Первый период

Шестнадцатое декабря — От одного до десяти, как бы ты оценил меня? — хмыкает Тео со своей фирменной улыбкой «я тебя снимаю», заставляя меня рассмеяться. — Минус бесконечность, — киваю я ему, все еще смеясь, стараясь заглушить это скрещенными на груди руками. — Соберись, Найт, — Тео ударяет меня по бедру, пока мы все еще оба смеемся. — Хорошо, одиннадцать, — мы оба берём секундную паузу перед тем, как снова разразиться смехом. — Лжец, — хохочет Тео. — Какой у тебя вопрос? — Что, по твоему мнению, лучшее во мне — физически и эмоционально? — читаю я слишком серьезно свою карточку, делая вид, что это мой искренний вопрос, а не то, что я только что подсмотрел за своим плечом. Я не особо любил медиа-дни, когда Оливия — SMM-менеджер Бостонских Орлов и девушка Мэтью Питерса — заставляла нас делать разные дурацкие вещи на камеру. Особенно в день после матча, когда тело все еще ноет, а настроение — на нуле. Но в последнее время что-то в её работе изменилось, и некоторые моменты действительно стали веселыми. Например, чертов поход на пилатес. Господь, как же чертовски горячо это было. В смысле, не сам пилатес. Он был создан дьяволом, я в этом уверен, потому что в большинстве случаев Лив пришлось наложить музыку, чтобы заглушить поток ругательств, который, в основном, лился от меня. Но Планета... Она была чертовски сексуальна в этом своём белом рашгарде и обтягивающих спортивных леггинсах, подчёркивающих каждую соблазнительную линию её тела. Бёдра. Талия. К черту, даже ключицы. Я смотрел на неё и думал, что готов был умереть за это зрелище. А потом она сказала, что, возможно, не надела трусики. Блять. Это было не просто возбуждение, это была ебаная пытка — знать это, видеть, представлять, как тонкая ткань касается её без преграды. Я пытался думать о чём-то другом, о дерьмовой растяжке, о том, как у меня болят мышцы, но всё, что оставалось в голове — это она и эта её фраза, от которой моё тело буквально пульсировало. Я был на грани. Каждое движение, каждый изгиб её тела — всё это вонзалось в мой чертов мозг, пробираясь куда глубже, чем хотелось бы. И когда она села на этот чертов шпагат, я почувствовал, как внутри что-то сжалось до боли, как будто меня ударило током. В ушах зашумело, дыхание сбилось, а внизу живота разлилось такое напряжение, что стало мучительно жарко. Я буквально слышал, как кровь пульсировала в венах, а член медленно, но уверенно давал понять, что ему нравится всё, что происходит передо мной. И я ничего не мог с этим поделать. Даже если бы захотел. Потому что в этот момент я думал только о том, как бы закинуть её на что-нибудь повыше, отодвинуть эти чёртовы леггинсы и убедиться, что она действительно не надела трусики. — Физически, — Тео делает вид, что задумывается, но я знаю, что он ответит. — Твоя улыбка. Я прыскаю от смеха, когда он держится из последних сил. — А эмоционально — твоя поддержка окружающих через смех. Я, конечно, продолжаю смеяться, но это почему-то чертовски приятно и неожиданно. Я никогда не думал, что кто-то воспринимает это именно так. Для меня шутки и смех всегда были способом отвлечь окружающих от меня самого. Как способ спрятаться. Переключить внимание. Пока они, Тео как минимум, находили в этом какую-то поддержку. — Я думал, ты скажешь про мой пресс, — хмыкаю я. — Я хотел, — смеётся он, вскидывая брови вверх и согласно кивая. — Но в секунду решил, что мой лучше. Я чуть пихаю его в бок, когда он пытается усидеть на кровати, читая свой вопрос дальше. — Если бы я не мог уснуть, — он хмыкает, возвращаясь на своё место, — ты бы спел мне колыбельную? — Неа, — хмыкаю я. — Скорее всего, мы бы пошли просто поесть вместе, и после этого ты бы уснул раньше меня. — Так бы и было, — соглашается он, выкидывая за спину свою карточку с вопросом. — К чёрту колыбельную. Едем за чем-нибудь жирным. — Если бы моя машина сломалась... — я всё ещё смеюсь со слов Тео. — Сколько бы ты пробежал километров, чтобы помочь мне? Мозг непроизвольно цепляется за слабую, почти неощутимую боль в колене — должно быть, впечатался в переднюю панель крошечной машины Планеты, когда чуть больше недели назад мы были на свидании. На настоящем, чертовом свидании. Хотя, конечно, я не называл его так перед ней — не хотел, чтобы она