Первый период

Седьмое декабря — Так какую машину ты говоришь хочешь на День святого Валентина? — хмурится Джордан, изо всех сил стараясь устроиться в моей Хонде Цивик 2014 года, которая явно не была рассчитана на людей его комплекции. Он даже не пытается скрыть своё недовольство, морщась так, будто я предложила ему поездку в багажнике. При этом он всё равно сидит с каким-то странным достоинством, как будто пытается убедить себя, что выглядит нормально, хотя это далеко не так. Я почти смеюсь, наблюдая, как его колени впиваются в переднюю панель, а плечи буквально зажаты между дверью и подлокотником. Он выглядит так, будто вот-вот застрянет здесь навсегда, а капюшон его худи упирается в потолок так сильно, что кажется, будто ещё чуть-чуть — и он пробьёт его головой. Джордан ловит мой взгляд и закатывает глаза, раздражённо двигаясь, но всё, чего он добивается — это то, что его локоть с глухим стуком ударяется об дверь. — Да брось, — отмахиваюсь я, не скрывая улыбки, пока трогаюсь с места и снова бросаю на него быстрый взгляд. — Торитта — самая лучшая. Если у неё хорошее настроение. — Торитта? — он смотрит на меня, как будто я только что заявила, что собираюсь покрасить машину в розовый и украсить блёстками. На его лице отражается смесь непонимания и лёгкого ужаса, и я чувствую, как меня накрывает волна удовольствия от его реакции: — Кто вообще даёт имена своим машинам? — Все так делают, — фыркаю я, убирая волосы за ухо и сосредотачиваясь на дороге, хотя боковым зрением продолжаю следить за его выражением лица. — Твою машину зовут Бен. — Ммм, — он издаёт неопределённое мычание, которое можно интерпретировать как категорическое несогласие. Его взгляд становится подозрительным, как будто он всерьёз боится, что это прозвище теперь приклеится навсегда. — Не-а. Никакого Бена. — Он стопроцентный Бен, — уверенно заявляю я, чуть сильнее нажимая на газ, чтобы успеть проскочить на зелёный. Я совершенно точно знаю, что он сейчас злится больше из принципа, чем по какой-то другой причине, и от этого моя уверенность только крепнет. — Ты не назовёшь мою машину Беном, Планета, — голос Джордана всё ещё звучит серьёзно, но я вижу, как предательски подрагивают его губы. Он явно старается не улыбнуться, и это только подогревает моё желание добить его окончательно. — Ещё как назову, — ухмыляюсь я, прекрасно понимая, что уже выиграла этот раунд. Я специально выдерживаю паузу, делая вид, что размышляю, хотя уже точно знаю, что скажу дальше: — Бен Гелендваген. По-моему, очень даже статно. И вот теперь он действительно смеётся. Тепло, искренне, с каким-то едва уловимым облегчением, будто ему даже нравится, что кто-то умеет так легко и непринуждённо его выводить. Я не могу не отметить, насколько это отличается от его обычного смеха — того, который он демонстрирует в компании, когда специально шутит громче, чем нужно, чтобы развеселить окружающих. Этот смех звучит так, будто он сделал что-то только для себя, что-то совершенно естественное и неприкрытое, и я чувствую, как внутри что-то незаметно щёлкает. Что-то настолько естественное, что это расплетает мне язык. Прошло две недели с той незапланированной ночёвки у Джордана, когда после ужина мне пришлось остаться у него, потому что Тео и Гарри заняли гостевые комнаты. Две недели с того ночного разговора, который оказался слишком личным, таким личным, что мне казалось, будто именно я была той, кто напился и разболтал все свои секреты. Мы говорили так долго и о таких вещах, о которых я не говорила даже с Харпер, и мне до сих пор странно осознавать, что это всё-таки произошло. Но самое удивительное — я ни разу не почувствовала, будто сделала что-то не то. Джордан просто слушал. Он не перебивал, не пытался анализировать или делать выводы, а просто принимал каждое слово, которое я произносила. Вместо того чтобы спросить, почему я не смогла пережить своё расставание с первым и единственным парнем по-другому, как делали все остальные, он спросил, как я вообще справилась и смогла двигаться дальше. Это было... неожиданно. Он не осуждал меня и не жалел, что было ещё более удивительно, потому что в таких ситуациях люди обычно делают либо одно, либо другое. Он просто принял это как факт, как часть меня, и я не знала, хорошо это или плохо. Относится ли он ко мне хуже после этого? Или его это даже не удивило? А может, он считает меня жалкой, раз я была настолько слабой, что просто запивала чувства алкоголем? Я не знала этого и не хотела знать. Поэтому я была ему благодарна, когда он слишком плавно сменил тему, сделав это настолько естественно, что я заметила подмену только к пяти утра, когда мы смеялись так громко, что разбудили Гарри на первом этаже. Нам даже пришлось сбавить обороты, когда он позвонил Джордану и попросил нас вести себя потише, но это было уже неважно. Потому что мы действительно смеялись. Просто рассказывали друг другу истории из детства и подросткового возраста, вспоминали нелепые ситуации, а потом разгоняли их до состояния какого-то абсурдного стендапа. На тот момент мне казалось, что я вообще никогда в жизни так много не смеялась, потому что мой пресс уже реально начинал болеть от постоянного напряжения. Поэтому в десять утра, когда бодрый и неприлично свежий Тео без намёка на похмелье разбудил нас на завтрак, я хоть и была чертовски невыспавшейся, но чувствовала себя расслабленной. Даже... счастливой. Мы позавтракали вчетвером, помогли Найту прибраться после ужина на тридцать человек, и я, вооружившись подаренными цветами, вернулась к себе домой, думая, что до его почти двухнедельного выезда мы больше не увидимся. Я даже не расстроилась, потому что эта ночь и так перевернула что-то в моём восприятии, а значит, мне было о чём подумать. Но как бы не так. У Джордана были свои планы. Потому что не успела я доехать до своей квартиры, как мне пришло от него сообщение, а потом ещё одно и ещё одно. И ещё миллион их, пока он был на выезде. Мы переписывались каждое утро и в обед, а вечером он звонил, и мы вместе смотрели что-то через общую трансляцию. Иногда это были диснеевские мультики, иногда боевики или комедии, но в итоге всё это уходило на второй план. Потому что мы снова шутили, обсуждали героев и их поступки, строили нелепые теории, пока я снова не начинала смеяться до боли в животе. И в какой-то момент я поняла, что именно за эти пару месяцев он стал для меня чем-то большим, чем просто раздражающий Джордан Найт. Однажды ночью, когда команда разбрелась по номерам, а Тео безуспешно пытался найти компанию для похода в бар, он ворвался в видеозвонок — мы смотрели Золушку, комментируя вслух сюжет и споря, насколько быстро закончился бы фильм, если бы героиня просто привязала туфельку к ноге. — О, отлично, как раз что-то лёгкое перед сном, — довольно сказал Тео, устраиваясь на диване рядом с Найтом, но не успел он даже откинуться на спинку, как Джордан насупился и резко выдал: — Эй, у нас вообще-то свидание. Тео посмеялся. А я замерла. С того момента Джордан начал так это называть — свидания. Поэтому, когда спустя две недели они вернулись в город с двумя выходными перед тренировками и домашней серией, он снова позвал меня на свидание. Я ожидала чего-то обычного: может, ещё один совместный просмотр фильма по видеозвонку, может, он захочет заехать ко мне или предложит встретиться у себя. Но он упорно настаивал, что это будет сюрприз и нам нужно будет куда-то поехать. Я колебалась. В последнее время мне казалось, что я теряю контроль над ситуацией. Я не понимала, где правда, а где ложь, что в его словах искренне, а что — просто часть игры, в которую мы оба согласились играть. И мне нужно было зацепиться хоть за что-то. Поэтому я настояла, что мы поедем на моей машине и за рулём буду я, потому что хотя бы это я могла держать в своих руках. — Так значит, ты не расскажешь, зачем привёз меня к этим ангарам? — настороженно спрашиваю я, паркуясь у одного из входов и оглядывая пустую, слегка обледеневшую парковку. Ветер здесь кажется сильнее, чем в городе, и он неприятно холодит кожу, проникая даже под пальто. Я слегка поёживаюсь, но стараюсь не подавать виду, когда Джордан, лениво потянувшись, открывает дверь машины. — Нет, Планета, — хмыкает он, обводя взглядом тёмные конструкции перед нами, — скоро сама всё увидишь. — Это ведь никак не связано с расчленёнкой или связыванием, верно? — я щурюсь, всё-таки не доверяя ему до конца, но он снова смеётся и так быстро покидает машину, будто его колени действительно болят от недостатка пространства в