Первый период

Двадцать первое ноября Лёд обжигает скулу, когда Симона, главный врач «Бостонских Орлов», прижимает к лицу холодный пакетик. Он почти мгновенно тает от тепла моей кожи, но боль остаётся такой же тупой, глухой, никуда не исчезающей. — Твоё счастье, — хмыкает она, стараясь, чтобы голос звучал строго, но я ловлю в нём нотки облегчения. — Швы не понадобятся, но рана будет неприятно болеть несколько дней. Как будто это что-то новое. Я столько раз оказывался в этом закутке, что могу закрытыми глазами дотянуться до аптечки на стене, до бутылки с перекисью водорода, до рулона пластыря. Симона лечила меня так часто, что, кажется, знает моё лицо лучше, чем я сам. Где-то после пятнадцатого раза я перестал считать, и, наверное, в этом даже есть что-то неправильное. Потому что не помнить количество раз, когда твоё лицо разбивали об лёд или о чужую клюшку, явно ненормально. Но сейчас у меня нет времени на самокопание. Домашний матч. Чёртов домашний матч, а мы отстаём на одну шайбу. Адреналин в крови подсказывает, что мне надо обратно на лёд. Что я не должен стоять в стороне, пока парни пытаются исправить ситуацию. Я сжимаю челюсть, пока Симона делает последние тесты на координацию. Я отлично понимаю, что она не пропустит меня обратно, если заметит хоть что-то подозрительное. Поэтому я смотрю прямо перед собой, стараюсь не хмуриться и терпеливо выполняю все её указания. Мне даже плевать, что ледяной пакетик обжигает скулу до покалывания. Всё, что мне нужно — это оказаться на льду. Когда она наконец-то отпускает меня, я тут же разворачиваюсь, но не успеваю сделать и пары шагов, как слышу голос тренера: — Найт. Я внутренне закатываю глаза, но всё же послушно подхожу. Тренер стоит чуть наклонившись вперёд, и от него пахнет мятной жвачкой и чем-то острым, древесным. — Ты в норме? Интересно. Я слышал, как он задавал этот вопрос сотни раз. Но мне — всего однажды. В мой первый год, когда я, ещё не рассчитав силу, свалился вместе с соперником на лёд и ударился головой о борт. После этого — никогда. Не когда мне вывихнули нос. Не когда меня грязно задели клюшкой. Не когда я ввязывался в драки. Поэтому сейчас мне приходится приложить усилия, чтобы не показать удивление. Я просто киваю, и, пока возвращаюсь к команде, машинально поднимаю голову. Мне нужно увидеть её. Дурное, нелогичное желание, которое я никак не могу подавить. Я привык к тому, что трибуны гудят, привык к мельканию лиц и вспышкам камер. Привык даже к тому, что в ложе для близких кто-то всегда смотрит на меня. Но сейчас меня волнует только один человек. Она. Планета. Последние полтора месяца я не ввязываюсь в драки. Только когда кто-то трогает Винса — но это совсем другая история, потому что трогать вратарей — это как плевать на неписаные законы хоккея. Но я знаю, что ей это не нравится. Знаю, что каждый раз, когда я сбрасываю перчатки, у неё внутри что-то напрягается. И не потому, что она слишком хорошо отыгрывает роль моей девушки, или потому, что действительно переживает. Просто... как выяснилось девушки не в восторге от драк. Даже если они происходят на льду. И вот, когда я ловлю её взгляд, то вижу, что она выглядит напряжённой. Она чуть кусает край нижней губы. У неё сведены плечи, руки скрещены на груди, и даже с такого расстояния я чувствую её нервозность. Но она... Она на своём месте. В моём чёртовом джерси. Что-то тянет внутри, как будто меня только что впечатали в борт. Грудь сжимается, дыхание сбивается, и мне приходится сделать усилие, чтобы не задержаться на ней взглядом слишком долго. Чёрт. Я знал, что увижу её, знал, что она будет здесь, но это всё равно выбивает меня из колеи, потому что она в моём номере. Я бы соврал, если бы сказал, что мне плевать. Но она не может слышать мои мысли. Зато она видит меня, когда я снимаю перчатку и поднимаю большой палец вверх. Секунда. Две. Три. Её плечи расслабляются. Она моргает, делает выдох, но не отводит взгляд. Я усмехаюсь, тут же