Первый период

Двадцать четвертое ноября Меня чертовски сильно удивляет это. Настолько сильно, что я даже не сразу осознаю, что ни Харпер, ни Планета не шутят. Настолько, что мне требуется несколько секунд, чтобы смириться с этим новым знанием — с тем, что моя девушка вдруг начинает смущённо отмахиваться от комплиментов, звучащих за столом. Харпер говорит слишком уверенно, слишком настойчиво, слишком громко, и я понимаю, что она делает это специально. Тренер согласно кивает, пробуя ещё кусок, и даже Дерек, который обычно не даёт эмоциям проявляться на лице, одобрительно хмыкает. А Планета краснеет. Действительно краснеет, искренне, как будто ей правда неловко, как будто она не понимает, почему это заслуживает похвалы, и мне становится неуютно. Я не знаю, почему это так выбивает меня из колеи. Не потому что картофель или суп действительно вкусные. Не потому что я сомневался в её кулинарных способностях. Чёрт, я вообще никогда об этом не думал — ни о её умении готовить, ни о том, каким вкусом должна обладать её еда, ни о том, что она может что-то приготовить лично для меня. Для меня никто и никогда не готовил. Очевидно, кроме семьи. Но это другое. Винс и Харпер сотни раз приглашали меня на ужины, и я пробовал блюда подруги, но всё это было сделано не ради меня, а потому что они собирались поесть. Это была еда для них, просто я тоже был за их столом. А Планета... Я просил её заказать доставку. Видел, как она вытаскивала еду из пакетов, раскладывала контейнеры, пересыпала что-то в тарелки. Чёрт, я сам помогал ей с этим, просто чтобы всё было быстрее. И всё же она решила сделать что-то другое. Она решила приготовить что-то своими руками. Для меня. Для моих друзей. И это... приятно. Настолько приятно, что мне даже не хочется об этом думать. Как будто это выходит за рамки нашей сделки. Как будто наша договорённость подразумевала, что она может просто заказать доставку, но она захотела сделать больше. Как будто она сделала это не потому что должна, а потому что захотела. — Нова чертовски вкусно готовит, — продолжает Харпер, полностью игнорируя убийственный взгляд подруги. Она делает это намеренно, хочет, чтобы Планета приняла похвалу, хочет, чтобы это было сказано вслух и стало реальным фактом. — Особенно когда хочет отвлечься, — добавляет блондинка, жуя с видимым удовольствием. — Ну хватит, — тихо отмахивается она, как будто смущена до глубины души. Её пальцы теребят край льняной скатерти, взгляд опущен к тарелке, и мне вдруг хочется сказать что-то, что заставит её расслабиться. — Ты должна научить и меня, — лениво произношу я, чуть пихая её бедром, насколько это возможно, когда её ноги всё ещё перекинуты через мои. Она закатывает глаза, но ничего не отвечает, а вот Мэтью хмыкает, скрещивая руки на груди и вскидывая брови. — Ты так удивлён, как будто она никогда не готовила для тебя, — бросает он, будто пытаясь поймать меня на несостыковке. — Не странно, — я щурюсь, чуть откидываясь назад, — не все рассматривают своих девушек как кухарок. — Ну и зря, — фыркает он, ковыряя вилкой в лазанье, — она явно недосолена. — Я передам повторам «Хантерс», что их лазанья не устроила Мэтью Питерса, — хмыкает Планета, а потом... Потом её ладонь опускается мне на бедро. На чертовски неудобное место. Если она начнёт водить большим пальцем вверх и вниз... а она точно начнёт, потому что не знает, что делает... мой член моментально очнётся. Супер. Теперь у меня стояк в серых спортивках. — Передай, — морщится Мэтью, явно решив не продолжать этот бессмысленный спор. Он смотрит куда-то в сторону, едва притрагиваясь к еде, и мне плевать, чем он там занят, потому что у меня другая проблема. — Чёрт, чувак, — слишком пьяно смеётся Тео, прикрывая рот ладонью, — я после семнадцати-ноль в их пользу перестал считать твои поражения. А это было где-то месяц назад. Может, уже прекратишь это никому не нужное дерьмо? — Реально, Питерс, — соглашается Дерек, откидываясь назад и притягивая к себе жену, — ты только портишь всем вечер. — Ага, — бросает он, продолжая что-то высматривать в своей тарелке. Атмосфера мгновенно становится натянутой. В воздухе висит какое-то раздражение, но прежде чем оно сможет перерасти во что-то большее, Планета резко выравнивается. — Может, кому-то что-то ещё нужно? — её голос звучит спокойно, она мгновенно сбрасывает напряжение, скидывая с меня свои длинные ноги и собираясь встать. Кто-то просит о салфетках, кто-то — о воде. Тео дважды роняет вилку, и я уже собираюсь сказать что-нибудь язвительное, но вместо этого торможу Планету, когда она отодвигается от меня. — Я принесу, — говорю и тут же наклоняюсь, чтобы поцеловать её. Просто чмок. Просто касаюсь ее губ, когда она даже не успевает толком вытянуть их вперёд. Никаких подробностей. Никакого настоящего поцелуя. И это, чёрт возьми, раздражает. Чертова ложь буквально проникает в меня, оседает в лёгких, вытесняя воздух, и мне почти хочется закашляться, как будто я смогу избавиться от этого липкого, давящего чувства. Это раздражает так же сильно, как и то, что я не могу поцеловать её по-настоящему. Без всей этой толпы народа. Без вспышек камер. Без посторонних глаз. Просто потому что я этого хочу, так же сильно, как и она. Или мне просто хочется в это верить? Потому что чем больше я цепляюсь за эту мысль, тем сложнее мне разобраться, что из этого правда, а что — вымышленная реальность, в которой мне приходится жить. Правда ли, что когда мы остаёмся наедине, она действительно со мной флиртует? Или это просто её манера общения — лёгкая, насмешливая, обжигающая с полуслова? Правда ли, что она хочет проводить со мной время не потому, что должна это делать, а потому что ей действительно нравится смотреть со мной старые мультики, играть в аэрохоккей, болтать обо всякой чепухе, закидывая ноги мне на колени? Или это просто способ убить время, способ занять себя и отвлечь меня? Правда ли, что она вот-вот расплачется от каждого букета, который я для неё выбираю, или она просто слишком хорошая актриса? Правда ли, что её чертовы плакаты, моё именное джерси, огонь в её глазах, когда меня хвалят — всё это настоящее? Или это просто очередная часть спектакля? Очередная ложь, которая накрывает меня с головой, как будто мне снова шестнадцать, и моя девушка — королева бала Джессика Монсант — втайне от меня трахается на школьной парковке с моим злейшим врагом. Потому что если я влюблюсь в Планету... если позволю ей подойти слишком близко... она разобьёт мне сердце. Оставит меня ни с чем. Только с этим толстым слоем лжи, который нависнет на мне многотонным грузом. И это почти злит меня так же сильно, как и расстраивает. Пока, конечно же, Планета не оказывается рядом, обхватывая мою спину руками и чертовски горячо проводя когтями сквозь тонкую ткань футболки. — Тео напился, — хмыкает она, упираясь подбородком мне в грудь. — Так что у вас сегодня ночёвка. — Чего? — я недовольно хмурюсь, хотя уголки губ всё-таки летят вверх. — Кто-нибудь отвезёт его. — Не-а, — пожимает плечами моя девушка, всё ещё не отстраняясь, когда мы стоим в проходе в столовую, перешёптываясь, пока комната наполнена громкими разговорами и смехом. — Он уже сказал это вслух, а Тренер начал возражать, мол, ты никогда не оставишь его у себя, но я сказала, что мы с удовольствием примем гостей. Поэтому я и Гарри тоже останемся. И я, блять, смеюсь. Не с ситуации. Нет. А с того, как она это преподносит. Как будто почувствовала, что нашкодила, и решила сообщить об этом лично, вместо того чтобы кто-то выдал её секрет. — Ты чертовски хитрая лисица, Планета, — заявляю я, обхватывая её талию занятыми руками с графином воды, салфетками и с новой вилкой для чертова Тео. Хотя... почему чертова? Благодаря этому придурку Планета сегодня снова окажется в моей постели. Пусть лишь на одну ночь. Пусть снова в одежде и наверняка без объятий, но она будет там. — Просто не хотела, чтобы ты подавился, когда кто-то другой скажет тебе об этом, — хмыкает она, расплываясь в улыбке. — Значит, заботишься обо мне? — Может быть, — пожимает она плечами, выпрямляется, но не отстраняется. — А может быть, и нет. Кто знает? И тогда я позволяю себе последний фальшивый поцелуй со своей фальшивой девушкой. Руки заняты, и я не могу провернуть привычную для себя схему, поэтому просто поддаюсь вперёд и целую её. И с первой же секунды понимаю, что на этот раз это не будет теми ленивыми, декоративными поцелуями, которыми мы обычно кормим публику. Потому что Планета целует меня в ответ. По-настоящему. Её губы мягкие, поддающиеся, горячие, но этот раз не такой, как раньше. Она медлит, но не потому, что не хочет. Я чувствую, как она хочет. Потому что именно она делает первый шаг — руки, которыми она только что держалась за мою спину, двигаются выше, ногти цепляют шею, вызывая у меня желание застонать. Я ощущаю, как дрожь пробегает по её пальцам, но Планета не останавливается. Её рука скользит вверх по моей спине, пока другая рука спускается вниз — сначала на живот, а потом чуть ниже. Пальцы обжигающе горячие, даже через ткань. Она прижимает ладонь к моему прессу, двигается выше, проводит подушечками пальцев по рёбрам, а потом... потом вновь скользит вниз, дразняще, медленно, по нижней границе футболки. Я чувствую, как напрягается каждая мышца моего тела, как дыхание застревает в горле. Чёрт. Мой член мгновенно становится твёрдым. Губы Планеты дрожат в крошечной, едва заметной улыбке, но прежде чем я успеваю сказать хоть слово — прежде чем я успеваю что-то сделать — она отстраняется. Чёртова Виктория просит ещё вина. Чёртова Виктория разрушает этот момент, и Планета уходит от меня. Я смотрю на неё, пытаясь выровнять дыхание, но пары секунд мне достаточно. Достаточно для очередной лжи. Потому что в следующий раз, когда я поцелую её, я... Я хочу знать, что тот раз будет настоящим для нас двоих. Потому что сейчас, черт возьми, всё слишком хорошо. Слишком легко. Слишком по-настоящему. Как будто этот вечер прошёл сквозь сотни возможных вариантов развития событий и выбрал самый лучший. Всё происходит шумно, с гулом голосов, наполненных смехом и бесконечными разговорами обо всём на свете. Почти тридцать человек собрались у меня дома, рассевшись за длинным столом, создавая ощущение полного, но удивительно уютного хаоса. Я вижу, как кто-то передаёт друг другу бокалы с вином, как кто-то оживлённо жестикулирует, доказывая свою точку зрения, а кто-то просто откидывается на спинку скамьи, лениво наблюдая за всем этим. Не считая Мэтью. Этот придурок исчезает сразу после нашего с Планетой поцелуя, скрываясь за дверью так быстро, словно сбежал с места преступления. Его внезапный уход оставляет за собой лёгкое напряжение, но оно быстро растворяется в общем веселье, будто его и не было. Но даже в этом хаосе, даже когда мой идеально вылизанный, почти стерильный дом превращается в живое, наполненное смехом и голосами пространство, я понимаю, что что-то изменилось. Обычно мне было плевать на такие ужины с командой. Я приходил из вежливости, приносил вино, заказывал что-то из доставки, улыбался в нужных местах, вставлял пару удачных шуток и поддерживал светскую беседу, которая всегда скатывалась к хоккею... Но сегодня всё иначе. Как будто холодный серый фильтр сменился на тёплый жёлтый. Как будто стены моего дома, всегда казавшиеся пустыми, впервые обрели смысл. Как будто этот вечер не просто проходит здесь — он остаётся здесь, отпечатываясь во мне. Я не пытаюсь развлекать толпу, потому что мне не нужно этого делать — я просто слушаю. Я слушаю, как Винс рассказывает о предстоящей свадьбе с Харпер, в его голосе звучит смесь волнения и радости, и это неожиданно цепляет. Слушаю, как Анна с улыбкой говорит о том, каково это — быть мамой близнецов, а Дерек тут же вставляет восторженные комплименты для своей жены, отчего она закатывает глаза, но смеётся. Слушаю, как Тренер, обычно немногословный, неожиданно вспоминает, как познакомился со своей женой, рассказывая об этом с такой теплотой, что Виктория краснеет и тихо смеётся. И это похоже не на ужин с командой. Это похоже на чертову домашнюю посиделку. Потому что в моём доме есть она. Потому что её пальцы лениво скользят по моей руке, пока она притягивает ноги к себе, её колено касается моего, создавая точку соприкосновения, от которой я не хочу отстраняться. Потому что она шепчет мне что-то на ухо, её губы едва касаются моей кожи, вызывая едва заметную дрожь внутри, а потом смеётся, когда я закатываю глаза в притворном раздражении. Потому что когда я целую её в висок, она отвечает лёгким движением ладони по моей спине, таким естественным, будто делала это тысячу раз. И потому что в какой-то момент я понимаю, что предпочитаю её общество любым тридцати людям в этой комнате. Когда большая часть гостей начинает разъезжаться по домам, я замечаю, что Тео, напившись какого-то чертового вина, уже почти не способен стоять на ногах. Винс закатывает глаза, но всё равно помогает мне дотащить его до гостевой комнаты, пока тот невнятно бормочет что-то о том, как чертовски любит всех нас. Тем временем Планета с Харпер помогают оставшимся пересесть в гостиную, а потом моя девушка тут же порывается налить всем чай или долить вина. Я замечаю, как легко она двигается среди этих людей, как свободно смеётся, как её глаза светятся, когда она наблюдает за тем, как все перешучиваются друг с другом. — Я сделаю, — останавливаю её я, целуя в макушку. Она поднимает на меня взгляд, словно хочет возразить, но потом только коротко кивает, позволяя мне взять эту обязанность на себя. Она и так сделала слишком много для меня сегодня. И я просто хочу, чтобы она отдохнула. Я приношу две бутылки вина и две чашки чая — мятный для неё и чёрный для себя. Я только ставлю кружку на кофейный столик перед ней, когда она смотрит на меня с чертиками в глазах и широкой улыбкой, в которой читается очередная затея. — Мы собираемся играть в "Две правды — одна ложь", — объявляет она с азартом, пока я передаю бутылки Винсу и Дереку, усаживаясь на пол рядом с ней. — Как по-взрослому, — усмехаюсь, едва сдерживая улыбку. — Эй! Это моя фраза! — смеётся Планета, тут же устраиваясь удобнее. Она подтягивает ноги, садясь в позу лотоса, и её колено ложится поверх моего, а рука обвивается вокруг моего бицепса. Она делает это так естественно, что мне остаётся только притянуть её ближе, лениво поглаживая её кожу кончиками пальцев. И когда мы действительно начинаем играть, я осознаю, что чертова игра не так уж и плоха. Хотя будь здесь Тео... Мы бы уже играли в бутылочку на раздевание. Или в "Правда или действие", где нет варианта "правда". Но в нашей чертовой игре правда действительно есть, и мы продолжаем играть по кругу, выдавая друг другу самые неожиданные факты. Так я узнаю, что у Анны плохое зрение, и она трижды ломала ногу в одном и том же месте. Тренер оказывается совой, ненавидит ранние подъемы и имеет семерых родных братьев, что звучит как сюжет для ситкома. Виктория в молодости сбривала волосы под машинку и однажды в Вегасе по пьяне набила три татуировки, о которых теперь предпочитает не говорить. Когда очередь доходит до меня, я ощущаю, как напряжение сковывает мое тело — я внезапно не знаю, что сказать. В голове всплывают сотни незначительных деталей о моей жизни, но какие из них действительно заслуживают озвучивания в этом кругу? Я поднимаю взгляд, встречаясь с Планетой, и ее теплая улыбка заставляет меня глубже вдохнуть, будто давая мне невидимую поддержку. — Давай, — подбадривает она мягким голосом, и я не могу устоять перед этим взглядом. — Хорошо, — киваю я, прочищая горло, бегло осматривая собравшихся, прежде чем выдать: — Я выучил слова всех попсовых песен, которые услышал благодаря Планете. Я прочитал слишком много любовных романов, наверное, даже больше, чем книг в целом за всю свою жизнь. И я обожаю лошадей. Я успеваю заметить, как тело Планеты сотрясается от смеха, когда она хмыкает, всем своим видом показывая, что знает правильный ответ. — Очевидно, что любовь к лошадям — это ложь, — смеется она, но в следующую секунду ее улыбка слегка меркнет, будто до нее наконец доходит смысл остальных моих слов. Она смотрит на меня с долей смущения, и я не могу понять, от чего именно — от осознания, что я действительно начал читать любовные романы, или от того, что она невольно оказала на меня такое влияние. В ее взгляде сочетаются сексуальная хитрость, кокетство и уязвимость, и я не понимаю, как черт возьми в одной девушке может быть столько противоречий. Это почти невыносимо — видеть, как она одновременно уверена в себе и смущена, как смеется над мной, но при этом мягко изучает мое лицо, будто бы впервые осознавая, насколько глубоко я ее впустил в свою жизнь. Винс, смеясь, тут же начинает пересказывать всем историю, как в детстве мы пытались украсть лошадь, и она в итоге укусила меня, и это становится последним гвоздем в крышку моего ложного признания. Все, кто хоть немного сомневался, теперь точно уверены, что лошади — не мое, а я просто закатываю глаза, слушая его драматичное изложение. Когда он доходит до кульминационного момента, комната наполняется смехом, и я ощущаю привычное тепло этого момента — это чертовски уютно, даже если все смеются надо мной. — Мои две правды и одна ложь такие, — привлекает к себе внимание Планета, когда шум слегка стихает, — я бы продала душу, чтобы поплавать с китами. При этом я до безумия боюсь рыб и плавать там, где они водятся. И я отвратительно катаюсь на лыжах. — Рыбы, — тут же хмыкает Тренер, скептически качая головой, — это ложь, как можно бояться рыб? Они же сами боятся тебя. — Звучите прям как мой отец, — фыркает Планета с улыбкой, и почему-то эта реплика едва ощутимо колет меня в сердце. — Я знаю ответ, — с ухмылкой говорит Харпер, не спеша с ответом. — Конечно знаешь, — закатывает глаза Планета, но ее улыбка не исчезает. Я наклоняюсь чуть ближе, будто бы не хочу делиться своими размышлениями с остальными, но на самом деле мне просто нравится говорить так, чтобы слышала только она. — Только ты можешь хотеть несовместимых вещей и якобы чего-то не уметь, — тихо произношу я, следя за ее реакцией, — полагаю, последнее — ложь, и ты наверняка какой-нибудь профессионал по экстремальному спуску с Эвереста. Планета откидывает голову назад и смеется так искренне, что я не могу удержаться от улыбки. — Не совсем так, — качает она головой, все еще улыбаясь. — Я просто хорошо катаюсь. — Все-таки лыжи? — восклицает Дерек, победно поднимая руку, — а я говорил! Я в очередной раз убеждаюсь в том, что Планета хороша абсолютно во всем. Будь это метание ножей, кулинария или чертовы лыжи — у нее есть эта легкость, с которой она преуспевает в каждом деле. Я не знаю, связано ли это с тем, что она упряма и настойчива, или с тем, что мир просто всегда складывается в ее пользу, но факт остается фактом — она невероятна. Так мы проводим еще около часа, продолжая игру и смеясь над очередными откровениями. Вино делает свое дело, развязывая языки сильнее, чем стоило бы, и к концу третьего раунда Харпер с Винсом под ручку в практически пьяную вприпрыжку направляются в соседний дом. Тренер помогает Анне дотащить Дерека до машины, заранее сообщая нам, что завтра всем достанется за этот вечер. Виктория обнимает меня, Планету и такого же пьяного Гарри, а я просто радуюсь одной единственной вещи — в отличие от остальных, я не напился настолько, чтобы завтра получить по шее от тренера. Я отправляю Планету в свой душ, пока Гарри, пошатываясь, осыпает меня, ее и сегодняшний ужин самыми искренними комплиментами. Он звучит так восторженно, что я даже готов стерпеть его дружеские объятия и хлопки по спине. — Ты мой лучший капитан, который у меня когда-либо был, — говорит он с ленивой улыбкой. — Гарри, я твой первый капитан, — хмыкаю я, чуть прищурившись. — Обычно ты всегда был капитаном. — И я ни о чем не жалею, — икнув, говорит он, хлопая меня по плечу. И его слова внезапно вызывают у меня странное чувство в груди. Я всегда считал, что Гарри заслуживал капитанства больше, чем я, но вот он стоит передо мной и говорит, что я справляюсь с этим лучше, и от этого меня охватывает почти болезненное чувство признания. — Доброй ночи, друг, — снова икает он и скрывается за дверью гостевой комнаты, оставляя меня в тишине. Я глубоко вздыхаю, бросая взгляд на пустую гостиную, прежде чем поднимаюсь наверх, в свою комнату, все еще прокручивая в голове этот вечер. Я падаю на кровать, когда футболка уже наполовину снята, стягивая ее через голову и небрежно бросая где-то рядом. Вытягиваю ноги, запуская пальцы под резинку спортивных штанов, чтобы сменить их на пижамные — все еще те самые от Харпер. Пока я устраиваюсь на правой стороне кровати, Планета выходит из душа, шаги мягкие, почти неслышные, если бы не легкое шуршание полотенца, которым она промакивает темнобордовые волосы. Свет от подсветки кровати слишком слабый, чтобы нормально разглядеть ее. Она встряхивает волосы, перекидывая их вперед, и одним плечом придерживает полотенце, лениво вытирая капли с шеи. Я жду, пока глаза привыкнут к темноте, пока смогу различить каждую деталь — светлый изгиб ключицы, контуры запястья, движение ладони, сжимающей полотенце. И когда наконец различаю, я громко хмыкаю, прищуриваясь, чтобы лучше ее рассмотреть. Она поворачивает голову в мою сторону, не останавливаясь, продолжая медленно прясть полотенце между пальцами. — Теперь ты украла мои шорты. Она моргает, задерживая движение, а потом так же лениво ухмыляется, перекидывая полотенце через плечо. И я не могу не заметить, что она все еще в моей футболке, той самой, в которой провела весь вечер, завязав узел на животе, что чертовски сильно мешал мне разглядывать очертания ее пресса. Теперь же футболка свободно спадает вниз, скрывая ее фигуру, но вот шорты... шорты чертовски сложно не заметить. Она затянула завязки настолько сильно, что ткань собралась в кучу чуть ниже ее талии, но даже это не спасло ситуацию — они все еще выглядят на ней огромными. Края болтаются вокруг ног, создавая ощущение, будто это не шорты, а какие-то баскетбольные штаны, в которых она выглядит скорее мило, чем сексуально. Но даже в этом есть что-то невыносимо притягательное, что-то, от чего мне хочется врезаться головой в стену, чтобы перестать думать об этом. — Мне нужно же спать в чем-то, — отмахивается она, улыбаясь так, будто оправдывается, хотя прекрасно знает, что делает. — Я не планировала участвовать в пижамной вечеринке, так бы захватила свою. И это заявление заставляет память вспыхнуть без предупреждения, рисуя перед глазами ее образ в пижаме, который я однажды застал, когда пришел к ней домой без приглашения. Чертовски короткие шорты, настолько короткие, что мне тогда пришлось несколько раз напомнить себе, что я вообще-то не должен смотреть. Полупрозрачная майка, через которую угадывались очертания груди, сделавшая всю ситуацию на порядок сложнее. Но самое чертовски странное в этом то, что даже сейчас, в моих огромных шортах и растянутой футболке, в которых она выглядит скорее уютно, чем сексуально, она вызывает не меньшее желание. Какого хрена, Найт? Планета возвращается в ванную, бросая через плечо короткий взгляд, а я машинально прослеживаю за ней глазами, даже не собираясь этого делать. В зеркале я вижу, как она аккуратно развешивает полотенце на держателе, разглаживая уголки, будто боится, что оно упадет. Она делает это медленно, без спешки, а потом возвращается в комнату, секунду стоит на месте, а затем запрыгивает в мою кровать, быстро прячась под одеяло. — Как тебе вечер? — спрашивает она слишком искренне, поворачиваясь ко мне лицом, как я и планировал. Она подбирает край одеяла так, чтобы лечь на него щекой, а оставшуюся его часть использует как подушку, закидывая на нее ногу. Она выглядит расслабленной, слишком удобной в моей кровати, и от этого мне становится в разы тяжелее. — Хорошо, — отвечаю я, уставившись в потолок, будто не делаю этого каждую чертову ночь. — Было спокойно. Одна моя рука закинута за голову, другая лежит чуть выше живота, будто это единственное, что мешает мне взять и просто коснуться ее. Слишком чертовски близко. Слишком чертовски сложно. — А ты как, Планета? — Хорошо, — ее голос звучит мягче, и мне даже не нужно смотреть, чтобы понять — она улыбается. — Мне кажется, всем понравилось. — Да, — хмыкаю я. — Гарри не мог перестать нахваливать тебя и сегодняшний вечер. — Прекрати, — смущается она, пихая меня в бок холодной ладонью. — Это правда, — защищаюсь я, приподнимая бровь, — но мне тоже перепало несколько комплиментов, если тебя это утешит. Она заливается смехом, и мне становится легче. — Почему киты, Планета? — вдруг спрашиваю я, сам не понимая, почему именно сейчас. Она медлит, и это не потому, что не хочет отвечать, а потому, что пытается разобраться в этом сама. — Не знаю, — признается она наконец, звуча так живо, будто это только что пришло ей в голову. — Каждый раз, когда я смотрю видео с ними, у меня мурашки по коже. Они вызывают столько эмоций, что мне хочется плакать. От их величия, от их свободы. Я просто хочу увидеть их вживую. Даже если от этого я поперхнусь собственными слезами. Она хмыкает, а я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Я не хочу видеть, как она плачет, нет. Единственный раз, когда она расплакалась при мне, был из-за урагана, который она почему-то считала своей виной, и это было худшее, что она могла сделать с моим сердцем. Но я хотел бы увидеть другое: как ее глаза светятся счастьем, как восторг разливается по лицу, как от переизбытка эмоций она топчется на месте, прыгая на носочках. Я хочу, чтобы она испытала это. — Так какая теперь твоя любимая попсовая песня, Найт? — подтрунивает Планета, щурясь. — Ох, черт, — я делаю вид, что смущаюсь, хотя это чертовски далеко от правды. — Разрываюсь между Best Song Ever от One Direction и 7 Rings от Арианы Гранде. И она снова смеется — по-настоящему, искренне и живо. — Определенно One Direction, — хмыкает она, с трудом сдерживая смех. — Я бы даже могла выйти замуж за Гарри Стайлса. — Не в этой жизни, Планета, — отшучиваюсь я, делая вид, что меня это не задевает. — У тебя пока есть жених на примете. — Ты просил меня так тебя не называть, — ехидно напоминает она. — Конечно, — наигранно хмурюсь я. — Я же еще не сделал тебе предложение. Она хихикает, и я чувствую облегчение, что она не воспринимает мои слова всерьёз. Последнее, чего я хочу — это смутить её или заставить чувствовать себя неловко, потому что тогда она закроется, и между нами снова воцарится привычная осторожность. Я вижу, как её глаза лениво скользят по потолку, как пальцы теребят край подушки, и понимаю, что её голова забита мыслями так же, как и моя. — Давай сыграем в «Правду или ложь»? — говорит она спустя время, и в её голосе звучит что-то едва уловимо серьёзное. Я задерживаю дыхание, предчувствуя, что этот разговор приведёт нас туда, где мне не хотелось бы оказываться. Или, если быть честным, туда, куда я очень хочу попасть, но боюсь последствий. — Хорошо. Начинай. — Правда или ложь, что тебе понравился ужин, который я приготовила? Я фыркаю, чуть повернув голову в её сторону, но она по-прежнему смотрит в панорамное окно, и мне кажется, что она боится увидеть мой ответ в моих глазах раньше, чем услышит его. — Я думал, смысл игры в том, чтобы говорить про себя, а не задавать вопросы, Планета. — Значит, нужно было начинать самому, — ухмыляется она. — Правда, — признаюсь я, выдыхая. — Это было неожиданно и чертовски вкусно. Но ты не должна была этого делать. — Не должна, — соглашается она, но её голос звучит так, словно она спорит со мной в своей голове. — Но я захотела. Я киваю, глядя в потолок, пытаясь справиться с каким-то странным, тёплым ощущением внутри. — Хорошо. Правда или ложь, что ты хорошо провела время сегодня? Она немного медлит, будто обдумывает ответ, хотя уже говорила мне это раньше. — Почему ты спрашиваешь? — нахмурившись, уточняет она. — Я же сказала, что да. — Потому что ты не всегда говоришь то, что на самом деле имеешь в виду. А мне нужно знать, как ты на самом деле, Планета. Она вздыхает, поднимая на меня голову и смотрит в упор, словно изучает. — Правда, — наконец, говорит она и, кажется, чего-то выжидает. — Правда или ложь, что ты действительно никого не приглашал к себе домой? Ну... неудивительно, что она это узнала. Винс или Харпер вполне могли обмолвиться об этом в разговоре. Это не то, что я скрывал, но и не то, о чём хотелось говорить. — Правда, — медленно киваю я. Она не сразу задаёт следующий вопрос, будто даёт мне шанс продолжить самому. — Могу я спросить, почему? Ты не обязан отвечать, если не хочешь, просто... Я перебиваю её, пока ее тревожный мозг не завладел ею. — Несколько раз Винс был у меня с Харпер на съёмной квартире, когда я только переехал в Бостон. Обычная, ничем не примечательная квартира в доме, где живёт сейчас Тео. А когда я купил этот дом по соседству с ними... он просто, ну, знаешь, — я пожимаю плечами, — сильно отличался от их. — В каком смысле? — шепчет она, и в её голосе мне слышится какое-то напряжение. — Просто... он самый обычный. Холостяцкий. Как будто пустой. Даже в доме Тео уютнее, чёрт возьми. Я не знаю, хочу ли я копаться в этом дальше. Слишком много мыслей всплывает в голове, слишком много воспоминаний, которые я не просил. Я списываю всё на алкоголь, убеждаю себя, что именно бокал вина развязывает мне язык, а не её присутствие рядом. Но, если быть честным, мне просто хочется выговориться. Как будто она — единственный человек, который не станет меня судить. Как будто она может понять меня, даже если я сам до конца не понимаю себя. Поэтому я всё же продолжаю: — А у меня просто пусто. Вылизано. Настолько идеально, что даже тошно. Как будто кроме красивой картинки я ничего другого предложить не могу. Она грустно хмыкает и переворачивается на спину, повторяя мою позу. — Ты несправедлив, — говорит тихо, рассматривая потолок. — Тебе хотя бы не приходится заполнять пространство хламом, чтобы не чувствовать, что что-то в твоей жизни идёт не так. Я усмехаюсь, но на самом деле мне хочется сказать другое. — Обычно в такие моменты я просто напиваюсь. — но через паузу добавляю, — Почему ты не пьёшь алкоголь? Она молчит, и я почти слышу, как она думает. Как взвешивает, стоит ли говорить мне правду, которую я так ждал от неё. — Когда мы расстались с Морганом, — её голос едва дрожит, и я замираю, — это был чертовски болезненный удар для меня. Это были мои первые и единственные отношения, и я понятия не имела, как пережить то, что случилось. Она тяжело выдыхает, делая паузу. Я ничего не говорю, просто жду, чувствуя, как внутри что-то медленно сжимается. — Мой тревожный мозг буквально взрывался от количества мыслей, и единственный способ их заглушить был алкоголь. Я осталась одна в Нью-Йорке, без друзей и знакомых, поэтому пила в одиночку в каком-нибудь не самом приличном баре. Я напрягаюсь. Каждое её слово оставляет тяжёлый осадок. Внутри начинает закипать странное, злое чувство, направленное на этого чёртового Моргана, который довёл её до такого состояния. Я не знаю, кто он, знаю лишь, что именно между ними произошло, и это осознание, что он причинил ей боль, заставляет меня сжимать кулаки. — Несколько недель я пила каждые выходные, — продолжает она. — но однажды я напилась так сильно, что проснулась утром в квартире незнакомой мне девушки. Моё сердце медленно сжимается, и я начинаю нервничать. — Я не помнила, как туда попала. Кто она вообще. Она лишь сказала, что мы познакомились в баре, и я была чертовски пьяной. Пьяной настолько, что не могла назвать ей свой адрес для Убера, поэтому она забрала меня к себе. Постелила мне на диване. Лишь бы я была в безопасности. Я слышу, как трудно даются ей эти слова. Как она борется с эмоциями. Как будто вытаскивает из себя что-то, о чём старалась не вспоминать. И я почти хочу остановить её, сказать, что неважно, что уже всё в прошлом. Но я должен знать, что с ней было всё в порядке. Мне нужно это знать. — Второй раз случился спустя пару месяцев после первого случая, — голос Планеты звучит ровно, но я улавливаю в нем тусклый оттенок напряжения. — Я снова пошла одна в бар, напилась, а на утро проснулась в каком-то доме среди толпы незнакомых людей. Она делает паузу, словно обдумывает, стоит ли продолжать, но все же продолжает: — Там было всего две комнаты, и я спала между какой-то девушкой и ее собакой на кровати, пока на полу на импровизированных матрасах спали какие-то парни и девушки. И я снова была в безопасности. В относительной, если быть точнее. Я чувствую, как внутри меня нарастает напряжение. Её голос все еще остается спокойным, но каждое слово царапает меня изнутри, будто скребет по живому. — Мне повезло раз, мне повезло два. Но я не хотела испытывать судьбу в третий раз, — она почти хмыкает, но в этом звуке больше горечи, чем иронии. — Поэтому уже чуть больше года я не пью алкоголь, хотя иногда чертовски сильно хочется. Я едва сдерживаюсь, чтобы не прикоснуться к ней. Не взять ее за руку, не притянуть к себе, чтобы хоть на секунду дать ей ту защиту, которую она должна была получать всегда, но не получала. То, что случилось со мной в шестнадцать лет, разбившее мое сердце тогда, сейчас кажется ничтожным по сравнению с ее болью. Это даже не могло стоять рядом. Мне хочется вырезать из ее памяти каждое воспоминание о той боли, стереть каждый момент, когда она чувствовала себя одинокой, напуганной, потерянной. Хочется забрать все это у нее, если бы только я мог. Чтобы она никогда не знала, каково это — заглушать себя алкоголем, лишь бы не слышать собственные мысли. — И ты продолжаешь верить в любовь после всего этого? — мой голос срывается, и я не могу ничего с этим поделать. Она оборачивается ко мне, ее глаза ловят мои, изучают, будто пытаются понять, почему я спрашиваю это. — Конечно, — она звучит слишком просто, но в этом простом ответе — вся она. — Я вижу любовь в Харпер и Винсе, вижу в случайных дружелюбных прохожих, в восторге детей от нового открытия, даже в эмоциональных скандалах некоторых пар... То, что я ошиблась и сделала когда-то неправильный выбор — не означает, что любви, которой я хотела, не существует. Просто в своей я обожглась, но это не значит, что ее вовсе нет. Её слова оставляют меня без воздуха, будто весь кислород внезапно исчез из комнаты. Моё сердце сжимается так сильно, что становится трудно дышать. Она говорит это слишком спокойно, словно этот ответ уже давно живёт у неё в голове, словно она уже сотни раз объясняла его самой себе, чтобы не потерять веру. А я лежу здесь, рядом с ней, и чувствую, как во мне рушится что-то, что я даже не осознавал до этого момента. Как будто всю свою жизнь я смотрел на любовь через искажённое стекло, а она только что взяла и с лёгкостью разбила его, оставив меня среди острых осколков. Как она смогла двигаться дальше? Как после всего этого она продолжает верить? Я сам не знаю, как жить, когда боль становится привычным состоянием, когда страх того, что всё снова пойдёт не так, парализует тебя настолько, что ты даже не пытаешься. Я не знаю, как не застревать в прошлом, как перестать держаться за воспоминания, как перестать прокручивать в голове моменты, которые уже ничего не изменят. А она... Она продолжает идти, даже когда её ломает. Она живёт, даже когда внутри всё горит. Она смотрит в этот мир и находит в нём любовь, даже когда этот мир не был к ней добр. — Как ты... — я чувствую, как дрожит мой голос, как с трудом проглатываю ком в горле. — Как ты смогла двигаться дальше? Я даже не уверен, что хочу услышать ответ. Потому что мне страшно. Потому что я знаю, что её путь не был лёгким, но, чёрт возьми, я хочу знать, как она это делает. Где она находит силы? Почему ей не страшно шагать вперёд, а я застрял в своих страхах? Как она справляется со всем этим одна, когда я не могу справиться даже со своими собственными мыслями? — Иногда самое сложное в движении вперёд, — она едва пожимает плечами, будто говорит что-то очевидное, — это признать, что ты заслуживаешь лучшего. Даже если сам не веришь в это. И в этот момент всё становится предельно ясно. Пазл в моей голове складывается так резко и болезненно, что я буквально чувствую, как внутри меня что-то переворачивается. И теперь я понимаю. Она никогда не защищалась — она нападала первой. Строить стены для защиты — это попытка скрыться, укрыться от боли, от предательства, от разочарований. Это значит, что ты хочешь впустить кого-то, но боишься, что он тебя ранит, и потому ставишь барьер между вами, надеясь, что если вдруг что-то пойдёт не так, эта стена защитит тебя. Это осторожность. Это желание уберечь себя. Но она не строит стены — она создаёт ловушки. Она не просто боится, что её ранят, она боится, что её не выберут. Что её не захотят. Что однажды она раскроется, доверится, а потом поймёт, что никогда не была нужна по-настоящему. Поэтому она отталкивает людей первой. Не прячется — а отталкивает. Намеренно делает себя такой, чтобы её не захотели приближать к себе. Её сарказм, её колкие фразы, её вечная усмешка — всё это не просто маска за которой она скрывает страхи. Это не защита. Это удар. Это тактика. Так она проверяет людей: если ты уйдёшь, значит, ты никогда не собирался оставаться. Если ты примешь близко к сердцу её язвительность и развернёшься, значит, ты не был готов к тому, чтобы быть рядом. И самое страшное в этом то, что она делает это даже неосознанно. Это её рефлекс, её запрограммированная реакция. Она не даёт людям шанса увидеть её настоящую, потому что если они увидят, они смогут причинить ей боль. Потому что если они останутся, но потом уйдут — это разобьёт её. Потому что если она не оттолкнёт их первой, то однажды ей придётся столкнуться с тем, что они выберут уйти сами. И я осознаю, насколько это мучительно для неё. Как каждый раз, когда кто-то отворачивается, она сама же себе говорит: «Вот видишь? Я была права. Они бы не остались». Как она подкрепляет свою веру в то, что никому не нужна, хотя сама же создаёт ситуации, в которых люди просто не могут остаться. Как она страдает от этого, но продолжает делать это снова и снова, потому что так хотя бы боль контролируема. Так хотя бы она знает, что это её решение. Что это она первая отвергла их. Но я вижу её. Ту, что спрятана под всеми этими остротами и смелыми взглядами. Девушку, которая просто боится, что никто не выберет её. Что никто не останется. Что если однажды она попросит кого-то быть рядом, этот человек просто посмотрит на неё и скажет: «Нет». И это будет больнее всего. «Что правда, а что вымысел? Где проходит граница? Может ли вымысел стать правдой, если в него достаточно сильно верить? А вдруг вымысел — это всего лишь ложь, сказанная так убедительно, что в ней можно спрятаться? В какой реальности ты живешь? В какой существуешь? Ты ищешь ответы, цепляешься за истину, но чем сильнее сжимаешь пальцы, тем крепче держишь ложь. Боль кажется тебе честной — не потому, что это правда, а потому, что ты привык к ней больше, чем к свету. Ты прячешься в тени, когда мир вокруг наполнен светом. Ты выбираешь огонь, когда можно согреться теплом. Ты остаешься в темноте, даже когда перед тобой открыта дверь. Почему? Почему ты не идешь за светом? Ты думаешь, что не заслуживаешь этого? Что кто-то другой более достоин? Но свет не выбирает — он просто есть. И ты уже был им для кого-то, даже если сам этого не замечал. Ты уже лучший, ты уже нужен. Просто не отталкивай тех, кто тянется к тебе.»