моём автомобиле. — Не связано, — Джордан подходит к пассажирской стороне и открывает мне дверь, но руку не подаёт, давая понять, что не собирается предлагать ничего больше обычной вежливости. — Пока что. Я сама выхожу из машины, поправляя пальто и злясь на себя за то, что не подумала взять что-то теплее. На мне всего лишь лёгкий лонгслив, и даже если он плотно облегает тело, удерживая тепло, этого недостаточно для загорода Бостона в начале декабря. Холод впивается в кожу, кусает мои запястья, где ткань не достаёт до перчаток, и с каждым вдохом лёгкие наполняются морозным воздухом, от которого хочется поёжиться ещё сильнее. Здесь тихо, слишком тихо, будто весь мир замер, готовясь к зиме, а ещё пахнет деревом и чем-то свежим, может, близостью воды или хвойного леса. Ангары перед нами похожи на строящиеся склады или что-то техническое, вокруг нет ни вывесок, ни обозначений, и это только сильнее разжигает моё недоверие. Я скрещиваю руки на груди, пытаясь сохранить тепло, и украдкой бросаю взгляд на Джордана, который стоит рядом, безразлично наблюдая как я закрываю свою машину на ключ. Я хочу, чтобы он встал ближе. Хочу, чтобы он просто потянулся ко мне, положил руку на спину или притянул к себе так, чтобы между нами не осталось ни сантиметра. Тогда я почувствовала бы его тепло, и этот колючий декабрьский воздух перестал бы быть таким невыносимым. Но Джордан остаётся на месте. Он даже не пытается создать хоть какой-то намёк на близость, просто стоит рядом, как будто между нами ничего никогда не было. С той ночи, когда мы болтали до утра, он ни разу не взял меня за руку. Ни разу не попросил обнять его. Не оставил ни одного ленивого поцелуя, ни одного касания даже случайно — как будто всё это в одно мгновение потеряло смысл. Тогда нас никто не видел, ему не нужно было притворяться, и, видимо, этого оказалось достаточно, чтобы провести между нами границу. Он не хочет меня рядом. Не по-настоящему. Я чувствую, как внутри что-то неприятно сжимается, нестерпимо, глухо, словно воздух вдруг стал слишком плотным. Эта мысль — как холодная, липкая вода, которая просачивается сквозь одежду и заполняет каждую клеточку, не оставляя шансов согреться. Я злюсь на себя за это ощущение, за то, что мне не нравится его отстранённость, но что я могу сделать? Это просто ещё одна реальность, которую придётся принять. Джордан снова открывает передо мной дверь, на этот раз в один из ангаров, и я едва заметно мну пальцами край пальто, медля. — Не доверяешь мне, Планета? — его голос звучит слишком легко, почти насмешливо, и я поднимаю на него взгляд. — Твоим грязным, очень грязным мыслям, Найт, — цитирую я его самого, и он тут же смеётся, низко, хрипло, будто ему действительно смешно, а не просто хочется дразнить меня. — Сегодня мы оба будем чистыми, — обещает он, и я, выпрямив спину и расправив плечи, всё-таки делаю шаг вперёд. В помещении неожиданно жарко. Свет приглушён, воздух неподвижен, и мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы глаза привыкли к полумраку. Пространство кажется огромным, почти бесконечным: длинный ангар, уходящий вперёд, настолько далеко, что его конец растворяется в тени. Где-то там, вдалеке, словно в ином мире, стоят мишени для стрельбы из лука. Их круги чёткие, аккуратно выстроенные в ряд, но отсюда они кажутся крошечными, почти нереальными. Я ощущаю, как внутри что-то болезненно сжимается. Дыхание застревает в горле, пальцы непроизвольно цепляются за край пальто, и я не сразу осознаю, что задерживаю воздух в лёгких. Здесь почти нет людей, но каждое пространство, каждый предмет пропитан любовью к этому спорту: по стенам развешаны фотографии профессионалов, на полках в углу стоят старые модели луков, в стеклянных витринах — стрелы, бережно разложенные по типам и стилям. Даже запах здесь другой — смесь дерева, воска и чего-то металлического, похожего на запах дождя на камне. — Ты не мог, — голос звучит хрипло, почти срывается, потому что я не могу смотреть на него. Не могу. Если я встречусь с ним взглядом, я либо расплачусь, либо скажу то, что говорить не стоит. — Но я сделал, — в голосе Джордана слышится лёгкая усмешка, и я чувствую, как он наблюдает за мной. Я хочу обнять его. Просто шагнуть вперёд, уткнуться лбом в его плечо, замереть там хоть на секунду. Мне хочется сказать, как это потрясающе, как трогательно, как важно. Насколько сильно он меня этим сломал. Потому что это мечта. Давняя, почти забытая. И он не просто услышал её в каком-то незначительном разговоре — он запомнил. Он привёз меня сюда. Он сделал это для меня. Но я не двигаюсь. Потому что что, если он отстраняется? Что, если это просто ещё один элемент спектакля, просто удобная, более приватная сцена? Ведь наверняка кто-то из сотрудников знает его, кто-то сделает фото исподтишка, загрузит его в сеть, напишет о том, какие мы милые, какие мы настоящие. Или, может быть, он просто не нашёл компанию получше? Винс с Харпер заняты подготовкой к свадьбе, Тео, судя по его фотографиям с доступом всего на двадцать четыре часа, гостит у родителей, а Гарри должен быть с ними. Если бы у Джордана был выбор, был бы здесь кто-то другой? Эта мысль жалит. Так больно, что я почти чувствую это физически. Я не рискую обнять его. Всё, на что меня хватает — это встретиться с ним взглядом, глубоко вдохнуть и, чертовски надломленным голосом, тихо произнести: — Спасибо. Он напрягается. На мгновение. Так неуловимо, что, если бы я не всматривалась в него так отчаянно, не заметила бы. А потом осторожно кивает, переводя взгляд на мужчину, который появляется перед нами. — Мистер Найт, — они пожимают друг другу руки, — мисс ДеМарс. Добро пожаловать в «Барзал'с Арровс». Мужчина ведёт нас дальше, неторопливо, позволяя нам осмотреться. Он рассказывает об истории этого места, о том, как их команда собирала эти луки, подбирала стрелы, как сюда приезжают профессионалы отрабатывать технику. Я слушаю, но где-то в глубине сознания мои мысли по-прежнему там, возле Джордана, возле его дистанции и отстранённости. Я снимаю пальто, но даже без него чувствую, как холод всё ещё въедается в кожу, не отпуская, не позволяя согреться. Я взволнована, поражена, даже на секунду забываю обо всём остальном. Это потрясающе. Мне хочется задавать вопросы, мне хочется попробовать, мне хочется чувствовать это снова и снова. Джордан рядом. У него хорошее настроение. Он шутит, смеётся, иногда наклоняется ко мне, чтобы что-то сказать, достаточно близко, чтобы я чувствовала его дыхание на своей коже, но недостаточно, чтобы он меня коснулся. Физически он будто на другой планете. И эта мысль гложет меня. Мне не стоило говорить всего того, что я сказала тогда ночью. Тогда я не чувствовала себя уязвимой. Мне просто нужно было произнести это вслух. Напомнить себе, почему я здесь, почему я согласилась на эту сделку, почему я вообще оказалась в жизни Джордана. Напомнить себе, почему быть собой — это не всегда хорошая идея. Я всегда знала, что настоящая я никому не нужна. Никто не хочет слишком многого. Слишком громких эмоций, слишком откровенных признаний, слишком меня. Никто не хочет слышать, насколько я сломана. Насколько мне иногда страшно. Насколько трудно иногда вставать утром, дышать и просто быть. Джордан, возможно, не сказал мне ничего вслух, но его дистанция сказала за него всё. И я могу с этим жить. Это не трагедия. Это не конец света. Люди уходят. Они всегда уходят. Это нормально. Просто иногда... это чертовски больно. Но я знаю одно: Джордан в любом случае уйдёт. Когда-то. Скоро. И мне нужно привыкать к этой мысли. Привыкать к тому, что его не будет рядом. — Сначала мы научимся собирать лук, — говорит Стив, наш экскурсовод, подводя нас к учебной территории. — Подготавливать стрелы и изучим несколько техник стрельбы по неподвижным и движущимся объектам. Я изо всех сил стараюсь наконец-то расслабиться и отвлечься. Это же моя мечта. Я чертовски долго хотела научиться стрелять из лука, мечтала почувствовать эту натянутую тетиву, тяжесть древка в руках, увидеть, как стрела проносится сквозь воздух и попадает точно в цель. И вот это происходит. Пусть благодаря Джордану, пусть в странных обстоятельствах, но это не отменяет того, что я здесь. Что я наконец-то здесь. Стив достаёт из ящика лук, ловко раскладывает его на деревянной поверхности и начинает объяснять. Я вдыхаю запах обработанного дерева, приглушённый аромат натянутой тетивы, и сдерживаю желание провести пальцами по изгибу древка. Он рассказывает о строении лука, о том, как важно натяжение, баланс, правильный угол. Показывает, как вставлять плечи в рукоять, как проверять натяжение тетивы, как правильно обращаться со стрелами. Я внимательно слушаю, стараясь запомнить всё сразу, но когда дело доходит до практики, моя первая попытка оказывается неловкой — пальцы дрожат, и я слишком сильно нажимаю, когда вставляю плечо лука в паз. — Дай угадаю, — Джордан рядом, его голос сдержанно насмешливый. — Никогда не работала руками? Больше об этом пишешь, да? Я сжимаю губы, бросая на него взгляд из-под ресниц, и слабо ухмыляюсь. — Думаешь, я не умею обращаться с длинными твёрдыми предметами? Он удивлённо моргает, но быстро приходит в себя, на губах появляется лениво-дерзкая усмешка. — Я бы спросил, но мне достаточно подробного гайда из твоих книг. — Тогда тебе лучше сосредоточиться на своём луке, Найт, — мурлыкаю я, выравниваясь и снова берясь за сборку. — Потому что, кажется, у тебя он тоже пока бездействует. Джордан вскидывает бровь, но вместо ответа лишь тихо смеётся, покачав головой. Через несколько минут, конечно, он уже справляется лучше меня. Его движения уверенные, точные, ловкие. Он делает всё так, будто занимался этим раньше — или просто у него к этому врождённая предрасположенность. — Внезапно понимаешь, кто в вашей паре должен быть викингом, да? — тянет он, без особого труда натягивая тетиву, проверяя её на прочность. Я фыркаю, закатывая глаза. — Я бы помог тебе, но ты, кажется, справляешься... Ну, почти. — Если хочешь увидеть, как я случайно стреляю тебе в зад — продолжай говорить. Он тихо смеётся, но, к счастью, не комментирует дальше, а Стив, довольный нашими результатами, ведёт нас дальше, в соседний ангар, где находится стрельбище. Мишени стоят на разных расстояниях, но для начала нас ставят к той, что ближе всего. Стив объясняет стойку, показывает, как правильно держать лук, как тянуть тетиву, и я напряжённо киваю, запоминая каждую деталь. Когда он делает шаг назад, давая нам возможность попробовать, я глубоко вдыхаю и поднимаю лук. Пальцы скользят по тетиве, обхватывая её чуть ниже наконечника стрелы. Я натягиваю её медленно, чувствуя, как напрягаются мышцы спины, как всё моё тело замирает в ожидании. Вокруг будто становится тише, мир сужается до одной единственной точки — круга на мишени. Я замираю на мгновение, а затем отпускаю. Стрела пронзает воздух и со слабым звуком втыкается в мишень. Красный круг, второй от центра. Я невольно улыбаюсь. — Ты можешь лучше, Планета, — по-доброму хмыкает Найт, глядя на результат. — Просто представь там лицо Тренера или Мэтью. — Оо, — тяну я, опуская лук, — я представляла твоё. Он тут же лыбится, качая головой. — Ложь. Будь это так, ты бы не промахнулась. И он прав. Чертовски прав. Я тоже смеюсь, потому что, наверное, так проще. Если Джордан хочет от меня очередное шоу — он его получит. Я поднимаю лук снова, лишь на мгновение прицеливаясь, и выпускаю стрелу. Она втыкается прямо в центр мишени, ровно в двадцати метрах от нас. В груди бушует азарт. Адреналин пульсирует в венах, каждый мускул моего тела натянут, словно та же тетива в руках. Всё внутри меня говорит, что стоит остановиться, что я и так уже достаточно доказала, что мне не нужно делать лишних движений, но я не слушаю. Потому что в какой-то момент я решаю, что я — чёртова Мерида из Храброго сердца. Мы ведь смотрели этот фильм в предпоследнюю ночь перед его возвращением с выезда — я лежала у себя в спальне в Бостоне, а он лениво сидел в мини гостиной в своем номере на другом конце страны. Я перехватываю лук и делаю шаг вдоль разметки. Мишень чуть дальше — не проблема. Я поднимаю лук, натягиваю тетиву, задерживаю дыхание, и стрела со свистом вонзается точно в цель. Следующая мишень уже дальше, но моё тело будто включилось в особый режим: всё происходит автоматически, интуитивно, без единой задержки. Я двигаюсь, выстрел — попадание, шаг, выстрел — попадание. Движение, натяжение, выдох, отпускание. Всё настолько слито в единую последовательность, что я даже не замечаю, как преодолеваю всю площадку, пока не остаётся последняя, самая дальняя мишень. Она кажется недосягаемой, но мне плевать. Я уже не просто стреляю из лука — я доказываю что-то самой себе. Доказываю, что контролирую своё тело, свою силу, свою меткость. Что всё, чему я учусь, остаётся со мной. Я натягиваю тетиву в последний раз, стреляю... и попадаю в самый центр. Только тогда я позволяю себе расслабить плечи, сбавить напряжение в пальцах. Медленно смахиваю локон волос на спину, поправляя лук в руке. Бросаю взгляд в сторону Джордана, встречаю его внимательный, пронзительный взгляд и подмигиваю ему, прежде чем сделать медленный, грациозный поклон. Это нечто среднее между Китнисс Эвердин и Люси Грей — вызывающе, но с долей насмешки. Чувствую, как губы растягиваются в довольной улыбке, когда слышу его низкий смех. Но теперь его очередь. Он делает несколько ленивых шагов вперёд и занимает моё место. Я отступаю, отводя взгляд, но не могу не поддаться любопытству и не посмотреть на него. И это становится моей самой большой ошибкой. Я вижу, как его длинные пальцы скользят по древку лука, изучая вес, как он бездумно постукивает подушечками пальцев по рукояти, словно проверяя её текстуру. Его движения расслабленные, но в то же время предельно уверенные. Он знает, что делает. Он чувствует оружие в своих руках, будто это естественное продолжение его самого. Затем он наклоняет лук, поправляя стойку, и я вижу, как напрягаются мышцы его предплечий, как перекатываются под кожей жилы. Тонкая ткань футболки лишь подчёркивает рельеф его рук — сильных, опытных. Моё дыхание на секунду сбивается. Потому что я знаю, на что способны эти пальцы. Я знаю, насколько твёрдой может быть его хватка, насколько точными могут быть его движения. Как его руки могут удерживать, доминировать, доводить до грани... Чёрт. Я сглатываю и отвожу взгляд, но слишком поздно. Эти мысли уже въелись в мою голову, заставляя тело реагировать. Тепло растекается по низу живота, пульсирует внизу спины, и это раздражает, потому что я всего лишь наблюдала за его стрельбой, а не за чем-то, что могло бы оправдать такую реакцию. К счастью, Джордан ничего не замечает. Он сосредоточен, и я вижу, как Стив даёт ему инструкции: как лучше держать угол наклона, как правильно распределить давление на тетиву. Он молча кивает, поправляет хват, на секунду замирает... и делает выстрел. Всё настолько безупречно, что даже раздражает. Он попадает в цель с первого раза. Потом ещё раз. И ещё. Всё так же размеренно, методично. В отличие от меня, он не играет, не пускается в импровизацию — он чётко следует инструкциям, и, конечно же, делает это идеально. Потому что Джордан Найт не промахивается. Затем идет практика с движущимися мишенями в отдельном ангаре больше подходящего на уличный. Лабиринт не просто выглядит, как часть леса — он ощущается так, будто я действительно шагнула в чащу. Высокие искусственные деревья с шероховатыми стволами создают ощущение, будто их только что срубили в настоящем лесу. Где-то сверху тихо потрескивает динамик, воспроизводя звук ветра, пробегающего по листве, а под ногами пружинит мягкий, похожий на мох настил. Свет здесь рассеянный, приглушённый, как будто солнце уже давно зашло за горизонт, оставляя только тусклое, серое свечение. Узкие тропинки извиваются между кустами и валунами, расставленными так, чтобы создать естественные укрытия. Аромат смолы и влажной земли заполняет лёгкие, добавляя реалистичности. Я двигаюсь осторожно, чуть пригибаясь, держа лук в одной руке, а другой пробираясь сквозь узкие проходы. Вокруг ощущается напряжённая тишина, которая нарушается лишь моими собственными шагами. В этом лабиринте нет привычных статичных мишеней. Здесь всё будто живое. Первым появляется олень. Он выходит медленно, как будто ничего не подозревает, аккуратно ставя тонкие ноги на «лесную подстилку». Его тело сделано из плотного материала, но настолько тщательно проработано, что при взгляде издалека кажется живым. Голова плавно опускается, и он будто начинает жевать траву, покачивая ушами. Я выжидаю, следя за тем, как он медленно двигается, а затем поднимаю лук и натягиваю тетиву. Глубокий вдох. Выдох. Отпускаю. Стрела летит бесшумно и точно вонзается в бок мишени. Следующий олень двигается иначе. Он как будто насторожен, чутко ловит малейшие звуки, передвигаясь быстрыми, нервными рывками. Иногда замирает, а потом снова скачет в сторону. Мне нужно рассчитать момент, когда он задержится хоть на долю секунды. Я сосредотачиваюсь, глаза выискивают ритм его движений, сердце стучит чуть быстрее. В тот момент, когда он снова делает паузу, я выпускаю стрелу. Попадание. Я двигаюсь дальше, продвигаясь глубже в лабиринт. Пространство становится ещё темнее, узкие проходы кажутся менее предсказуемыми. И тогда он появляется. Третий олень не просто движется — он несётся прямо на меня. Его ноги сотрясают пол, и хотя я знаю, что это всего лишь продуманная механика тренажёра, тело напрягается само по себе. У него совершенно другая динамика — он не остановится, не замедлится, не даст мне возможности прицелиться спокойно. Ему будто угрожает смертельная опасность, и он в панике пытается спастись. Моя рука автоматически тянется к колчану, пальцы сжимают древко стрелы, но в последний момент я ловлю его взгляд. Чёрные нарисованные глаза. Они не настоящие. Это всего лишь деталь тренажёра. Но они выглядят так, будто в них есть жизнь. Будто этот олень знает, что ему осталось только несколько шагов, прежде чем всё закончится. Я замираю. Пальцы судорожно стискивают тетиву, но я не могу её отпустить. Всё внутри сжимается. Я чувствую, как напрягается спина, как к горлу подкатывает что-то тяжёлое, неуловимое. Это всего лишь манекен, это всего лишь мишень. Это не настоящее животное. Я разжимаю пальцы. Лук опускается. Олень мчится мимо, исчезая за углом, а я остаюсь стоять, ощущая, как напрягается каждая мышца. Делая глубокий вдох, я покидаю лабиринт. Джордан и Стив уже стоят у мониторов. Стив бегло просматривает видео с камер, анализируя мою технику. — Ты слишком торопишься с выстрелами, — спокойно комментирует он. — Особенно на втором олене. Хороший стрелок не только прицеливается, но и подстраивается под движения жертвы. Чем точнее попадание, тем меньше боли. Я киваю, не поднимая взгляда. — В остальном неплохо. Техника хорошая, выстрелы точные. Я сжимаю губы. Он ничего не говорит про мой пропущенный выстрел. Возможно, потому что понимает, что обсуждать это нет смысла. — Сейчас настоящий добытчик принесёт дары своей женщине, — усмехается Джордан, проходя мимо меня и входя в лабиринт. Я только фыркаю, но внутри всё равно что-то сжимается. Он не серьёзен. Очевидно, что он не имеет в виду ничего подобного. Это просто колкость. Просто способ снова поддеть меня. Просто шутка. И всё же его голос почему-то задерживается в голове дольше, чем должен был. Джордан проходит лабиринт быстро и уверенно. Его движения точные, он не делает пауз, не колеблется. Стреляет он хладнокровно, почти механически. Даже тот самый олень, которого я не смогла поразить, получает точный выстрел, и Джордан движется дальше, даже не замедлив шаг. Разумеется, он не сомневается ни на секунду. Когда тренировка заканчивается, Стив предлагает нам просто пострелять в обычные мишени в ангаре. Джордан больше не стреляет, но всё ещё держит лук, скрестив руки на груди, и наблюдает за моими выстрелами. — Можно вопрос, Планета? — его голос звучит легко, бодро, с той же привычной насмешкой. — Нет, Джордан, — фыркаю я, прицеливаясь в мишень. — Я правда в этот раз не выстрелю тебе в зад. Можешь не переживать. Он тихо смеётся, опуская голову, и только когда моя стрела точно вонзается в самую дальнюю мишень, но не в ее центр, поднимает взгляд. — К чему всё это? — спрашивает Джордан, наблюдая, как я вновь натягиваю тетиву. В его голосе слышится не просто любопытство, а настоящее недоумение, словно он пытается собрать воедино мои разрозненные кусочки: — Метание ножей, точные выстрелы из пейнтбола, теперь лук... Это довольно своеобразные интересы, ты не находишь? Я только хмыкаю, делая вид, что полностью сосредоточена на мишени. Стрела срывается с тетивы, но снова уходит мимо центра. Челюсти сжимаются от досады, и не только из-за стрельбы. Мне не нравится этот разговор. — Может быть, а может быть и нет. Кто знает? — неопределённо бросаю я, снова вытягивая из колчана новую стрелу. — Просто хочу понять, как это появилось в твоей голове, — продолжает он, и его голос не звучит осуждающе, но мне всё равно хочется отгородиться, закрыться, сделать вид, что мне нечего сказать. Я вдыхаю, задерживая дыхание на пару секунд. Как объяснить, не выставляя себя идиоткой? Я знаю, что мои мысли нелепы, что не существует никакой апокалиптической катастрофы, для которой я бессознательно готовлюсь с четырнадцати лет. Я знаю, что это звучит абсурдно. — Ты будешь смеяться, — отмахиваюсь я, но рука сжимается на древке стрелы чуть крепче. — Оо, Планета... — протягивает он, и в его голосе звучит эта его характерная ленца, но на этот раз в ней нет обычного сарказма. Скорее он действительно заинтригован. — Теперь мне точно нужно это узнать. Я сжимаю губы. Пальцы скользят по древку стрелы, но вместо того, чтобы вставить её на тетиву, я просто держу её в руках. Внутри всё сжимается от ожидания. Я знаю, как это прозвучит. Это звучало глупо, даже когда я пыталась объяснить это себе. Это звучало глупо, когда мой отец фыркнул, узнав, что я записалась на курсы первой помощи, или когда Морган, закатывая глаза, заявила, что я трачу деньги на лазерную коррекцию зрения, потому что «катастрофы не случится». Мне не хочется снова услышать этот смех. Это снисходительное «Ты серьёзно?» или хуже того — лёгкое презрение в глазах, которое говорит больше, чем любые слова. — Я обещаю, Планета, — Джордан произносит это так ровно, так серьёзно, что я почти верю. Но что, если он просто хорошо контролирует выражение лица? Что, если он сдержится, пока я говорю, а потом при первой же возможности расскажет кому-то ещё, как нелепо я выглядела, оправдывая свой... страх? Я тяжело выдыхаю, заставляя себя смотреть ему прямо в глаза. — Насколько ты мог заметить, — начинаю я, и голос звучит чуть более натянуто, чем я хотела бы, — я достаточно беспокойная. Много думаю. Пауза. Он не перебивает. — И, видимо, смотреть «Ходячих мертвецов» в эпоху книг и фильмов про антиутопии в четырнадцать лет было действительно плохой идеей. Я смотрю прямо на него, стараясь уловить малейший намёк на усмешку, на то, что он вот-вот сорвётся на смешок, но он просто стоит, расслабленный, но внимательный. — По всей видимости, я была слишком впечатлительной, — продолжаю я, чувствуя, как сердце глухо стучит где-то в груди. — Потому что единственное, о чём я тогда думала: если что-то из этого произойдёт в реальной жизни, я умру где-то на предисловии или в первой сцене фильма. Я снова ищу хоть что-то на его лице. Поддразнивание, удивление, лёгкое снисхождение. Хоть что-то. Но нет. Только ровный, внимательный взгляд. — Такой вариант меня, очевидно, не устраивал, — слова срываются с губ быстрее, чем я успеваю остановиться. Может быть, если я скажу это достаточно спокойно, то и он примет это спокойно? — Поэтому я сделала достаточно много странных вещей, чтобы бы дожить до второго фильма или книги. — Например? — он не издевается. Его голос не меняется. — Ну... — я пожимаю плечами, чувствуя, как уголки губ дёргаются в нервной улыбке. — Помимо очевидного вроде метания ножей и стрельбы... Для себя я сделала коррекцию зрения, чтобы не зависеть от очков или линз. Прошла курс лазерной эпиляции, потому что если горячий душ станет роскошью, я не хочу быть той, кто воняет. И научилась правильно, быстро бегать. Он не хмыкает, не вздыхает, не закатывает глаза. — А для других? — Изучила, как оказывать первую помощь, принимать роды и немного военной стратегии, — перечисляю я, и теперь в его глазах впервые мелькает нечто похожее на лёгкое ошеломление. Я чувствую, как он обдумывает это. Как оценивает. И мне почему-то хочется добить его окончательно. — Ну и ещё я умею управлять самолётом, катером и поездом, — добавляю я, стараясь сохранить тон лёгким, будто это обычный разговор. Но Джордан не смеётся. Он просто моргает, явно обрабатывая информацию, и... всё. Никакого «Ты серьёзно?» или «Ты ненормальная». — Это... — он подбирает слова, едва кивая. — Это впечатляет. Ты невероятная, Планета. Где-то внутри что-то откликается на эти слова, но я делаю вид, что ничего не произошло, просто возвращаюсь к луку, не позволяя себе задерживаться в этом моменте. — Стрельба из лука и лошади последние в моём списке. Ну... — я пожимаю плечами, надеясь, что голос не дрогнет. — Вернее, будут, если я не решу начать изучать химию и биологию. Он чуть улыбается. Но не потому, что хочет посмеяться надо мной. Там что-то другое. — Хотя зная мою удачливость... — я щурюсь, вновь прицеливаясь в мишень. — Скорее я буду той, кто этот вирус и создаст. Я отпускаю тетиву — и стрела, как назло, точно попадает в цель.