замечая ее новый плакат на трибуной перед ней. «Лед под тобой тает, #15... Думаешь, это только из-за коньков?» Блять. Я отвожу взгляд, но не могу избавиться от еле заметной усмешки. Восемь. Это восьмой плакат за полтора месяца. Каждый раз новый. Каждый раз пошлый и чертовски смешной. Я должен был бы закатывать глаза. Должен был бы игнорировать. Но, чёрт возьми, я жду их. Каждую игру. Как будто это не часть нашей договорённости. Как будто это не ради публики. Как будто она делает это для меня. Как будто я... хочу, чтобы это было правдой. Но я знаю правду. Я знаю, что она чертовски хорошая актриса. Настолько хорошая, что ей верят все. Настолько хорошая, что иногда даже я верю ей. Я говорил Винсу, что она отвлекает меня. Что наши (фальшивые) отношения выбивают меня из игры. Но это чушь. Ложь, которой мне самому хотелось бы поверить. Потому что если быть честным... она помогает мне стараться. Не так, как обычно. Не так, как когда ты сосредотачиваешься на предстоящем матче, думаешь о тактике, о схеме, о победе. Здесь всё иначе. Здесь есть она. Её взгляд, её реакция, её присутствие. И мне хочется, чтобы она гордилась мной. Чтобы в конце игры её голос звучал ровно и спокойно, но в глазах была искра. Чтобы она почувствовала это по-настоящему. И пусть для неё это просто игра. Пусть для неё это не значит ровным счётом ничего. Но я хочу её. Хочу ее для себя. Я почти готов смириться с разбитым сердцем, лишь бы хоть немного действительно побыть с ней. Моей, когда она смеётся над моими шутками. Моей, когда держит меня за руку или обнимает. Моей, когда позволяет мне целовать её, когда стоит на моей стороне. Моей, когда она бесит меня и одновременно с этим доводит до того, что я готов трахнуть её прямо здесь, в раздевалке, в моем чёртовом джерси, подняв его выше, чтобы видеть её тело, её соски, её живот, её тёплую кожу под ладонями. Чёрт. Я не должен так думать. Но её губы. Её руки. Её бедра. Я не могу вынести того, насколько сильно я её хочу. Хочу прижать её к стене, закинуть её ногу себе на талию, чтобы чувствовать её под собой. Хочу трахнуть её так, чтобы она выкрикивала моё имя, срывалась на шёпот, кусала губы, но не могла сдерживать стон. А потом — чтобы лежала рядом, задыхаясь, краснея, с её ногтями, оставившими следы у меня на спине. Я хочу услышать её голос, не сдержанный, а настоящий. Но этого никогда не будет. Она никогда не подпустит меня ближе. Она не хочет открываться. Она не хочет меня. И я не могу её в этом винить. Потому что я сам не хочу быть рядом с собой. Очевидно, никто не хочет. И меня это устраивает. Я не могу позволить кому-то, особенно ей, быть рядом со мной. Потому что такая, как она — настоящая, живая, сломанная так же сильно, как и я — может разрушить всё, что я построил. Всё, что я выстраивал годами. Свой образ. Свою защиту. Она заставляет меня чувствовать. Она заставляет меня вспоминать, каким я был до того, как стал таким. И это пугает... Потому что если я перестану быть тем, кого все знают, кем я себя воссоздавал долгие годы... То кем тогда я останусь? Семь минут до конца третьего периода. Всё, что было в моей голове секунду назад — её голос, её взгляд, её тело в моём джерси, блядь, даже то, как сильно я хочу её прямо сейчас — это всё выключается, как свет в комнате. Не то чтобы пропадает совсем, нет, оно остаётся где-то на периферии сознания, томится там, готовое наброситься, как только я окажусь в своей холодной пустой постели. Но не сейчас. Сейчас мне нужно только одно — растопить этот чёртов лёд и сделать так, чтобы шайба оказалась в воротах соперника. Я заступаю на вбрасывание, и всё вокруг исчезает, кроме центрального круга, клюшек и шайбы, которая вот-вот коснётся льда. Концентрация — абсолютная. Судья опускает её, и я реагирую быстрее соперника — резкий удар клюшкой, и шайба летит назад, прямо на крюк нашего защитника. Дерек мгновенно подбирает её и начинает раскатываться. Мы все разлетаемся по льду, распределяясь так, как должны. Я держу позицию, слежу за игрой, готовлюсь — но всё идёт не так. Вся игра сегодня разваливается. Кажется, шайба просто проклята. Любое движение — не до конца точное. Пасы — чуть короче или длиннее, чем должны быть. Передачи, которые обычно заходят без проблем, срываются. Мы делаем броски, но, сука, всё мимо. А когда уже летит точно в цель — их вратарь ловит. Казалось бы, когда Дерек делает резкий прострел по борту, а я рвусь за шайбой, сейчас я её подберу и разыграю, но нет — соперник первым оказывается на ней. Мы снова вынуждены откатываться, бороться за неё, терять драгоценное время. Оно тает с каждой секундой, и мне становится всё сложнее удерживать это чёртово состояние полного контроля. И вот момент. Винс ловит шайбу после очередного броска соперника. И я почти уверен, что он её накроет, чтобы дать нам возможность передохнуть, но вместо этого он принимает молниеносное решение — пасс Дереку. Дерек быстро смещается влево, уходит от нападающего, передаёт дальше, шайба уходит к Тео, но тот зажат сразу двумя защитниками. Он видит меня, бросает резкий пас. И вот она у меня. Я на мгновение теряю ощущение времени. Вокруг только лёд, свист лезвий, соперники, проносящиеся тенями в боковом зрении. Я врываюсь в зону. Я знаю, что за секунду должен решить, что делать. Ударить самому или передать Тео? Чёрт, это должно быть лёгкое решение. Я всегда знаю ответ. Всегда. Но не сейчас. Я не доверяю ему так, как себе. Обычно я даже не думаю о выборе. Я знаю, что если буду бить сам, у меня есть 70% попадания. Даже если у партнёра 80% или 90%, я всё равно выбираю себя. Потому что так безопаснее. Потому что я знаю, как я играю. Потому что если кто-то другой промахнётся, я не смогу это вынести. Но сейчас... сейчас мой процент удачного броска — дай Бог 15%. Я чувствую, как внутри всё сводит от напряжения. Я смотрю на ворота, прикидываю угол, с какой скоростью лечу, с какого расстояния лучше бить, но не могу просчитать это идеально. И тут, блядь, ещё один соперник начинает сужать мне пространство. Я должен решить. Я должен сделать выбор. Я хочу ударить сам. Но... Если я промахнусь? Если я облажаюсь? Если упущу этот момент, если просто похороню нашу последнюю возможность сравнять счёт? Сердце бьётся в бешеном ритме. Всё тело напряжено, словно каждая мышца застыла в предвкушении удара, но я чувствую этот страх. Я не могу признать его, но он есть. Я не знаю, что делать. Я не привык зависеть от кого-то. Я не привык передавать решающий бросок. Но времени нет. Я делаю ложный замах. Пас Тео. И... ГОЛ. Я стою, всё ещё не осознавая, что только что произошло. А потом на меня с воплем прыгает Тео, мы валимся назад, но Дерек влетает в нас сбоку, и я даже не пытаюсь устоять. Мы все орем, просто потому что можем. Потому что сейчас мы, блядь, сделали это. Это, блять, приятно. Это так приятно, что меня пробирает до самых костей. Почти как тот одобряющий кивок тренера, который я ловлю, когда проезжаю мимо скамейки. Почти как все эти хлопки по плечам, когда мы возвращаемся на лавку. Почти как выигрывать вбрасывание в овертайме и позволять своим сокомандникам забить победный гол на его седьмой секунде. Позднее тем де вечером я валяюсь на кожаном кресле, потягивая ледяную Корону, чувствуя, как конденсат с бутылки охлаждает мои пальцы. В игровом комплексе в квартирном доме Тео полумрак, мерцающий огоньками подсветки над барной стойкой. Воздух густой от запаха алкоголя, кожаной мебели и легкого аромата чьих-то духов. Харпер хихикает, пока Винс учит её бить кий по шару, поддразнивая, словно специально ставя её в неудобное положение. Тео лениво развалился на соседнем кресле, обсуждая с Гарри свой дубль в последнем матче, в голосе всё ещё слышится прилив адреналина. Остальные парни переговариваются с родственниками и друзьями, но меня не интересуют их разговоры. Меня волнует только одна их подруга. Та, что принадлежит мне. Она выглядит обеспокоенной, когда без лишних слов опускается на подлокотник моего кресла, её движения лёгкие, почти грациозные, но я чувствую напряжение в её теле. Она разворачивает свои длинные ноги в черном капроне между моими, её колготки приятно шуршат, и прежде чем я успеваю что-то сказать, она наваливается на меня, заставляя мои мышцы рефлекторно напрячься. Она холодными пальцами касается моей разбитой скулы, и я вздрагиваю, чувствуя, как лед обжигает кожу, но куда сильнее меня бросает в жар от её близости. Чертов корсет — слишком обтягивающий, слишком подчёркивает её формы. Я ощущаю тепло её тела, ощущаю её грудь в сантиметре от своего лица, и мне приходится приложить колоссальные усилия, чтобы не уставиться на ее сиськи. — Больно? — она тут же дует на рану, её дыхание горячее, контрастное после льда. Я резко хватаю её за бёдро, пересаживая с подлокотника к себе на колено, потому что, чёрт возьми, этот узкий кожаный выступ никуда не годится. Я делаю это инстинктивно, слишком резко, но она даже не вздрагивает, только сильнее вжимается в меня. — Я в норме, Планета, — хмыкаю я, не отводя взгляда, выжидая момент, когда она оттолкнёт мою руку. Но она не делает этого. Её пальцы снова на моём лице, мягкие, ласковые, изучающие, словно она пытается определить, вру ли я. Но это чертова правда. Я более чем в норме, когда она вот так сидит на моей ноге, её шикарная задница ощущается даже через ткань моих штанов. Это мини-платье, этот корсет, эти чертовы высокие сапоги... Она — воплощение соблазна. Тёмно-бордовые волосы падают волнами, перекрывая обзор, губы сочные, в тон волосам, и я чувствую, как во мне что-то щёлкает. Адреналин, возбуждение, эта её чертова близость — всё накатывает разом, заставляя меня быстро провести языком по сухим губам. Но её взгляд. Он не про это. Он по-прежнему обеспокоенный, и, к счастью, совсем не тем, что я медленно, лениво, почти интимно вырисовываю круги на её колене, наслаждаясь ощущением тонкого капрона под подушечками пальцев. Чёрт, я делаю себе только хуже. — Этот придурок, — теперь её голос жёсткий, напряжённый, и я почти радуюсь, что её злость направлена не на меня. — Двух минут штрафа чертовски мало! А если бы он выбил тебе глаз?! Я фыркаю, ухмыляясь: — Как ты относишься к пиратам? Я могу порычать через «ар». Она морщится, но в глазах пляшет что-то искрящееся, неуловимое: — Извини, но мне слишком нравится, как ты работаешь руками. Давай обойдёмся без крюка. И мне хватает одной секунды. Одной секунды, чтобы ощутить, как моё тело реагирует. Напряжение простреливает низ живота, заставляя мышцы сжаться, кровь приливает к члену слишком быстро, слишком предательски. А затем проходит ещё одна секунда, и я вижу, как осознание озаряет её лицо. Она понимает, что сказала. И я понимаю. Мы оба знаем, что речь идёт о хоккее, но остальные... Они явно думают не об этом. Щёки Планеты вспыхивают. Она быстро отводит взгляд, но слишком поздно. Я слишком близко, чтобы не заметить, как румянец пробегает от ключиц к шее, проступает на лице. И я бы мог её успокоить, сказать, что никто этого не услышал, но, чёрт возьми, я хочу, чтобы это услышал весь чертов мир. И, конечно, Тео уже смеется, заглушая всю комнату. — Старайся не так очевидно завидовать, Маршалл, — бросаю я ему убийственный взгляд, но этот мудак только подначивает меня. — Оо, я завидую не Нове, чувак, — Тео ухмыляется, и этого достаточно. Меня мгновенно пронзает желание встать и выбить из него всю дурь, раз и навсегда отбив охоту флиртовать с моей девушкой. Но Планета опережает меня. Она сильнее наваливается, не давая мне подняться, её пальцы всё ещё скользят по моей скуле, теперь медленнее, нежнее, оценивающе. Она всё ещё хмурится, проверяя, помогает ли лёд, но затем её губы изгибаются в опасной, почти жестокой улыбке. — Хочешь совет, Тео? — её голос льдистый, но в нём чувствуется скрытое пламя. Она медленно поворачивается к соседнему креслу, смотрит на него сквозь полуприкрытые ресницы. — У тебя будет больше шансов запустить в кого-то свои пальцы, если ты начнёшь флиртовать со свободными девушками. Хохочет уже вся комната. Винс, Харпер, Гарри и все остальные. Но мне плевать. Потому что моя девушка только что продемонстрировала всем, что я принадлежу ей. И чёрт возьми, я готов принадлежать ей, если она продолжит в том же духе. Её пальцы наконец убирают лёд, но прежде чем я успеваю сказать что-то язвительное, она наклоняется ближе и дует на мою скулу. Я теряю контроль. Разворачиваюсь, впечатывая взгляд в её глаза, и наши губы оказываются всего в нескольких миллиметрах друг от друга. Её дыхание тёплое, пряное, от него кружится голова. — Как ты на самом деле, Найт? — её голос низкий, шепчущий, требовательный. И я не уверен, что смогу соврать. — Планета, — мой голос звучит низко, хрипло, надломленно. Не специально. Просто иначе не могу. Особенно когда она снова бросает мне этот вызывающий взгляд, особенно когда её губы едва приоткрываются в молчаливом удивлении, и мне приходится сдерживаться, чтобы не наклониться ближе, не ухватить её за затылок, не поцеловать так, чтобы у неё не осталось ни одного вопроса. — Если ты не расслабишься и не прекратишь спрашивать это, мне придётся заткнуть тебе рот. Это не угроза. Это факт. Голая правда, которую я даже не пытаюсь завуалировать, потому что она знает меня. Потому что она сама провоцирует меня на это, выжидая, с какой секунды я потеряю контроль. Её губы дёргаются в ухмылке, и я чувствую, как мышцы напрягаются до боли. — И что ты сделаешь? — она поднимает одну бровь, будто ей действительно интересно, насколько далеко я готов зайти. — Ты всё ещё не узнал мой предыдущий ответ. Она не отступает, не опускает глаза. Хмыкает, и мне этого достаточно, чтобы всплыли воспоминания о том разговоре на дне рождения Тео. О том, как мы наигранно лениво обсуждали нравится ли ей быть связанной. О том, как я, не моргнув, сказал, что если она не прекратит такие разговоры, мне придётся узнать это лично. Узнать, как она ведёт себя, когда её руки закинуты над головой, когда у неё нет шанса двигаться, когда всё, что ей остаётся — это подчиниться. Я помню, как она тогда посмотрела на меня. Точно так же, как сейчас. В глазах искры и чёртов дьявол. — Грязные, очень грязные мысли, Планета, — мой голос становится ещё ниже. Я не знаю, что меня заводит сильнее — её дерзость, её самодовольный вид, этот слишком медленный, нарочито ленивый наклон головы, когда она изучает меня, или её губы, которые выглядят так, будто я обязан их целовать. Я хочу почувствовать их. Хочу заставить её потерять эту уверенность. Хочу услышать, как она дышит, если я прижму её к стене. — Это всё, что у меня есть, — она лениво пожимает плечами. И просто встаёт. Разворачивается и уходит. Оставляет меня сидеть здесь, с пульсирующим, ноющим стояком, с выведенными до предела нервами, с горячей кровью, бурлящей в венах, и единственной мыслью: черт, надо было поцеловать её. Я осознаю это в тот момент, когда её силуэт исчезает за дверным проёмом, когда реальность медленно врезается в сознание, когда напротив меня, будто специально, появляется Винс. Он смотрит, щурится, губы дёргаются в ухмылке, и он молча шевелит ими, чтобы никто не услышал: — Надо было поцеловать. Конечно, блять, надо было. Я сам это знаю. Но уже слишком поздно. Я рассказал ему о том поцелуе на премии. Рассказал слишком подробно, слишком детально. Настолько, что теперь, скорее всего, даже Харпер была в курсе. А может, и Планета тоже поделилась с ними своей версией. Фотографию, которая нас перебила, видели все, и я знаю это, потому что она разлетелась по фан-аккаунтам Орлов и всему книжному сообществу. Я видел даже статьи об этом в крупных СМИ. Не читал, конечно. Не хотел знать чужого мнения. Только мнение Винса и Харпер имело для меня смысл. — И вы правда умели это делать? — Тео смотрит в телефон Харпер, хмурясь. — Сколько вам лет было? Тринадцать? — Что значит «умели»? — Харпер выглядит возмущённой, пока Винс