чувствовала, будто я давлю, или начала переживать из-за этого, — но для себя я все расставил по местам. Как и те наши вечерние просмотры фильмов по видеосвязи, когда я был на выезде, или когда она сбрасывала мне фото со своими ужинами и спрашивала, ел ли я. Все это для меня было свиданиями. Возможно, планка у меня не так уж и высоко поднялась с шестнадцати лет, с тех пор, как у меня были последние официальные отношения, но все-таки хоть что-то. По крайней мере, я научился держать дистанцию. Как бы сильно я ни хотел тогда обнять ее, провести ладонями по талии, зацепить локон волос, потянуть слегка, заставляя приоткрыть губы... впиться в них своими, скользнув языком внутрь — я ничего из этого не сделал. Хотел, черт возьми, но не сделал. Я обещал себе, что если это случится, то только потому, что она сама попросит. Но она не умела просить, и я знал, что, скорее всего, не попросит. И я был готов принять это, потому что не мог давать себе ложных надежд, а в голове их было чертовски много. Потому что дистанция существует между нами, когда нет людей рядом. Когда нет зрителей. Тогда я не касаюсь её, а она не касается меня. Я — потому что не могу давить на неё, она — потому что не хочет. Но на людях всё возвращается в норму. Планета была на всех трёх домашних матчах, со своими пошлыми плакатами, с криками поддержки, которые я слышал даже через шум толпы. Она была в моих объятиях после каждой игры, смеялась, когда я поднимал её на руки, и не отстранялась, когда я притягивал её ближе в баре или в гостях у Тео, когда мы всей компанией праздновали победу. Но потом наступал момент, когда я подвозил её домой, если она была не на машине, и дистанция возвращалась. Потому что, как только мы оставались одни, как только дверь захлопывалась за нами, всё снова становилось на свои места. Я не касался её, она не касалась меня. И это сводило меня с ума. Я хочу её. Морально, физически — полностью. Хочу касаться, целовать, трахать. Так, чтобы её голос дрожал от моих прикосновений, чтобы она выгибалась навстречу, чтобы хваталась за меня, царапая кожу ногтями, чтобы звала меня по имени, без всех этих отстранённых шуточек. Я хочу её всю. Но я не позволю себе сделать хоть шаг, пока она не захочет этого сама. Пока она не попросит. Потому что если я сделаю этот шаг, то назад уже не отступлю. Но проблема в том, что она не просит. А я не могу позволить её тревожному мозгу победить её. Не могу позволить мыслям, которые роятся в её голове, съедать её изнутри. Потому что они делают с ней странные вещи. Она научилась правильно и быстро бегать, метать ножи, стрелять из лука — просто потому, что боялась зомби-апокалипсиса, объективно понимая, что этого никогда не случится. Как и её коррекция зрения, как и лазерная эпиляция, смысл которой я вообще не понимал, пока не загуглил это вернувшись домой. Она делала обычные вещи из-за необычных причин и наоборот. Но даже несмотря на это, она изучала что-то не только для себя. Оказывать первую помощь, принимать роды — чёрт, даже думать об этом не хочется, не то что гуглить или изучать. Она могла управлять поездом и чертовым самолётом. Это было удивительно, странно и чертовски завораживающе. Весь этот хаос в её голове, её логика, её страхи. Я не всегда это понимал, но это меня поражало. — Я похож на легкоатлета? — хмыкает Тео, вытаскивая меня из мыслей. — Я вызову Убер, а там уже разберёмся. — Ты бы реально приехал? — щурюсь я с улыбкой. — Если после мы заедем поесть, — кивает он, и мы снова смеёмся, — Что первое ты делаешь, проснувшись утром? — Ох Господь, — закатываю глаза, выпрямляясь, когда Тео уже откидывается на кровать от смеха. — Вам этого лучше не знать, поэтому просто проверяю телефон и чищу зубы. — Лжец, — Тео отмахивается карточками, обмахиваясь, будто от жары. — Каким запахом свечи ты бы себя описал? — Карамельным попкорном, - хмыкает друг не задумываясь. — Иу, - наигранно морщусь я, — ну и гадость. Тео громко смеется, запрокидывая голову назад, когда пихает меня в бок и читает последний вопрос: — Ты разделишь счёт в ресторане на свидании или оплатишь весь? — Разделю, — хмыкаю я, когда Тео снова бьёт меня по бедру. — И снова ложь, — Тео почти верещит мне в ухо. — Ты заплатишь за девушку, её маму, за чёртова незнакомца в соседнем ресторане. Не прибедняйся, чувак, ты всегда платишь за нас всех на общих сборах. — Мне просто платят больше, — смеюсь я, пожимая плечами. — Чёрт, это правда, — подтверждает он с улыбкой, закатывая глаза. — Какой жизненный совет вы бы дали своим болельщикам? — вдруг спрашивает Лив, выныривая из-за камеры. Я недолго думаю, называя первое, что приходит в голову: — Не делайте то, что вам не нравится. — Найдите себе друга, как Джордан Найт, и вам никогда в жизни не придётся делать то, что вам не нравится, — заявляет Тео, наваливаясь на меня и слишком крепко обнимая за шею, пока я смеюсь. — Особенно платить за свой ужин. — Хорошо, — неуверенно отзывается Лив, выключая что-то на камере. — Кажется, все. — Это было весело, — признаю я, высвобождаясь из объятий Тео, когда тот начинает пихаться. — Но ты такой врушка, — подтрунивает он, когда мы начинаем небольшую борьбу, стараясь завалить друг друга на кровать и растрепать причёску. — Только, пожалуйста, — Лив слегка волнуется, поднимаясь со своего места за камерой и подходя к нам, что-то печатая в телефоне. — Не сломайте оборудование, умоляю вас. Мы оба угукаем, но не перестаём бороться, пока я не начинаю его щекотать, и он отстраняется первым, наконец падая со своей стороны кровати. — Запрещённый приём, чувак, — с улыбкой тянет он, лёжа на полу. — Давай, Тео, — Лив машет рукой вверх. — Поднимайся, мне нужен твой микрофон. Я уже собираюсь подняться и отдать ей свой, когда телефон вибрирует в кармане джинсов, но я достаю его, даже не глядя на экран. — Нет, Джордан, — Оливия оборачивается на меня. — Ты мне ещё нужен, сейчас придёт Гарри, и мы снимем ещё одно видео. Я киваю, но уже не слушаю их болтовню. Мой взгляд падает на экран, и на секунду всё вокруг становится тише. Планета. Она никогда не писала мне первой. Провожу пальцем по экрану, открывая сообщение, пока в груди растёт какое-то странное чувство. Планета: Джордан Я тут же печатаю ответ, стараясь не выдать волнения. Я: Планета Три точки появляются на экране, и я замираю, наблюдая, как они исчезают и появляются снова. Она пишет. Потом передумывает. Чёрт, что-то точно не так. Планета: Ты сейчас занят? Я: Для тебя я всегда свободен Сердце бьётся чуть быстрее. Планета: Хорошо, просто мне чертовски сильно нужна твоя помощь Планета: Чисто теоретически... Планета: Если бы девушка, которая тебе нравится, попросила тебя чуть придушить ее, пока ты запускаешь свой язык ей в рот, как думаешь, ты бы смог это сделать? Я моргаю. Мой чертов мозг моментально выдаёт картинку. Планета, прижатая к стене. Её губы чуть приоткрыты, дыхание сбивается, когда мои пальцы охватывают её горло. Я чувствую, как её тело поддаётся мне, как она стонет прямо в мой рот... Господь. Я быстро провожу рукой по лицу, заставляя себя вернуться в реальность, и печатаю первое, что приходит в голову. Я: Почему ты спрашиваешь? Очередная грязная, очень грязная глава для твоей книги? Мои пальцы сильнее сжимают телефон, потому что тело, блять, реагирует на это не так, как должно. Планета: Если бы девушка, которая тебе нравится, попросила бы тебя отшлепать ее, оставляя отметины и синяки на ее бедрах, пока ты чертовски грубо входишь в нее... как думаешь, ты бы смог это сделать? Чёртова Планета. Я закрываю глаза, но это только усугубляет ситуацию. Потому что теперь я отчётливо вижу, как она оказывается подо мной в моей постели. Как мои пальцы оставляют следы на её коже. Как она задыхается, чуть дрожа от удара, но прижимается ближе, будто просит ещё. Как она обхватывает меня своими ногами, удерживая, не давая отстраниться, когда я вдавливаю её в матрас и вхожу снова, чувствуя, как она чертовски сжимается вокруг меня. Чёрт. Я тяжело выдыхаю, заставляя себя сконцентрироваться, и наконец отвечаю. Я: Планета, в Бостоне сейчас три часа дня... ты не можешь быть в стельку пьяная во вторник днем Планета: Просто я хочу знать... Планета: Если бы девушка, которая тебе нравится, попросила тебя связать ей руки и закинуть их над головой, когда ты медленно, мучительно ласкаешь ее тело пока она выгибается... как думаешь ты смог бы это сделать? Господь. Я зарываюсь пальцами в волосы, прикрывая глаза.Передо мной всплывает очередная картинка. Её руки связаны, тёплая кожа поддаётся моим ладоням, дыхание сбивается от каждого прикосновения. Я наблюдаю, как она извивается подо мной, целиком и полностью во власти моих движений. Я чувствую, как член становится твёрже от всех этих мыслей, от этих чёртовых слов, от её голоса в моей голове, прошептавшего их. Чёрт, Планета. Она либо понятия не имеет, что делает со мной, либо знает это слишком хорошо. Планета: Как думаешь... ты бы смог сделать это для меня, если бы я попросила? Я: Планета, тебе лучше вернуть назад себе свой телефон, потому что человек, который пишет все это, явно заслуживает смертной казни Блять. Пальцы сильнее сжимаются на телефоне, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки, тупо уставившись в экран. Сердце сжимается в неприятном предчувствии. Это не может быть она. Это не может быть её желание, её мысли, её слова. Она не может хотеть меня так же сильно, как я хочу её. Может быть, это Харпер своровала её телефон и решила, что это будет забавно? Или кто-то другой нашёл его и просто решил сыграть злую шутку, вывернув в наш диалог все свои грязные фантазии? Потому что, чёрт возьми, это точно не она. И от этой мысли становится так же прекрасно, как и ужасно. Часть меня хочет, чтобы это всё же была она. Чтобы это были её желания, её инициатива, её потребность быть ближе ко мне — не просто как друг или собеседник по видеозвонкам, а как женщина, как моя девушка. Чтобы она позволила мне быть с ней не только в мыслях, но и в реальности. Чтобы я мог коснуться её так, как хочу. Но я же знаю, что она не подпустит меня к себе. Она уже не пускает. С другой стороны, если это не она, значит, всё останется, как было. Значит, ей будет комфортно, когда мы снова встретимся. Значит, она придёт на мою игру, или мы выберемся куда-то вместе с общей компанией, и на её лице не будет смущения, неловкости или желания исчезнуть. — О нет, — хмыкающий голос Винса прерывает мои мысли. Я резко поднимаю глаза, а он смотрит на меня с выражением глубокой скорби. — Не делай с ним этого, Лив. Что? Я моргаю, осознавая, что Оливия что-то шепчет ему, но тот только ухмыляется, отказываясь уходить. Тео рядом со мной тоже заинтересованно наблюдает за происходящим, а Винс выглядит так, будто знает что-то, чего не знаю я. — Ты получил грязные сообщения от Новы, да? — спрашивает он с ленивой усмешкой. Я мгновенно напрягаюсь. Лив перестаёт пытаться выгнать его из комнаты. Тео рядом со мной чуть подаётся вперёд, будто выслеживая добычу, а Винс слишком заметно пытается заглянуть в мой телефон. — Откуда ты... — Потому что я получил такие же, — прерывает меня он, скрещивая руки на груди. Я моргаю. — От Планеты? — Нет, конечно, — Винс закатывает глаза, словно я сморозил полнейшую чушь. — От Харпер. Тео издаёт притворный вздох: — Вот видишь, что тебя ждёт, если будешь слишком долго встречаться с Новой? — Он оборачивается ко мне с ехидной улыбкой. — Сначала грязные сообщения — приятные, возбуждающие. Потом... пугающие. Поэтому вам следует как можно скорее расстаться. Но не переживай за нее, приятель, я возьму твою участь на себя. Я раздраженно пихаю его в грудь, сбрасывая с кровати, но он только смеётся. — Это не было пугающе, это было странно, — фыркает Винс. — У неё сейчас не овуляция, а месячные. Я ожидал получить что-то вроде «ты слишком громко дышишь, я слышу это через всю страну, и это бесит», но вместо этого... Он махает рукой, словно не хочет озвучивать детали. — И? — хмурюсь я. — Лив попросила их об этом для какого-то чёртового видео, — объясняет он. — Дерек, Нолан и другие получили такие же сообщения после съёмок интервью, так что я здесь, чтобы спасти тебя. Я резко поворачиваюсь к Оливии. — Ты же выключила камеру! Я звучу, как обиженный подросток, которого мама пообещала не фотографировать, но всё равно сделала это. Я чувствую себя именно так. Потому что теперь я знаю, что это не была она. Не её реальные желания, не её мысли, не её инициатива. И чёрт возьми, как же это разочаровывает. С другой стороны... Часть меня всё равно находит это забавным. Не для видео, конечно. Но сам факт... То, что эти слова всё равно были написаны мне. Что они существуют. Что я могу перечитать их одинокими вечерами и позволить своим желаниям стать чем-то более весомым, когда буду выпускать пар через дрочку. Я выдыхаю. — Дьявольская работа, