Первый период

Семнадцатое ноября Три дня. Три дня с того злополучного, но по-своему прекрасного вечера. Три дня с момента, как я получила, наверное, самую значимую награду в своей жизни. Три дня с тех пор, как Джордан Найт поцеловал меня. Три дня, как мое сердце в очередной раз разбилось благодаря отцу. Три дня, как я согласилась поехать с Джорданом в Вашингтон вместо того, чтобы вернуться одна в Бостон. И это действительно было настолько прекрасно, насколько и ужасно. Я... я была так рада, так благодарна за то, что Селиан наконец-то оценили по достоинству. Что ее признали. А вместе с ней, пусть и не напрямую, признали и меня, потому что я создала ее. Этот вечер был таким волшебным... даже когда я увидела Джордана. Даже когда он поцеловал меня. Этот поцелуй... Господь, мне даже сейчас тяжело об этом думать. Я помню, как он смотрел на меня — с этим странным, непонятным выражением, в котором смешивались удовлетворение и что-то еще, что-то, чего я не могла разгадать. Он не должен был быть там, он не знал о премии, он не должен был слышать мою речь. Но он появился. И выглядел так, будто всегда знал, что окажется здесь. Его рука скользнула по моей талии, вторая зарылась в волосы на затылке, и он просто взял и поцеловал меня. Горячо. Уверенно. Почти требовательно. В тот момент я чувствовала себя полностью потерянной, но не хотела отстраняться. А потом была подсобка. Закрытая дверь, его спина, приваленная к стеллажам, мой бешено колотящийся пульс. Я помню, как его лицо изменилось, когда он напомнил, что я не пригласила его на премию, что даже не собиралась говорить ему о ней. Это... это было странно. Будто его это задело. Как будто ему не все равно. А потом он подыграл мне в мою маленькую хитрость, позволил выйти с этой милой, но чертовски провокационной растрепанностью в волосах, и я почти засмеялась, когда Сара, увидев нас за столом, буквально поперхнулась своим напитком. А цветы... Он подарил мне цветы. Первые цветы от мужчины, который не был моим отцом. Не на праздник. Не потому что я их выпросила. Просто так. Просто в поддержку. Я могла бы сколько угодно убеждать себя, что это часть нашей сделки, что все это — игра, но я не могла лгать себе о цветах. Белые кустовые розы. Мои любимые. Я держала их в руках весь вечер. Даже когда меня с Каей подловила группа читательниц, и мы пели песню посреди Манхэттена. Даже когда появился Тайлер с этим дурацким приглашением от отца. Даже когда Джордан протянул руку, предлагая подержать букет, чтобы помочь мне сесть в машину. Я выпустила их из рук только один раз — когда Пэм наконец поставила их в воду, потому что половину вечера они, к сожалению, были без нее. А отец... Отец был как всегда. В начале вечера мне казалось, что все идет неплохо. Мы перекидывались колкостями, он пытался пристыдить меня за редкие звонки, явно недоволен тем, что рядом со мной Джордан, хоть открыто и не говорил об этом. Но потом... потом, в столовой, он в очередной раз разбил мне сердце. Я слышала все эти слова сотни, тысячи раз. Необразованная. Глупая. Без нормальной карьеры, без мужа, без детей, без цели. Слова, которые годами били в одно и то же место, создавая внутри пустоту. Слова, которые должны были бы потерять свою силу, стать чем-то привычным, чем-то, что уже не ранит. Но почему-то каждый раз они продолжали обжигать. Как будто отец брал в руки нож и медленно, очень медленно вонзал его в то место, где у меня когда-то было сердце. Но в этот раз... в этот раз было иначе. Жестче. Глубже. Больнее. Возможно, потому что это слышал Джордан. Возможно, потому что я не хотела знать, как он на это отреагирует. Хотела ли я, чтобы он что-то сказал? Или, наоборот, боялась этого? Хотела ли я, чтобы он встал на мою сторону? Или страшилась увидеть, как он просто молчит? Потому что если он согласится с моим отцом, если он ничего не скажет, я не выдержу. Я не выдержу еще одного человека, который подтвердит, что я действительно такая, какой меня видит отец. Я не выдержу, если он, как и Морган когда-то, просто опустит голову и позволит мне тонуть в этой грязи. Я просто не была готова это узнать. Никто и никогда не высказывался против слов отца. Никто не говорил, что он ошибается. Никто не вставал между нами и не говорил, что он не имеет права так со мной разговаривать. Никто, кроме меня. И то не всегда. Потому что... потому что это было бессмысленно. Я устала. Я устала бороться. Устала оправдывать свое имя Новой Боли (прим. автора: имя Нова чаще всего переводится как «Новая», а фамилия Пейн созвучна со словом pain что переводится как «боль»). Устала пытаться доказывать что-то человеку, которому все равно. Устала оправдываться перед тем, кто никогда меня не слушал. Я устала до боли в костях, до опустошения, до состояния, когда слова просто теряют смысл. И тогда, сидя за тем столом, я чувствовала, как во мне медленно, но верно снова умирает что-то важное. Но потом... Потом я почувствовала его руку. Теплую. Сильную. Настоящую. Он положил ее на мое бедро в тот момент, когда я была так близка к тому, чтобы просто сдаться. Чтобы просто снова принять все это. Чтобы просто молча позволить словам отца прорастать в моей голове, как я делала это уже столько раз. Я даже не сразу осознала, насколько сильно эта простая деталь изменила все. Но стоило мне посмотреть на Джордана... Черт. Он был зол. Так зол, что мне стало страшно за него. Найт смотрел на моего отца, как будто готов был его убить. Жесткий взгляд. Стиснутая челюсть. Сжатые до белизны кулаки. Он был настолько напряжен, что я чувствовала, как вместе с ним напрягается воздух. И когда он заговорил... Я едва не забыла, как дышать. Он говорил так, как будто верил в свои слова. Как будто он верил в меня. Его голос был твердым. Уверенным. Спокойным, но в нем была сталь. Он перечеркивал все, что сказал отец. Разбивал его доводы вдребезги. Уничтожал их так легко, что у меня перехватило дыхание. Я ждала этого всю свою жизнь. Я мечтала об этом всю свою жизнь. Но когда это наконец произошло... Мне было больно. Потому что никто и никогда не делал этого раньше. Я не привыкла, что меня защищают. Я не привыкла, что за меня вступаются. Я не привыкла слышать добрые слова в свою сторону от кого-то, кроме себя самой. Я так долго жила в мире, где никто не стоял на моей стороне, что теперь, когда это случилось, я не знала, как с этим жить. Тогда глаза налились слезами. Но я не могла позволить им упасть. А потом он увел меня. Так быстро, как только мог. Так решительно, что я даже не сопротивлялась. Он злился, когда я уже не могла. Он боролся, когда у меня не осталось сил. И это делало все только хуже. Потому что, когда ты всю жизнь привыкаешь, что за тебя никто не заступится... когда ты учишься жить, ожидая, что все просто согласятся с этими словами... когда ты перестаешь ждать, что кто-то скажет «нет», ты начинаешь верить, что так и должно быть. Но вот появляется он. И ломает этот порядок. И я не знаю, как теперь жить с этим знанием. В парке все стало иначе — как-то спокойнее, но не менее странно. После ужина с отцом внутри меня было опустошение, и это, вероятно, читалось во всем моем облике. Джордан не стал давить, не стал говорить ничего лишнего, но я видела, что он ждет. Он хотел узнать что-то обо мне. Что-то личное. Что-то, что я никогда не рассказывала тем, кто не был со мной достаточно близок. Я чувствовала его взгляд, видела, как он тщательно подбирает слова, чтобы не спугнуть меня, но он не собирался отступать. И мне требовалось немного времени, чтобы понять, могу ли я довериться ему. Он уже слышал достаточно, чтобы сделать какие-либо выводы. Он знал, каково мне было расти с таким отцом, знал, что у меня не осталось ни семьи, ни настоящей поддержки. Я обещала ему не врать, но легче от этого не становилось — слова застревали в горле, отравляя меня изнутри. Он не использовал мое состояние усталости против меня. Он не пытался вынудить меня говорить. Он просто спросил: как долго я была в этом одна? И я рискнула. Не потому, что мне хотелось внимания, жалости или признания. Не потому, что я искала утешения или хотела, чтобы он чувствовал себя обязанным заботиться обо мне. А потому, что я не хотела давать ему повода решать за меня, кем я была, исходя из моего прошлого. Поэтому я рассказала. Про отца. Моргана. Все это скользило по краю пропасти, грозя снова затянуть меня туда, где я уже была, но... Джордан просто слушал. Без осуждения. Без вопросов, которые могли бы разорвать меня на части. И потом, когда я думала, что разговор закончен, он сказал, что мне стоит поехать с ним в Вашингтон. Но я не хотела ехать. Не хотела, чтобы он отвлекался на меня, переживал, считал, что обязан таскаться со мной из-за моих проблем с отцом. Это было неправильно. Этого было слишком много. Но он смотрел на меня так, будто все это действительно имело значение. Будто он хотел, чтобы я была рядом, а не просто пытался вытащить меня из очередной ямы. Как будто это было важно для него. И когда он сказал, что если я не поеду с ним, он останется со мной в Бостоне и пропустит выездной матч, я не знала, верю ли я ему. Вернее я знала, что он блефует. Это была манипуляция. Такая же, какие использовала я еще в самом начале нашего договора. Но я не хотела проверять, что случится, если я скажу «нет». Не хотела увидеть, как он все-таки уедет, если я настою на Бостоне. Поэтому я согласилась. В тот же вечер мы забрали мои вещи из квартиры знакомой и даже не опоздали на его рейс. Были плюсы в том, что твой фальшивый парень — чертовски богатый красавчик, у которого всегда было два места в бизнес-классе, чтобы никто ему не мешал. Стоило ему просто улыбнуться девушке за стойкой регистрации, и один из этих билетов стал моим. В самолете он держал меня за руку. Разговаривал. Пытался отвлечь мой беспокойный мозг, который уже начал придумывать десятки причин, почему это было плохой идеей. Он рассказывал про хоккей, про команды, в которых играл раньше, про свою дружбу с Винсем. А я... я просто смеялась. Напряжение медленно отпускало, а я не помню, когда в последний раз чувствовала себя так. Просто слушала его истории, позволяла себе смеяться, позволяла не думать. Это было странно. После полутора часов перелета мы добрались до отеля, и он заселил меня в их люкс с Винсем. К счастью, у них была гостевая комната, где я могла спать одна. Потому что, окажись тогда Найт в моей постели, обними он меня... я бы могла сломаться окончательно. Но перед этим мы еще немного провели время вместе. Встреча в мини-гостиной после душа и спор о том, кто оплатит видеопрокат — конечно, он выиграл. Джордан заказал нам ужин, снеки, и мы просто лежали поперек дивана, ели и смотрели «Красавицу и Чудовище». Он не возражал. Не закатывал глаза. Просто иногда комментировал что-то смешное в мультфильме, и я снова смеялась... Это было неправильно. Так не должно было быть. Но в ту ночь, когда он проводил меня до комнаты, когда я почти спала и едва добралась до кровати, случилось что-то невероятное. Я заснула сразу. Без минутки на самоуничтожительные мысли. Без слез. Просто... заснула. Наутро за завтраком он принес мне и латте, и мой любимый мятный чай. Я сделала вид, что не заметила, как он ворует мои блинчики, но ему и не нужно было знать, что я специально взяла лишние, потому что он мог продать за них душу. Мы сидели отдельно от всех, но Винс и Тео были рады меня видеть и развлекали не меньше Джордана. А на арене перед матчем... во время матча... после матча... Он не отлипал от меня. Не отходил ни на шаг. Просто был рядом, обнимал меня, говорил, что эта победная шайба была для меня, потому что я поехала с ним. Что он был собран, потому что я была рядом. И я хотела верить ему. Очень хотела. Но я не могла. Это было слишком опасно. Я слишком хорошо знала, к чему приводят такие вещи. А когда мы вернулись домой... Мне нужна была пауза. От мыслей. От чувств. От него. Когда в воскресенье днем мне написала Анна, жена Дерека, я застыла с телефоном в руке. Приглашение на тренировку по пилатесу само по себе не выглядело чем-то особенным, но я знала, что за этим стоит. Это не просто дружеское занятие, не встреча ради общения или спорта. Это съемка для социальных сетей Бостонских Орлов. А значит, там будут камеры, несколько игроков... и Джордан. Мысли закрутились, пока я смотрела на экран. Отказаться? Это было бы проще всего. Провести воскресенье в своей зоне комфорта, без посторонних глаз, без необходимости снова играть роль. Вернуть себе стены, которые за последние дни начали рушиться, как карточный домик под порывом ветра. Я почти написала «не смогу», но остановилась. Это было не просто приглашение. Это была часть сделки. Джордан бы не хотел, чтобы я делала что-то через силу. Я знала это. Он слишком хорошо видел меня насквозь, понимал мои взгляды и границы. Но и он, как никто, понимал, что сейчас для него в хоккее все строится на репутации. У нас была цель — помочь ему встать на ноги, доказать тренеру, что он надежный, что умеет держать удар. После последней игры Задьцман перестал на него орать — даже похвалил, черт возьми. Неужели я сейчас все испорчу, не появившись на какой-то дурацкой съемке? Поэтому я согласилась. Теперь я стою перед профессиональной камерой в студии йоги, когда Оливия, та самая Лив, которая заслуживает большего, чем Мэтью Питерса, аккуратно цепляет на меня микрофон. Ее тонкие пальцы ловко прикрепляют устройство к вырезу моего рашгара, и я ощущаю холодный металл на коже. — Просто назови свое имя, кем работаешь и свое хобби, — тихо говорит она, включая камеру. Я отбрасываю прядь волос назад, моргаю, переваривая информацию. — Напомни, пожалуйста... в чем смысл этого ролика? Вопрос вырывается прежде, чем я успеваю сдержаться. Лив чуть напрягается, потирая плечо. — Мы меняем концепцию соцсетей Орлов. Теперь мы больше показываем личную жизнь игроков, но без сильного акцента на этом. Сейчас мы снимаем серию роликов о семьях хоккеистов: чем они увлекаются, что им интересно — и пробуем в этом самих игроков. Она делает паузу, будто проверяя, не закатила ли я глаза. — На позапрошлой неделе мы были в гончарной мастерской с сестрой Гарри, на прошлой — в приюте с девушкой Оэна. Сегодня мы снимаем пилатес с тобой и Анной. А на следующей неделе будем в цветочной лавке с Харпер. Я медленно киваю, как будто понимаю логику, хотя внутри все еще не могу избавиться от ощущения, что что-то здесь не так. Но все равно вздыхаю, выпрямляюсь и с профессиональной улыбкой смотрю прямо в объектив: — Привет, я Нова ДеМарс, автор современных любовных романов, и мое хобби — пилатес. Слова звучат четко, спокойно, уверенно. Как будто это действительно мое хобби, а не что-то, ради чего я променяла свое воскресенье. Как будто белый свет софитов не ослепляет глаза, а объектив камеры не ловит каждую мелкую эмоцию. Как будто я просто болтаю с Харпер, которая стоит за камерой и воодушевленно поднимает вверх большие пальцы в знак поддержки. — Отлично, — Лив быстро что-то проверяет в ноутбуке. — Спасибо, пока можешь идти. Тео, теперь ты. Я выдыхаю и отступаю назад, когда на мое место заступает Тео. Он делает размашистый жест руками, поправляет волосы и с самоуверенной улыбкой заявляет: — Как профессиональный хоккеист, я точно справлюсь с парой упражнений на реформере. — Хорошо, что Лив снимает «до-после», — хмыкает Харпер, приобнимая меня за плечи, наблюдая за Тео с нескрываемым любопытством. — Я хочу запомнить их лица в конце. — Думаешь, мы будем настолько плохи? — с другой стороны появляется Винс и, копируя нас, тоже обнимает Харпер за плечи. — Я не думаю, — отмахивается она. — Я знаю. — Да брось, — звучит знакомый голос, и прежде чем я успеваю повернуться, чья-то теплая ладонь ложится мне на талию. Я думаю, что Джордан встанет рядом с нами, но он не спешит. Вместо этого он разворачивает меня к себе, убирая мои руки с Харпер, и мягко кладет свои ладони мне на плечи. Его пальцы чуть сжимают кожу через ткань спортивного топа с длинными рукавами, а затем он начинает медленно раскачивать меня вперед-назад, как будто тестирует мою устойчивость. Я фыркаю и, не задумываясь, тыкаю его ногтем в живот. — Ты издеваешься? Он тихо смеется, но не отпускает меня. Наоборот, притягивает ближе, и прежде чем я успеваю возмутиться, его теплое дыхание касается моего уха. — Я представлял себе другой костюм для пилатеса на тебе, — шепчет он. Я поднимаю на него взгляд, прищуриваясь. — И что это, черт возьми, значит? Он пожимает плечами, уголки его губ дрожат от сдерживаемой улыбки. — Ну, после всех тех твоих рассказов о девушках без трусиков на этих ваших тренажерах... Я ожидал от тебя большего, Планета. А не просто обтягивающих лосин. Я приглушённо смеюсь ему в шею, чувствуя, как его губы невесомо касаются моей макушки. Тёплый выдох, ленивый изгиб губ, напряжённые руки на моей талии — как будто он наслаждается этим моментом так же, как и я. Но мне пора выходить из этой уютной тишины. Потому что Мэтью с самого утра в студии не спускает с нас глаз, ошивается рядом, игнорируя свою девушку. Он хочет шоу? Тогда он его получит. Я лениво выскальзываю из объятий Джордана, делая это достаточно медленно, чтобы он почувствовал мой уход. Он ещё не отпускает меня, пальцы задерживаются на моей талии, но я лишь ухмыляюсь и поднимаю на него взгляд. — Твой реформер прямо за моим, милый? — мой голос чуть ниже, чем обычно, с лёгкой хрипотцой, которая появляется только в моменты, когда я играю. Джордан мгновенно напрягается. Он чувствует подвох. — Да, — отвечает он медленно, будто взвешивая каждую букву. Я наклоняю голову, давая себе секунду насладиться этим моментом, прежде чем вытягиваю руку и лениво провожу ноготком по его футболке — от пояса его спортивных шорт вверх, вдоль напряжённого пресса, выше по груди, к шее. Чувствую, как он сглатывает. Как его дыхание становится тяжелее. — Тогда, думаю, тебе стоит знать, — я выдерживаю паузу, наблюдая, как его руки на мгновение сжимаются на моей талии, прежде чем он снова берёт себя в руки. — Некоторые девушки, может быть, даже я сама, не надевают трусики под лосины. Он не моргает. — Ну знаешь, — я пожимаю плечами, наклоняясь ближе, словно делюсь секретом. — Чтобы ничего не сковывало движения, когда ты медленно, но уверенно раздвигаешь ноги. Джордан выдыхает сквозь стиснутые зубы. Его взгляд цепляется за мои губы, потом снова возвращается к глазам, и мне чертовски нравится эта игра. — Кто знает, верно? — мой голос совсем лёгкий, почти невесомый. Позади слышится громкий смех Харпер. Я с довольной улыбкой выскальзываю из его пространства, наваливаясь на него спиной и отбиваю Харпер «пять». Мне жаль, что я не вижу его лица прямо сейчас. Не знаю, выглядит ли он так же, как в тот раз, когда я говорила про механического быка и его забитые шайбы, но знаю, что он среагировал. Не чувствую этого физически, но просто знаю. Мы оба знаем, что за последние полтора месяца у него не было секса с кем-то другим. Я хочу в это верить. Потому что не выдержу ещё одной измены, даже если между нами только игра. Но я закидываю эту мысль в самый дальний угол сознания, пока Джордана вызывают на интервью. Я не слушаю его ответы. Стараюсь не замечать, как чертовски горячо он выглядит в своих чёрных спортивных шортах и белоснежной футболке. Как он лениво трёт шею, проводя рукой по волосам. Как ухмыляется, когда Лив спрашивает что-то о «его девушке». Ровно в десять утра Анна входит в зал, целует мужа и призывает всех к реформерам для разминки. Я стараюсь не смотреть на Джордана, когда иду к своему месту, но слышу его тяжёлый выдох за спиной. Опускаю вниз белый рашгард, провожу ладонями по бёдрам в чёрных лосинах и концентрируюсь на Анне. Это её первая тренировка после декрета, но она не потеряла хватку — её голос твёрдый, движения уверенные, а комментарии подбадривающие. Разогрев начинается с дыхания, мягких скручиваний и наклонов. Затем мы переходим к ногам, когда Анна подходит к Тео, поправляет его стойку, показывает, как правильно поставить ногу для шпагата. Я встречаюсь взглядом с Харпер и она одобряюще хмыкает. Одним движением мы по очереди опускаемся в шпагат — легко, непринуждённо, как будто это просто ещё одно движение в разминке. Тянемся вперёд, выгибая спину, а затем меняем сторону, перекидывая ногу. Позади слышится сдавленный смешок Винса. — Чувак, — шепчет он Джордану, подталкивая его в бок. — Не выгляди так, будто впервые видишь, как она это делает, если не хочешь, чтобы вас спалили. Я чувствую, как моё лицо заливает жар. Почему парней так впечатляют шпагаты? В смысле, меня саму они впечатляют — я год убила на растяжку, чтобы сесть хотя бы на одну сторону. Но парни? Они реально хотят видеть это в постели? Хотя... судя по тому, как Винс ухмыляется своей невесте и подмигивает, когда она в очередной раз садится в шпагат, кажется, да. Это действительно что-то значит. Поэтому я стараюсь игнорировать Джордана и его чертовски горячий, изучающий меня взгляд. Притормози, приятель. Мы ещё даже не встали на тренажёры. Но как мне его игнорировать, если он отражается в каждом чёртовом зеркале? Куда бы я ни посмотрела — влево, вправо, прямо перед собой — его взгляд находит меня снова и снова. Никакой маски, никакого отстранённого безразличия, с которым он обычно меня встречает. Сейчас он смотрит так, словно хочет что-то понять. Или что-то скрыть. Его челюсть напряжена, язык на мгновение пробегает по его губам — мельчайшее, почти незаметное движение, но оно почему-то отзывается жаром в моём животе. Он следит за каждым моим жестом: как я убираю выбившуюся прядь волос за ухо, как вытираю влажную ладонь о бедро, как глубже втягиваю живот, неосознанно прогибаясь. И что-то в этом взгляде, чёрт подери, заставляет меня ощущать себя обнажённой. Он напряжён. Настолько, что это почти ощутимо физически. Но не потому, что хочет меня. Нет, я знаю, что так не бывает. Так не должно быть. Скорее он раздражён этим желанием. Потому что это не то, что ему нужно. Я не та, кого он хотел бы хотеть. Не та, кто подходит под его идеал. Не та, кого он хотел бы удерживать за талию и притягивать к себе, шептать что-то низким голосом в ухо, оставлять на коже следы от поцелуев и по-настоящему жадно целовать, впиваясь в губы. Не та, с кем он хотел бы проводить ночи, гладя ленивыми ладонями по спине, не та, на ком он хотел бы засыпать. Не та, кого бы он действительно хотел видеть на трибуне, приходящей на его игры. Не та. Но, чёрт возьми, я хотела его. Без всяких оправданий, без всех этих глупых отговорок про гормоны, овуляцию, двухлетнюю сексуальную засуху и прочую чепуху. Хотела настолько, что меня трясло от этого. Хотела ощутить его тяжесть сверху, его дыхание на своей коже, его пальцы, сжимающие мои бёдра так, что останутся следы. Хотела узнать, насколько он бывает жестким, властным. Хотела понять, насколько быстро он может довести меня до того, что я начну дрожать под ним, стонать его имя, выгибаться в ответ на его движения. Хотела его чертовски прекрасный член внутри себя, чувствовать его толчки, знать, каково это — быть с ним. Но я не могла. Потому что он не хотел меня. Или... хотел, но знал что не должен. И это всё равно бы однажды закончилось. Как только я закончу книгу. Ещё пара месяцев, и всё. Он сделает рекламный пост, и мы расстанемся для зрителей. Исчезнем из жизни друг друга. И ему больше не придётся терпеть меня, мою хаотичность, мой беспорядок, который я привношу в его структурированный мир. Поэтому свои желания я сминаю в воображаемый комок и выбрасываю куда-то в самый дальний угол сознания, наконец поднимаясь на реформер. И очень вовремя, потому что тренировка — это единственное, что способно меня сейчас отвлечь. Анна ведёт её бодро, уверенно, с тем энтузиазмом, от которого мне становится страшно. Я стараюсь концентрироваться на технике и на ней, но это сложно, потому что Тео трижды падает с тренажёра, Джордан застревает в резинках, пытаясь выполнить движение, и шипит сквозь зубы отборный мат. Лив заливается смехом, не отрывая камеру от лиц, Винс мучается, но упорно старается, а Мэтью срывается после второго упражнения и просто уходит в раздевалку. Атмосфера больше напоминает что-то среднее между цирковым представлением и попыткой выжить в условиях крайнего неудобства. Дерек держится лучше всех, но всё равно сбивается, когда вокруг раздаются взрывы смеха. Всё это не похоже на обычную тренировку, но, чёрт, как же это весело. Напряжение, которое сковывало меня ещё минуту назад, медленно растворяется, мышцы расслабляются, и я выдыхаю, осознавая, что хотя бы на этот час могу не думать ни о чём. Не думать о том, что меня тянет к человеку, который не должен меня хотеть. Или, возможно, хочет, но ненавидит себя за это.