ухмыляется, проводя ладонью по горлу в жесте «Тео труп». — Это был наш фирменный трюк для всех вечеринок, — самодовольно кивает она. — Как, по-твоему, я заполучила Винса? — Вообще-то, — смеётся её жених, — вы провернули его через две вечеринки после нашего знакомства. Новы тогда с нами не было, только Джордан. — О, ты прав, — отмахивается Харпер. — Будь она там той ночью, Джордан бы влюбился в неё ещё раньше. — О чём вы, чёрт возьми, говорите? — морщусь я, не понимая, о чём идёт речь. — Нова! — Харпер подзывает Планету, шепчет ей что-то на ухо, и моя девушка наклоняется ближе, так что её грудь под этим чертовым корсетом оказывается прямо перед моими глазами. Но я не смотрю. Я слишком занят тем, как она смеётся, проверяет юбку своего платья, а потом... Потом происходит доказательство того, почему этот трюк влюбляет в себя парней. Харпер без лишних слов берёт Планету за запястье и тянет в сторону, прочь от центра комнаты, прочь от столпившихся вокруг людей, но я всё равно не свожу с них глаз. Винс тоже наблюдает — конечно, он знает, что будет дальше, и предвкушение так явно отражается на его лице, что это даже немного раздражает. Он лениво наваливается на бильярдный стол, расползается в довольной ухмылке, будто смотрит любимую сцену в фильме, который уже пересматривал десятки раз. Я бы застонал от его довольного выражения, но не могу — потому что уже слишком внимательно слежу за тем, как Харпер аккуратно подёргивает штанины джинсов вверх, чуть шире расставляя ноги и мягко сгибая колени. Она двигается так спокойно, так уверенно, будто для неё это не что-то сложное, а всего лишь часть привычной тренировки. Планета делает шаг ближе, её движение плавное, отточенное, и мне даже не кажется, что она раздумывает — просто действует, будто это её вторая природа. Она перекидывает одну ногу через шею Харпер так аккуратно, что мини юбка платья даже не дает шанса показать что-то лишнее. Узкие ладони Харпер сжимаются чуть сильнее, крепко удерживая её бёдра. — Держишь? — голос Планеты ровный, но я слишком хорошо её знаю. В нём слышится что-то ещё. Может, нотка ожидания. Может, капля предвкушения. — Всегда, — Харпер хмыкает, и пальцы на бёдрах Планеты сжимаются чуть крепче. Я почти чувствую, как напряжение повисает в воздухе — но оно длится лишь мгновение. Потому что следующее, что я вижу — это как Планета резко толкается руками от плеч Харпер, а затем её тело выгибается, а Харпер, чёрт возьми, даже не вздрагивает, не шатается, просто ловко выпрямляет ноги и делает резкий рывок вверх. И Планета летит. Не падает, нет. Она движется грациозно, точно контролируя каждый миллиметр своего тела, превращая всё это в чёртов танец. Её спина выгибается дугой, волосы вспыхивают алым каскадом, платье слегка приподнимается, но все еще останься на месте — только длинные, бесконечно длинные ноги мелькают в воздухе. Секунду я не дышу. Кисти Планеты касаются пола — мягко, будто она просто перекладывает вес. А затем ноги плавно проходят над её головой, и она приземляется на стопы за спиной Харпер, ровно, идеально, настолько легко, что мне почти не верится, что это вообще возможно. И вот только теперь она поднимается в полный рост, проводит пальцами по тёмной пряди, убирая её за ухо, и ухмыляется, будто это было нечто обыденное, не чертов кувырок в прыжке и на каблуках. Комната взрывается аплодисментами и возгласами. Но я не реагирую. Я чертовски завис на этом моменте. Судя по всему, не только я. Потому что Тео, сидящий рядом, выглядит так, будто только что увидел НЛО. Глаза распахнуты, рот тоже, и он даже не пытается скрыть потрясение. А легко ли удивить профессиональных хоккеистов? Судя по всему, да. Потому что никто из нас явно не ожидал увидеть подобное от двух худых, высоких девушек, которые на первый взгляд кажутся просто милыми. Но они явно довольны нашей реакцией. Планета ловит мой взгляд и кивает куда-то в сторону. Я даже не думаю. Я слишком быстро подрываюсь с дивана, едва ли не спотыкаясь о ковёр, оказываюсь рядом в считанные секунды, а она ловко перехватывает меня за запястье и тянет за собой. — Хочешь поиграть со мной? — её голос звучит так, будто она говорит не об игре. — Планета, — предупреждаю я, переплетая наши пальцы чуть крепче, чем следовало бы. Подношу бутылку пива к губам, делаю глубокий глоток, надеясь, что это поможет не сказать лишнего. Она улыбается, медленно, лениво, как кошка. — Всего лишь в аэрохоккей. — И ты даже не боишься? — Чертовски хочу обыграть лучшего нападающего НХЛ, — она ухмыляется и подводит нас к столу. Я выдыхаю. — Мы играем на желания? Это не просто вопрос. Это вызов. Но она качает головой, прищуривает глаза. — На интерес. Я фыркаю. — Как скучно. — Как по-взрослому. — И снова скучно. Но даже несмотря на это, я уже тянусь к столу, достаю шайбу. Она наваливается на поверхность обеими руками, наклоняется ближе и смотрит на меня снизу вверх. — Так уж и быть, — говорит она медленно, почти смакуя слова. — В конце сможем обняться. Она знает, что делает. И теперь уже я смеюсь. Лениво, но искренне. Потому что только Планета может вести себя настолько ярко и искренне, собирать на себе все взгляды, делать что-то настолько притягательное — а потом предложить всего лишь объятия. Но я приму это. Я приму всё, что она мне даст. Поэтому просто соглашаюсь. Ставлю пиво у ножки стола. И запускаю шайбу в центр. Я выкатываю шайбу в центр, и она тут же подхватывает её с лёгкостью, будто давно знает, как я двигаюсь, будто просчитала мой стиль игры ещё до того, как мы начали. Первое столкновение громкое, шайба со звоном ударяется о бортики и стремительно несётся в мою сторону, но я ловлю её на отскоке и тут же отсылаю назад. Планета реагирует молниеносно, наклоняется чуть вперёд, сосредоточенно прикусывает губу и делает резкий удар, заставляя шайбу резко сменить траекторию. Она скользит по гладкой поверхности, и я почти не успеваю среагировать, когда она внезапно оказывается в моих воротах. Вокруг уже начинает собираться народ — сначала это пара человек, потом трое, пятеро, и вот уже почти все бросают свои разговоры и поворачиваются в нашу сторону. Кто-то переговаривается, кто-то подталкивает друга локтем, указывая на нас. А потом, конечно, всё становится предсказуемо: почти все друзья начинает подбадривать Планету, выкрикивая что-то вроде: «Давай, покажи ему!», «Надери ему зад!». И чёрт возьми, я хочу того же. Я хочу, чтобы она победила меня, хочу видеть, как её глаза загораются азартом, как её губы расплываются в довольной ухмылке, когда она делает очередной гол. Но ей даже не нужно, чтобы я поддавался. Я делаю всё, что в моих силах, но уже через пару минут счёт становится 3:7 в её пользу, и я ничего не могу с этим поделать. Честно говоря, я даже не хочу. Я просто наблюдаю за ней. За тем, как она с сосредоточенным выражением лица следит за шайбой, как её пальцы крепко сжимают биту, как она чуть прикусывает язык, когда особенно увлекается. Я замечаю, как в один момент она вдруг начинает подпевает какой-то попсовой песне, играющей в динамиках, легко покачивая головой в такт. Потом отвлекается на разговор с Тео, лениво обменивается с ним парой фраз, но при этом всё равно продолжает выигрывать меня, даже не глядя на стол. Меня это выбивает. Я забываю обо всём и просто позволяю ей вести. Позволяю наслаждаться этим детским азартом, позволяю выжать из игры всё удовольствие, которое только возможно. И когда она делает счёт 5:10, я даже не злюсь. Она подскакивает от радости, вскидывает руки вверх, словно только что выиграла чемпионат мира, смеётся громко, заразительно. Харпер хлопает ей ладонью по руке, затем ещё кто-то спешит поздравить её, а я просто стою в стороне, наблюдая, как она купается во внимании, словно это самое естественное для неё состояние. Толпа начинает медленно рассасываться. Кто-то похлопывает меня по плечу, успокаивающе говорит, что я молодец, но, честно говоря, мне плевать. Они говорят мне, что Планета потрясающая. Но я итак это знаю. И вот она уже снова рядом, преодолевает расстояние между нами в два лёгких прыжка, сияя от счастья, и я просто притягиваю её к себе за талию и вдыхаю её запах, позволяя себе на секунду раствориться в этом моменте. — Время обниматься, — лениво хмыкаю я, когда она прижимается ко мне чуть крепче. — Как скучно, — закатывает глаза она, и этого не должно было случиться. Потому что меня накрывает. Слишком резко. Слишком сильно. — Все ждут, что мы поцелуемся, Планета, — мой голос звучит низко, напряжённо, будто я держу себя в ежовых рукавицах. Она замирает в моих руках, становится чуть напряжённее, но не пытается вырваться. Не отступает, не говорит «нет». Только смотрит на меня снизу вверх своими тёмными глазами, и я почти вижу, как в них что-то мерцает, пульсирует от неопределённости. — Это входит в нормы твоих условий? Спрашиваю ее в надежде, что она скажет «да», потому что я хочу её. Чертовски сильно. Хочу зажать её между собой и ближайшей стеной, хочу впиться в её губы, тащить за волосы и вжиматься так, чтобы у неё не было ни шанса вырваться. Хочу, чтобы её ноги обвили меня, хочу её стоны, её горячее дыхание на моей коже. Но как бы сильно я этого ни хотел, как бы ни пульсировало желание внизу живота, я не сделаю ничего из этого, если она будет против. Если она не хочет, чтобы я целовал её — я не поцелую. Не хочет, чтобы я обнимал её — я не прикоснусь. Не хочет, чтобы я даже дышал в её сторону — я заставлю себя держаться подальше. Я не сделаю ничего, что не захочет она. Она медленно моргает, смотрит на меня, словно оценивает что-то в своей голове. Я почти чувствую, как внутри неё идёт борьба — цепенеет ли она от страха или от чего-то совсем другого? — Думаю, да, — спустя пару секунд говорит она, медленно кивая, и её голос звучит... ровно. Слишком ровно. Она всё ещё напряжена, но не испугана. Скорее, решительна. — Все реальные пары делают это, верно? Блять. Я медленно, очень медленно втягиваю воздух сквозь зубы, пытаясь взять себя в руки. — Хорошо, — хриплю я, потому что внутри меня всё пульсирует напряжением, всё горит от еле сдерживаемого желания. Я не тороплюсь. Не хочу спугнуть её. Запускаю руку под её волосы, накрываю затылок, цепляя маленькую прядь указательным пальцем. Чувствую её тепло, её дрожь, чувствую, как учащается её дыхание. Планета не выглядит удивлённой. Не выглядит напуганной. Только напряжённой. Но она не отводит взгляд. Не отступает. И это всё, что мне нужно. Это её негласное разрешение. — Извини меня за это, Планета, — быстро выдыхаю я и наконец целую её. «Ты всегда пытаешься быть ярким человеком. Горящим, притягивающим к себе взгляды, заражающим всех вокруг своим светом, будто этот свет бесконечен, будто ты и есть его источник. Ты развлекаешь других, заставляешь их смеяться, увлекаешь, даришь им то, что они хотят получить. Не специально, просто потому что ты такой. И ты заслуживаешь этого. Заслуживаешь восхищения. Заслуживаешь внимания. Заслуживаешь всего в этом мире. Но твоя яркость... Иногда это просто маска. Она как доспех, который ты надеваешь перед боем. Перед битвой с теми, кто ждёт твоего падения, с самим собой, с тем, что шепчет внутри тебя, когда никто не смотрит. Как будто, если ты будешь сиять достаточно сильно, ты сможешь убедить всех — и себя в том числе — что ты в порядке. Что тебе не больно. Что ты не чувствуешь этой тьмы, не слышишь, как она растёт внутри тебя, как она просит впустить её хотя бы на секунду. А иногда... иногда твоя яркость слишком настоящая. Она просто есть. Ты не заставляешь себя гореть — ты живёшь этим пламенем. Это твоё естественное состояние, твоя природа. Тьма — это исключение из правил, случайность, что-то чужое, что не должно задерживаться в твоей жизни. И когда она приходит, пусть даже на секунду, когда яркость исчезает — это просто ошибка. Это должно пройти. Это не ты. Ты должен светить. Всегда. А бой должен вести кто-то другой.»