становится чуть мягче, чуть менее уверенным. — Мне нужно твое одолжение. Она не просит. Не требует. Она просто... говорит. И это звучит, чёрт возьми, горячо. — Всё что угодно, Планета. Она задерживается на секунду. Потом тянется ко мне и запускает пальцы в мои волосы. Я замираю. Она слишком близко. Она слишком, слишком близко. Я жду, что она поцелует меня. Уже хочу податься вперёд, но... она просто взъерошивает мне волосы. Медленно. Будто смакуя этот момент. Потом отстраняется, бросая мне пронзительный взгляд, и точно так же запускает руку в свои темно-бордовые волосы. Господь. Я медленно расплываюсь в улыбке. — Грязные, грязные мысли, Планета, — хмыкаю я, прежде чем она хватает меня за руку и тянет обратно в банкетный зал. Хорошо. У нас почти был секс. Блять, Найт, ты жалок. Это чертовски плохая идея — спать с ней. Плохая. Убийственная. И чертовски сексуальная идея. Мне срочно нужно отвлечься. Поэтому, как только мы оказываемся в зале, я вручаю ей букет, но она замирает. Её глаза чуть расширяются, губы приоткрываются. Она выглядит так, будто этот букет... шокирует её больше, чем наш поцелуй. Я почти слышу, как перехватывает её дыхание. Но потом её губы дрожат... и она едва не пищит. О, чёрт. Она чертовски рада, но изо всех сил пытается сдержаться. Её глаза странно поблёскивают. Она же не заплачет из-за цветов? — Спасибо, — выдыхает она наконец, голос чуть дрожит, но от этого звучит только искреннее. А потом... Она тянется ко мне и целует в уголок губ. Твою. Мать. Она впервые поцеловала меня сама. Хоть и почти в щёку, но это уже прогресс. Я чувствую её тепло, её дыхание, этот короткий, лёгкий, но чертовски важный момент. А потом она представляет меня девушке, которая за неё вступилась. Кая выглядит дружелюбной. Ненавязчивой. Но я едва её замечаю. Потому что Планета держит мой букет в одной руке, а вторую... Вторую она не убирает с моего бедра. Весь оставшийся вечер она не убирает от меня рук. Я это чувствую каждой клеткой тела, каждым проклятым нервным окончанием, каждым тяжелым вдохом, который становится все сложнее контролировать. Она убирает свою ладонь всего дважды — когда ко мне подходит официант, попросивший фото, и какая-то женщина, кажется, тоже из числа гостей. Планета с какой-то показной гордостью берет телефон, помогая сделать снимки, и каждый раз, когда я сажусь обратно, ее рука неизменно возвращается на мое бедро. Теплая, легкая, будто невесомая, но я ощущаю ее так, словно от этого прикосновения горит все тело. Брюки чертовски давят, набухшие яйца пульсируют в такт сердцебиению, и я не могу не думать о том, что она даже не осознает, какую пытку устраивает мне прямо сейчас. Она смеется над моими колкими комментариями, бросает в ответ свои, привычно едкие. Время от времени она наклоняется ближе, шепчет мне на ухо что-то настолько невинное, что это не должно заставлять меня так реагировать. Но стоит услышать ее голос совсем рядом, ощутить тепло дыхания на коже, уловить слабый аромат кокосовых духов — и меня будто снова пронзает напряжение от которого невозможно избавиться. Чертовка. Она ведет себя так естественно, как будто это нормально. Как будто не чувствует, что я буквально задыхаюсь рядом с ней. Когда мероприятие заканчивается, я ненадолго задерживаюсь в холле, дожидаясь Зои, чтобы забрать свои вещи. Планета, не выпуская из рук мой букет и свою статуэтку, выходит на улицу подышать свежим воздухом, и когда через минуту выхожу следом, первое, что я слышу — вовсе не шум вечернего Манхэттена, а пение. Чуть приглушенное, но живое, наполненное восторгом. Я замечаю их сразу — толпу девушек в нескольких метрах от отеля. Полагаю, поклонницы, узнавшие о премии и пришедшие встретить любимых авторов. Они поют Unwritten от Наташи Бедингфилд во все горло, и как же, черт возьми, символично это звучит. Несколько девушек в костюмах фей подпрыгивают, кто-то в костюме клубники исполняет нелепый танец-робота, но мой взгляд цепляется лишь за одну фигуру. Моя девушка стоит почти в центре, рядом с Каей, прижимая к себе мой букет, распевая в статуэтку, будто в микрофон, и просто наслаждается этим моментом. Ее щеки раскраснелись, в глазах искры, движения легкие, раскованные. Это даже лучше, чем тот случай с быком — потому что здесь она просто живая. Без всякой защиты, без того напряжения, которое я замечал в ней раньше. Искренняя, громкая, настоящая. Я достаю телефон и снимаю видео. Просто для себя. Просто чтобы потом напомнить ей, какой она может быть, когда позволяет себе выдохнуть. Когда просто живет, не беспокоясь ни о чем. Она замечает меня только после того, как песня заканчивается. Толпа хлопает, кто-то просит фото, и Кая, кажется, с готовностью помогает, а я просто жду, наблюдая за ней. И едва ли могу скрыть улыбку, когда она, наконец, подходит ко мне. — Ничего смешного, — хмыкает она, упираясь кулаком со статуэткой в бедро, а потом едва заметно толкает меня в грудь. — Согласен, Планета, — отвечаю, ловя ее руку и притягивая ближе, запуская ладонь на ее талию, чувствуя, как она выдыхает. — Ты голодная? Если вас кормили тем же, что и меня, нам срочно нужно что-то жирное. Она смеется, утыкается носом в мою шею, и в этот момент я сам не замечаю, как опускаю голову, невесомо касаясь губами ее макушки. Просто рефлекс. Просто потому что так чертовски правильно. — Да, я... — она не договаривает. Что-то отвлекает ее. Она оборачивается, и прежде чем я успеваю осознать, что происходит, она отстраняется. — Тайлер! — радостно вскрикивает она, бросаясь вперед. Я моргаю, следя за тем, как она оказывается в объятиях мужчины в строгом костюме, который едва улыбается, но в его взгляде странное тепло. Он выше меня, широкоплечий, с сильной линией подбородка, темными волосами, идеальной осанкой. Спокойный, собранный, уверенный в себе до раздражающей степени. Кто этот хрен? Как будто мне мало Тео вечно ошивающегося вокруг Планеты... — Что ты здесь делаешь? — спрашивает она, отстраняясь, и только сейчас я понимаю, что сжимаю кулаки. Я делаю пару шагов ближе. Планета замечает меня, и прежде чем она успевает представить нас, он уже кивает мне, протягивая руку. — Я знаю вас, — говорит он. — Джордан Найт. Я Тайлер Пам. — Приятно познакомиться, — вру я, но все равно пожимаю его руку, в этот же момент вновь запуская ладонь за талию Планеты. Отлично. Теперь я веду себя так, будто заявляю на нее права. Идиот. Тайлер замечает это, слегка хмурится, но не говорит ничего об этом напрямую. — Твой папа узнал, что ты в городе, — произносит он, и я чувствую, как Планета напрягается под моей рукой. Тайлер стоит в паре шагов от нас, явно не торопясь уходить. Он выглядит так, будто ему немного некомфортно — то ли от моего присутствия, то ли от реакции Планеты. Но, черт возьми, почему он вообще приехал сюда? — Он зовёт те... вас на ужин через полчаса. Я приехал забрать вас. Если ты... вы согласитесь поехать. Мой мозг на секунду подвисает, а потом я с силой моргаю, обрабатывая услышанное. Что, блядь? Почему у меня такое чувство, что я пропустил кучу деталей в её жизни? Почему Планета вдруг напряжена так, будто её окатили ледяной водой? Почему этот придурок произносит слова так, будто они давно знакомы, а я впервые об этом слышу? Я поворачиваюсь к ней, но на её лице нет ни злости, ни страха — только какая-то тяжёлая, глубокая задумчивость. Я осознаю это внезапно и почти болезненно: я ничего о ней не знаю. Я не знаю, на кого она училась в колледже. Не знаю, сколько у неё братьев и сестёр, если она старшая дочь. Не знаю, почему её отец хочет увидеть её только сейчас, а не тогда, когда мы были в Майами. И главное — хочет ли она вообще туда ехать? Она сама-то этого хочет? Или просто чувствует, что должна? — Хей, Планета, — я мягко беру её за плечи и разворачиваю к себе, давая Тайлеру понять, что нам нужно поговорить наедине. К счастью, он не так туп, как я думал, и просто отходит ближе к своей машине. Я смотрю на неё внимательно, пытаясь прочитать эмоции в её взгляде. — Ты в порядке? Она молчит, но я чувствую, как внутри неё всё кипит. Её глаза бегают, что-то анализируя, что-то оценивая, что-то взвешивая. Она явно пытается разложить всё по полочкам, но я не знаю, какая мысль занимает её сильнее всего. — Поговори со мной, Планета. Как ты на самом деле? Ты хочешь поехать туда? — Наверное, — наконец произносит она, но голос её звучит странно. Она пожимает плечами, но в этом жесте нет лёгкости — только какая-то тяжесть, будто каждое движение даётся ей с трудом. — Но это может быть немного напряжённо. Я замечаю, как она кутается в своё пальто, словно ей холодно, хотя воздух вовсе не ледяной. Она оглядывается по сторонам, но не так, как если бы искала что-то конкретное, а скорее просто чтобы не смотреть мне в глаза. В ней слишком много эмоций, но она старается скрыть их за своей обычной бесстрастностью. — Я не хочу, чтобы ты делала то, что тебе не нравится, — говорю я, хмурясь. — Дело не в этом, — отмахивается она, но руки её крепче сжимают букет и статуэтку. — Я не знаю, хватит ли у меня физических сил на это. Я чуть сильнее прижимаю её к себе, ощущая, как напряжены её плечи. — Нам что, придётся драться с ним? - я изо всех сил стараюсь разрядить обстановку. — Фигурально, — фыркает она, но вздох её тяжёлый. Она долго смотрит на меня, будто взвешивает что-то внутри себя, будто проверяет, может ли она мне доверять. А потом делает вдох и говорит: — Хочешь поехать со мной? Обещаю держать его подальше от тебя, если ты пообещаешь, что не будешь верить всему, что он говорит. Я не понимаю, о чём она говорит, и это раздражает меня ещё сильнее. — Ты уверена? — Ага, — она кивает, но раздражённо, как будто этот разговор уже утомил её. — Обычно он милашка с незнакомыми, так что ты в безопасности. Я едва сдерживаю смех. Не потому что это смешно, а потому что в очередной раз она пытается защитить меня. Хотя, чёрт возьми, разве не ей сейчас нужна защита? — Я пойду с тобой куда угодно, Планета, — напоминаю я ей. Она на секунду замирает, а потом что-то меняется в её взгляде. Она словно ищет что-то в моих глазах, а когда находит, делает то, что всегда делает перед чем-то важным. Расправляет плечи, поднимает подбородок и с решительным шагом идёт вперёд. Я наблюдаю за ней, когда Тайлер открывает дверь чёрного Рендж Ровера. Мы садимся в машину, и я вижу, как она вся напрягается, будто готовится к какому-то бою. Она постукивает пальцами по сумочке, скрещивает ноги, словно собирает внутри себя силы. Я не думаю, а просто беру её за руку и кладу её ладонь на своё бедро. Она даже этого не замечает. Она болтает с Тайлером — о его делах, о его сестре, о его работе. Она всегда знает всё про всех. Но кто-то знает хоть что-то про неё? Очевидно, только Харпер. Эти двое явно делятся абсолютно всем. И, честно говоря, я удивлён, что Харпер до сих пор не пытается меня испепелить взглядом. Хотя зная Планету — она, скорее всего, не жаловалась на меня. И не потому что ей нечего было сказать. А потому что она в принципе не говорит о людях плохо. Она никогда никого не осуждает. Она видит в людях боль, страхи, борьбу. И, возможно, это одновременно её благословение и её проклятие. Потому что если ты видишь чужую боль, ты не можешь её ненавидеть. Ты можешь только нести её внутри себя. А сейчас она выглядит так, будто уже заранее злится. Но не на кого-то... а на себя. Я помогаю ей выйти из машины, хотя Тайлер тоже предлагает ей руку, но она выбирает мою. И мне это нужно. Это словно инстинктивное желание убедиться, что она в порядке. Мы заходим в здание, и я сразу понимаю, что это не просто дом. Это огромный, чертовски дорогущий пентхаус, где даже портье выглядят как люди, которые могли бы быть главными героями в сериале про миллиардеров. Никто здесь не спрашивает её имени. Никто не спрашивает, к кому она пришла. Все просто приветствуют её. И это говорит мне больше, чем любые её слова. Мы вызываем лифт, и я ощущаю, как между нами сгущается напряжение. Но это не то напряжение, которое было, когда её рука лежала у меня на бедре. Не то напряжение, которое возникало между нами каждый раз, когда она шептала мне на ухо или колко шутила в ответ на мои слова. Это что-то другое. Что-то большее. Потому что сейчас она... как будто готовится к чем-то. Как будто замедленная бомба внутри неё вот-вот рванет. Когда мы входим в лифт, Планета без колебаний нажимает кнопку с последним этажом. Как только двери закрываются, она резко оборачивается ко мне, ее взгляд пронзает насквозь – настойчивый, напряженный, почти пугающий. В полумраке кабины ее глаза кажутся темнее, чем обычно, а лицо застывает в серьезном выражении. — Что бы там ни произошло, — говорит она тихо, голос едва хрипит, но остается твердым, — пусть это не изменит твоего мнения обо мне. Ни в лучшую, ни в худшую сторону. Я хмыкаю, пытаясь расслабить ее. — Пытаешься меня запугать, Планета? Но она не улыбается, не отводит взгляда, просто пожимает плечами, словно это не имеет особого значения. — Просто предупреждаю, что там может произойти, — спокойно отвечает она, — эмоционально отстраненный отец-дева — худшее, что может случиться с девушкой. Я открываю рот, чтобы спросить, какого черта это вообще значит, но лифт останавливается, и она моментально выходит вперед, оставляя меня позади. Мы оказываемся в роскошном пентхаусе, который выглядит скорее как музей власти и богатства, чем как чье-то жилище. Высокие потолки, мраморные полы, массивные панорамные окна, открывающие вид на вечерний город. Огромная хрустальная люстра над гостиной напоминает грозовую тучу, застывшую в воздухе, а темные стены с едва уловимым глянцем кажутся угрюмо-холодными. Все здесь кричит о деньгах, а не о тепле или уюте. На выходе из лифта нас встречает женщина лет шестидесяти. Ее лицо круглое, приятное, но взгляд внимательный, цепкий. Каштановые волосы изрядно тронутые сединой аккуратно собраны под чепчиком, а на ней идеально сидящий строгий костюм горничной. Она больше напоминает управляющую в дорогом отеле, чем прислугу в частном доме даже в этом наряде. — Пэм! — неожиданно радостно вскрикивает Планета, бросаясь к женщине с объятиями. Пэм остается неподвижной еще мгновение, прежде чем наконец обхватывает ее в ответ, мягко растирая спину. — Здравствуй, милая, — говорит она с теплотой, в голосе нет и намека на официоз, — мы вас заждались. Я задерживаюсь на пороге, но не чувствую себя неловко. Напротив, приятно видеть, что кто-то искренне волнуется о Планете, а она сама рядом с Пэм заметно расслабляется. Женщина принимает у нее цветы с просьбой поставить их в вазу, а Планета легко скидывает пальто и туфли. — Можешь не разуваться, — бросает она мне через плечо, когда я машинально тянусь к шнуркам, — у меня просто чертовски сильно устали ноги. Я забираю ее пальто, позволяю ей только подать мне вешалки, прежде чем аккуратно вешаю нашу верхнюю одежду в шкаф. Когда я оборачиваюсь, она уже оставляет свою статуэтку и сумочку на тумбе в прихожей, а затем уверенно берет меня за руку, уводя в просторную кухню-гостиную. Пэм, стоя за кухонным островом, суетится с моим букетом, аккуратно распределяя цветы в вазе. — Отец у себя? — спрашивает Планета, доставая чашку и заваривая чай. — Да, — кивает Пэм, — ужин через десять минут. — Хорошо, — соглашается Планета, на секунду наваливаясь на кухонную стойку, словно черпая из нее силы. Затем резко отталкивается, подходит ко мне и усаживает на высокий стул у барной стойки. — Это, кстати, Джордан. Мой молодой человек. Я моргаю. Она... что? Она еще ни разу не представляла меня кому-то и уж тем более не называла меня своим бойфрендом. Приходится приложить все усилия, чтобы напомнить себе, что это всего лишь игра, что это не по-настоящему. Хотя сложно в это поверить, когда она остается позади меня, наваливаясь на мою спину и укладывая подбородок мне на плечо. — Я Пэм, домра... — Нет, — перебивает ее Планета, сцепляя руки у меня на животе. Ее пальцы едва не касаются моего пояса, и мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы сосредоточиться на разговоре. — Забудь это глупое слово. Это называется "член семьи". Пэм была со мной с трех лет, так что... она почти вырастила меня. Женщина улыбается тепло, но ничего не говорит в ответ. — Пока ты сама не стала главной, — хмыкает она, — она была идеальным ребенком. Я уже жду, когда Пэм достанет фотоальбом и начнет показывать мне детские фотографии Планеты. — Ну, — моя девушка пожимает плечами, но в уголках ее губ мелькает улыбка, которую она пытается скрыть, — родители с тобой явно не согласятся. — Пока я не напомню им о Изи или Адаме, — парирует Пэм, разливая нам чай. — И в итоге мы все равно вернемся ко мне, — закатывает глаза Планета. — Все всегда возвращаются к тебе, — раздается за нами строгий голос. Я моментально оборачиваюсь, а Планета резко отстраняется. — Не все, — отвечает она, мотая головой, и уверенно идет к источнику звука. Только тогда я его замечаю. Высокий, с резкими чертами лица, возрастом ближе к шестидесяти, с тяжёлым, оценивающим взглядом. Черная свободная футболка и такие же темные джинсы. Ни намека на классические костюмы, которые я ожидал увидеть. Его присутствие заполняет собой всю комнату, и я чувствую, как в воздухе сгущается напряжение. Планета подходит к нему, а я заставляю себя подняться с места. Нужно же поздороваться, правильно? Она целует его в щеку, а он, склонившись, крепко обнимает ее. — Привет, пап, — тихо говорит она. Пока его взгляд скользит ко мне. Мужчина осматривает меня с холодной отстраненностью, словно взвешивая на невидимых весах. В его взгляде нет явного недовольства, но и особого интереса тоже. Он не хмурится, не прищуривается, не делает ни одного жеста, который мог бы выдать его мнение обо мне, но от этого его молчаливая оценка становится еще тяжелее. Будто я стою перед судьей, который уже вынес вердикт, но пока держит его при себе. Планета возвращается ко мне, когда я подхожу к ним. Она приобнимает меня за бицепс, ее пальцы чуть сжимают ткань моей рубашки, и это простое действие почему-то вызывает у меня прилив тепла. А потом она, уверенным, но слишком уж спокойным голосом, снова повторяет: — Пап, это Джордан, мой молодой человек. Она говорит это так буднично, будто ничего особенного, но я слышу, как внутри нее звенит напряжение, и чувствую, как ее рука становится чуть тяжелее на моей. А мне приходится сдерживать идиотскую улыбку, потому что мне слишком нравится, как эти слова звучат из ее уст. Молодой человек. Ее парень. Черт, почему-то именно так, из ее уст, это ощущается особенно правильно. — Джордан, это мой папа — Колтон Пейн, — добавляет она, наконец представляя нас друг другу официально. Я пожимаю его руку твердо, уверенно, без колебаний. Ожидаю, что он пожмет в ответ так же, но его хватка удивительно ровная, без особых усилий, словно он не считает нужным приложить даже минимальную силу. Я чувствую, что он не впечатлен. Что ж, мистер Пейн, я тоже. В голове с легкостью всплывает вопрос: почему у них разные фамилии? Пейн. Как Пейн Индастриз? Владельцы чертовски дорогих отелей? Неужели он тот самый Колтон Пейн? Мысли сменяются одна за другой, но я держу их при себе, не подаю виду, а лишь лениво произношу: — Приятно наконец познакомиться. Он только едва кивает в ответ, а я ощущаю, как Планета сильнее сжимает мою руку, словно пытаясь передать мне что-то без слов. Может, предостеречь? Может, попросить не реагировать? — Не знал, что ты в городе, — вдруг говорит он, переводя взгляд на дочь. Он делает шаг в сторону, как будто этим небрежным движением отстраняясь от меня, и помогает Пэм разместить чашки на подносе. — Только на один вечер, — отвечает Планета, звуча ровно, но я чувствую, как в ней нарастает напряжение. — Завтра утром уже самолет. — И где вы остановились? — почти сразу задает он следующий вопрос, укладывая ложки на блюдца. — Тайлер не говорил, что ты где-то отмечалась в отелях. Вот оно. Черт. Значит, все-таки тот самый Колтон Пейн. — О, — Планета делает неопределенный жест, отмахивается так, словно это вообще не имеет значения. — Я остановилась у знакомой, а Джордан... Я быстро улавливаю момент и заканчиваю за нее: — У меня самолет в час ночи. При этом позволяю себе чуть сильнее обнять ее за плечи, медленно проводя рукой по ее спине, будто этим могу ее успокоить. — Конечно, у знакомой, — Пейн закатывает глаза с едва заметной усмешкой, в которой не ощущается ни грамма теплоты. — Папки же в городе нет, чтобы остаться у него. — Я не знала, что ты в городе, — мгновенно парирует Планета, и в ее голосе появляется колючая нота. — Конечно, телефонов же не существует для звонка родному отцу, — лениво бросает он, но в его голосе слышится скрытая упрекающая тяжесть. — У родного отца тоже есть номер его родной дочери, — отвечает Планета, скрещивая руки на груди, и я замечаю, как напрягается ее челюсть. Колтон хмыкает, поднимая поднос с чашками, и поворачивается в сторону столовой. — Ты так говоришь, потому что у тебя нет собственных детей, — бросает он через плечо. — А у тебя их слишком много. Планета фыркает, но следует за ним, а я, задержавшись на секунду, иду следом, держа ее за руку. Когда мы входим в столовую, я быстро осматриваюсь. Большой стол из темного дерева, высокие окна с полупрозрачными шторами, массивный канделябр над головой. Идеальный интерьер, идеально подобранные цвета, все будто сошло со страниц дорогого журнала. Колтон ставит чашки на стол — одну перед собой, две напротив, предназначенные для нас с Планетой. — Их всего трое, — говорит он спокойно, снова поднимая разговор о детях. — Но никто из них не ты. Планета резко втягивает воздух, но не отвечает, просто усаживается напротив отца. Я помогаю ей со стулом, а затем сажусь рядом, одновременно пытаясь придумать, как бы незаметно перевести тему разговора. Но мистер Пейн делает это за меня, направляя взгляд прямо на меня: — Так кем ты говоришь работаешь, Джорд? Я ощущаю, как напрягается Планета. — Джордан, — быстро исправляет она его, хмурясь. — Верно, — протягивает Колтон без особого интереса, наполняя чашки чаем. — Джордан, извини. — Вообще-то, я хоккеист, — отвечаю я, и впервые за долгое время эти слова не кажутся мне гордыми. Будто я не капитан Орлов, а просто уличный парень, недостойный его дочери. — Нападающий и капитан «Бостонских Орлов». — Так значит, Нова переехала в Бостон к тебе? — уточняет он, бросая на меня взгляд поверх чашки. — Ты знаешь, что это не так, — мгновенно хмурится Планета, но в этот момент дверь в столовую открывается, и входит Пэм, завозя за собой тележку с ужином. — Кстати, об этом... — начинает Колтон, но Планета тут же его перебивает: — Нет, — быстро говорит она, и я чувствую, как под столом ее колено чуть касается моего. — Ты даже не знаешь, что я хочу сказать, — Пейн смотрит на нее с легким прищуром, будто бросая вызов. — Еще как знаю, — бросает она и, взяв вилку, начинает есть. Я машинально делаю то же самое. — Просто хотел похвастаться, — отмахивается мистер Пейн. — Благодаря Моргану мы заключили безумно выгодную сделку в Лондоне. — Очень рада за вас с Морганом, — язвительно парирует Планета, накалывая на вилку салат. Я чувствую себя зрителем на напряженном матче, но понятия не имею, какие правила у этой игры. Кто такой нахрен Морган?Почему ее так задевает одно его упоминание? — Так как поживает Кара? — вдруг спрашивает она, намеренно меняя тему. — Сейчас ее зовут Алекс, — поправляет ее отец. — Ты сошелся с бывшей? — удивленно хмурится Планета. — Адам в курсе этого? — Да, — отвечает Колтон. — Морган сказал ему. Планета закатывает глаза и продолжает есть, а я сосредоточенно жую, пытаясь игнорировать, как в этом доме даже простые семейные разговоры ощущаются напряженной шахматной партией. Я хотел бы сказать, что это просто потому, что они давно не виделись. Что им просто нужно время, чтобы... разговоры пошли в нужное русло. Но ближе к середине ужина, где мы не торопясь обсуждаем Бостонских Орлов, строительные работы и отсутствие внуков у Пейна, я чувствую какое-то затишье перед бурей. Причем я не знаю, от кого ее ждать — от самой Планеты или ее отца. — Так значит, — достаточно громко продолжает ее отец, привлекая мое внимание, — вы в городе только из-за этой... глупой премии? Глупой? Какого черта он так говорит? Я не понимаю. Ни один человек в моей семье, ни один родитель, который искренне любит своего ребенка, не стал бы так обесценивать его успех. Для меня это звучит дико. Неестественно. Но, может, я просто чего-то не понимаю? Может, у них другие отношения? Другие принципы? Я напрягаюсь, чувствуя, как что-то внутри меня нехорошо сжимается, но жду, когда Планета ответит ему что-то колкое, как она всегда делает. Но она просто соглашается. — Да, — устало пожимает плечами, — мой редактор настоял на моем присутствии. Я даже не думала, что выиграю что-то. — Это было очевидно, Планета, — возражаю я. Она лишь криво улыбается, но не успевает ничего сказать, потому что ее отец тут же недовольно фыркает. Пейн откидывается на спинку стула и смотрит прямо на меня, словно только сейчас удостоил своим вниманием. — Ты правда поддерживаешь это её... увлечение? — спрашивает он, как будто ему действительно любопытно. — Это называется её карьера, — спокойно отвечаю я, но внутри уже закипает злость. — Карьера? — он усмехается и делает глоток вина. — Не будь наивным, мальчик. Это игрушка. Как и всё, за что она бралась раньше. — Вы, кажется, плохо знаете свою дочь, — я стараюсь держать голос ровным, но мне даётся это с трудом. — Она чертовски талантливая, и в её деле это решает всё. — В её деле? — переспрашивает он с едва заметной усмешкой. — Прости, но я не считаю, что бессмысленное нажатие клавиш на ноутбуке можно назвать делом. Я напрягаю челюсть. — Писательство — это труд. Часами. Годами. Это требует терпения, таланта и огромной выдержки. — Терпения и выдержки? — Пейн приподнимает брови, делая вид, что заинтересован. — Ты хочешь сказать, что у Планеты это есть? Я чувствую, как пальцы сжимаются в кулак. — У неё есть всё, чтобы быть успешной, чтобы раскрыть себя еще больше. — Нет, — он покачивает головой, словно объясняя ребёнку прописные истины. — Чтобы быть успешной, нужны дисциплина, образование и серьёзность. А не глупые фантазии, которые не приносят никакой пользы. Я перевожу взгляд на Планету. Она сидит абсолютно неподвижно, глядя в стол, и меня внутри передёргивает от его слов. — У неё есть всё это, — повторяю я, заставляя его посмотреть мне в глаза. — Ты слишком молод, чтобы понимать, как устроен этот мир, — усмехается он, делая новый глоток вина. — А вы слишком упрямы, чтобы признать, что ошибаетесь, — бросаю я в ответ. В столовой воцаряется напряжённая тишина. Я ощущаю, как от него исходит холодная уверенность, будто бы он по-настоящему считает себя правым. — Ты действительно думаешь, что знаешь её лучше, чем я? — наконец спрашивает он. Я смотрю прямо на него. — Я знаю, что она чертовски талантлива. И я знаю, что она заслуживает поддержки. — Она заслуживает жёсткости, — резко отвечает он. — Чтобы не строить себе иллюзий. Я чувствую, как изнутри закипает злость, но прежде чем я успеваю ответить, он продолжает: — Кому-то ведь нужно ей сказать, что это не приведёт её ни к чему хорошему. И если она не может слушать собственного отца, то, может, тебя послушает. Я молчу. Просто смотрю на него. — Скажи ей, что она ошибается. — настаивает он, — Это ведь до смешного очевидно. Я перевожу взгляд на Планету. Она сидит абсолютно тихо, всё так же не поднимая глаз и меня накрывает понимание — она слышала всё это много раз. И каждый раз ничего не отвечала. — При всём моем чертовом уважении, сэр, но вы не будете говорить подобные вещи о моей девушке, — произношу я, чётко выговаривая каждое слово. Пейн фыркает и качает головой. — К чёрту твоё уважение, — почти выплёвывает он. — Она моя дочь. И в своём доме под собственной крышей я буду разговаривать с ней так, как посчитаю нужным. Я медленно киваю, подавляя в себе желание встать и уйти прямо сейчас. — Хорошо, — спокойно отвечаю я, а затем со скрежетом отодвигаю стул от стола, поднимаясь на ноги. После чего наклоняюсь к Планете и мягко касаюсь её руки. — Тогда мы уходим. Потому что помимо того, что она ваша дочь, она ещё и просто человек, который заслуживает к себе уважение. И если вы не готовы с этим мириться, пожалуйста. Но не в моем присутствии. И не при ней тем более. Я чувствую, как она едва заметно вздрагивает, но молча позволяет мне помочь ей подняться. Я больше не смотрю на Пейна. Просто беру её за руку, увожу из этой чёртовой столовой, из этой чёртовой квартиры, из этого чёртова жилого комплекса. Она как будто вот-вот расплачется, и я ненавижу себя за то, что позволил этому зайти так далеко. За то, что молчал все это время, когда она нуждалась во мне. Когда я мог остановить это намного раньше. Но она, к счастью, не плачет. Ни тогда, когда я помогаю ей одеться, а Пэм с такими же мокрыми глазами передает ей букет цветов. Ни тогда, когда она растерянно позволяет мне держать ее за руку в лифте. Ни тогда, когда мы выходим из жилого комплекса, и она, будто по мышечной памяти, молча ведет меня куда-то. Как только мы выходим из дома, воздух кажется резким, морозным. Ноябрьский ветер хлещет по лицу, пробирается под одежду, выстуживая кожу до мелких мурашек. В темноте парка редкие фонари отбрасывают тусклый свет на каменные дорожки, а голые деревья шуршат сухими ветками, будто шепчутся между собой. — Извини за это, — неожиданно произносит Планета. Её голос звучит глухо, словно она говорит не со мной, а просто выпускает это признание в пустоту. Я чувствую, как её пальцы чуть сильнее сжимают мои, словно пытаются зацепиться, найти точку опоры. Её ладонь кажется прохладной, и я инстинктивно чуть крепче обхватываю её, хотя сам не уверен, согреет ли её это. — Я думала, что хотя бы при гостях... подобное не случится, — добавляет она тихо, и в этом слышится что-то болезненно обречённое. Она не смотрит на меня, только продолжает шагать вперёд, уставившись в трещинки на плитах под ногами. В жёлтом свете фонарей её лицо выглядит бледным, а тень от длинных ресниц скрывает выражение глаз. Её голос будто не находит места в этой тишине, растворяется в холодном воздухе, но всё равно оставляет после себя глухой осадок. Я медленно выдыхаю, чувствуя, как поднимается злость, густая и тяжёлая, словно пыльная волна. — Ты не должна, блять, извиняться за это, Планета, — мой голос звучит жёстче, чем я планировал, но я не могу остановиться. Потому что я чертовски зол. На Пейна — за то, что он вообще посмел говорить такое. На Планету — за то, что она терпела это, знала, что так может быть, и всё равно пошла к нему. Но больше всего — на себя, за то, что позволил этому случиться и просто стоял там, слыша каждое слово. — Единственный, кто должен извиняться, это он, — твёрдо добавляю я, сдерживая желание сжать кулаки. — Только он, Планета. Она печально улыбается, но это скорее отражение усталости, чем настоящая улыбка. — Его лобная доля давным-давно уже сформировалась, — она говорит это так спокойно, будто читает факт из учебника. — Его уже не переубедишь. В этих словах есть что-то такое, что заставляет внутри всё болезненно сжаться. Она даже не злится. Просто принимает это как неизменную часть своей жизни и от этого становится только хуже. — Он... всегда такой? Почему ты позволяешь ему говорить подобное? Она медлит с ответом, словно взвешивает, стоит ли говорить мне правду. Потом чуть пожимает плечами, и в этом движении слишком много привычки. — Иногда, в хорошие дни, он просто зло смотрит на меня, но хотя бы молчит. Я останавливаюсь. — И все позволяют ему говорить с тобой так? Планета тоже замирает. — Давай не будем об этом, — тихо просит она, нахмурившись. Но я уже не могу отступить. — Нет, Планета, — я осторожно тяну её за руку, разворачивая к себе, — поговори со мной. Она долго смотрит на меня, и в её глазах мелькает что-то, что мне сложно разобрать. А потом она вздыхает, будто устала сражаться. — Иногда я отвечаю ему, — произносит она медленно. — Иногда молча соглашаюсь. Иногда не общаюсь с ним месяцами. А иногда прощаю слишком быстро. Я не двигаюсь. — Иногда у меня нет ни сил, ни желания бороться с ним и заслуживать его внимание и любовь, — добавляет она, и я чувствую, как эти слова болезненно оседают внутри. Я сжимаю её ладонь, будто пытаюсь передать хоть часть своего тепла. — Ты не должна ничего из этого заслуживать, — твёрдо говорю я. Она криво улыбается, но в этой улыбке нет ничего радостного. — Должна. Если хочу иметь хоть кого-то рядом с собой. Эти слова будто острое лезвие, проходящее прямо по сердцу. И прежде чем я успеваю осознать, что делаю, я спрашиваю: — Кто такой Морган? Она вздрагивает. Её взгляд на мгновение становится колючим, как ржавый клинок. — Мой бывший, — наконец произносит она ровным, почти пустым голосом. Я чувствую, как что-то во мне сжимается. — Тот, что ведёт себя как Мэтью Питерс? Она чуть поджимает губы, а потом хмыкает. — Откуда ты знаешь? Я не знаю, почему мне так важно это слышать. — Поэтому вы расстались? Она медлит с ответом. Просто смотрит на меня, будто пытается понять, зачем мне это нужно. А я знаю, что на моём лице сейчас только злость. — Нет, — тихо говорит она, покачав головой. — Не поэтому. Он изменил мне. С тогда ещё нынешней девушкой моего отца. У меня внутри что-то болезненно дёргается. Словно резкий всплеск воспоминаний, которых я даже не осознавал до этого момента. Как будто что-то во мне становится слишком ясным. Как будто от этого становится только хуже. — Но, похоже, из нас двоих это обидело только меня, — продолжает она с кривой усмешкой. — Как ты мог заметить, они с ним всё ещё лучшие друзья. Я пытаюсь что-то сказать, но язык словно прилип к нёбу. — Они... — Не буквально, — усмехается она. — Мы с ним ровесники. Просто они сошлись на схожей карьере. Я чувствую, как что-то холодное разливается по груди. — Ты... — я запинаюсь, прежде чем с трудом выдавливаю: — Ты всё ещё любишь его? Меня захлёстывает внезапное беспокойство. Если да, то насколько? Если нет, то почему её голос звучал так больно? Я не должен об этом думать. Но я, чёрт возьми, думаю. Планета чуть склоняет голову набок, пристально разглядывая меня, будто видит что-то, чего я сам в себе ещё не понял. — Нет, — наконец признаётся она. Я даже не осознавал, что задержал дыхание, пока не выдыхаю. — Сейчас мне вообще кажется, что я ничего, кроме надуманного его образа, в нём не любила. Она пожимает плечами, и уголки её губ кривятся в печальной улыбке. — Ну, знаешь... Я же фантазёрка. Я напрягаюсь, прежде чем выпрямляюсь. — Ты не фантазёрка, — твёрдо говорю я, смотря ей прямо в глаза. Она чуть моргает. — Ты писательница. Я говорю это так, будто в этом есть принципиальная разница. Но для меня она есть. — Может быть, — чуть кивает она, — а может быть, и нет. Кто знает? Я сжимаю челюсть. Она играет, как всегда. Прячет себя за лёгкой загадочностью, за этой небрежностью, которая должна отвлекать от сути. От того, что она не скажет прямо. Что она не хочет показывать, что внутри неё что-то шевелится, болит, царапается. — Я знаю, Планета, — возражаю я. Её глаза... Такие преданные. Грустные. Живые. И такие упрямые, что мне хочется встряхнуть её, выбить эту чёртову броню. В них отражается что-то большее, чем просто усталость, что-то, что она не позволит себе озвучить. Как будто в ней тысяча историй, каждая из которых закончилась не так, как должна была. Моё сердце сжимается. Не потому что мне её жалко. Она сильная. Настолько сильная, что даже когда весь мир рушится, она предпочитает стоять одна, уперевшись ногами в землю, сжав зубы. Она не сломается, нет. Но я не могу вынести саму эту мысль. Что она останется здесь одна. Что её тревожный мозг будет безжалостно раскручивать сценарии, разбирать её на части, пока я буду на льду, пытаясь сосредоточиться. Я проверяю часы. Это почти инстинкт, но толку от этого мало. Мне плевать на время. Мне плевать на игру. Потому что в этот момент ничего из этого не имеет значения. — Поехали со мной, Планета, — говорю я. Это не просьба. Это не приказ. Это что-то среднее. Что-то, что вырывается само, потому что я не могу позволить ей остаться. Она отступает на шаг назад. Почти незаметно, но я вижу. Её инстинкт — защищаться, ставить расстояние между собой и теми, кто хочет прорваться за её стены. — Я не могу, — отвечает она. Конечно ты не можешь. Конечно ты скажешь именно так. — У тебя завтра игра, — продолжает она. Как будто это должно меня переубедить. Как будто я могу сказать: «Да, ты права, оставайся здесь одна, накручивай себя, проваливайся в эти мысли». — Я не хочу, чтобы ты переживал... — она осекается, а я замечаю, как её пальцы чуть дрожат. Это не её обычная небрежность. Это не её обычная защита. Она осознала, что сказала слишком много, что позволила себе лишнее. — Чтобы ты отвлекал себя ненужными мыслями, — исправляет она себя. Она действительно верит в это? Я смотрю на неё, и мне хочется треснуть себя по лбу. Не потому что она бесит меня — хотя она бесит, как никто другой — а потому что это нелепо. Она всерьёз считает, что я должен отключить свою голову и не думать о ней? — Это не ненужные мысли, Планета, — говорю я. Она замирает, словно этот ответ сбивает её с толку. Я вижу, как в её глазах мелькает сомнение. Как будто она готова спросить: «Почему?», но не позволяет себе. — Я не хочу, чтобы ты была здесь одна со своим тревожным мозгом, — добавляю я. Она закатывает глаза. — Мне просто нужно поспать, — бросает она, отмахиваясь. Как будто я поверю в это. Как будто я не знаю, как это будет выглядеть на самом деле. Она ляжет в постель, уставится в потолок или окно и будет разбирать каждый момент этого дня на мельчайшие кусочки, пока её мысли не доведут её до изнеможения. — А у тебя матч, тебе нужно думать об этом. Я чуть прищуриваюсь. Она снова ставит себя на последнее место. Снова делает вид, что неважно, что она чувствует, что у неё внутри. Главное, чтобы у меня всё было хорошо. — Я приеду сразу после домашней серии, как мы и договаривались, — говорит она ровно. И я бы поверил в это. Если бы не видел, как её губы сжимаются чуть сильнее, чем обычно. — Тебе не о чем беспокоиться. — Но я буду, — произношу я вслух. Она моргает, словно не ожидала этого ответа. — Вместо того чтобы сосредоточиться на игре, я буду думать: «А как там на самом деле Планета?» Она смотрит на меня, но не отвечает. Я знаю, что она не примет этот аргумент. Что она скажет, что я преувеличиваю. — Поехали со мной, — повторяю я. Я не знаю, как ещё объяснить ей, что я не могу оставить её. Я не могу быть тем, кто просто развернётся и уйдёт, оставив её здесь одну. Я справляюсь с её сарказмом. С её остротой. С тем, как она бесит меня до невозможности. Но я не справлюсь с этим. — Чтобы завтра я вышел на арену и надрал всем задницы. Она по-прежнему упрямо молчит. — Чтобы моя концентрация была там, на арене, а не в моих мыслях что я ненавижу себя за то, что не уговорил тебя поехать со мной. Она даже не дышит. Отлично. Значит, пора использовать её методы. — Иначе мне придётся остаться с тобой, Планета, — говорю я. Она вздрагивает. Я вижу, как она уже готовится к протесту. Как набирает воздух, чтобы сказать, что это глупо, что я не могу. Но я не даю ей этого сделать. — Да, да. Видимо, действительно стоит пропустить одну игру, чтобы убедиться, что моя девушка хорошо себя чувствует и вернуть её домой в Бостон. Она застывает. Но снова не исправляет «моя девушка» на «фальшивая». — Ты не можешь, — её голос звучит твёрдо, но в глазах тревога. — Ещё как могу, Планета. Я звучу как угроза. И это действительно она. Потому что... Кажется, я действительно останусь с ней, если она, чёрт возьми, откажется ехать со мной. «Ты сильный, когда испытываешь боль? Или когда не чувствуешь её вовсе? Когда позволяешь ей разливаться внутри, царапать изнутри, оставлять следы, которые никто не увидит? Или когда вытесняешь её до последнего, не оставляя ей ни шанса? Ты одинокий, когда у тебя никого нет? Или когда вокруг тебя толпа, но это не те люди, которых ты хочешь видеть рядом с собой? Когда ты стоишь среди них, слышишь их голоса, ловишь их взгляды, но внутри только пустота? Или когда тебя действительно нет ни для кого? Когда ты перестаёшь существовать за пределами своего собственного сознания? Ты защищаешь себя, когда рядом опасность? Или когда всё спокойно, но ты ко всему готов? Когда твои стены выше, чем кто-либо может перелезть, когда ты натягиваешь улыбку, словно доспехи, и никого не подпускаешь ближе, чем на безопасное расстояние? Или когда ты настолько хорошо научился жить в обороне, что уже даже не задумываешься, от чего защищаешься? Иногда ты чувствуешь чью-то чужую силу, чужую боль, чужое одиночество, и они никак не сравнятся с твоими собственными. Они глубже, холоднее, тяжелее. Они накатывают не волной — цунами, сметающим всё, что ты так отчаянно пытался удержать внутри себя. Они не принадлежат тебе, но ты ощущаешь их так, будто они часть тебя. Как бы сильно тебе ни было больно, кому-то всегда будет больнее. Как бы сильно ты ни цеплялся за себя, за свой мир, за своё место в этой вселенной — всегда найдётся тот, кто держится на последних силах, и ты это чувствуешь. Даже если пытаешься не замечать. Даже если хочешь отвернуться, закрыться, спрятаться. Если этот человек тебе дорог — его боль становится твоей. Она разрастается внутри, проникает в тебя, отравляет каждую мысль. Это не твоя боль, но она разрывает тебя изнутри. Ты хочешь спасти кого-то, когда сам нуждаешься в чёртовом спасении. Хочешь вытащить человека из тьмы, даже если не уверен, что сам выбрался до конца. Хочешь сделать кого-то особенным, когда сам особенный для кого-то. Но как заставить человека выбрать тебя? Как объяснить, что всё это иначе, хоть ты и не знаешь почему? Что ты никогда не испытывал ничего подобного, но, чёрт возьми, это настоящее? Что оно меняет тебя, даже если ты не просил, даже если ты не был к этому готов? И как сделать так, чтобы это было взаимно?»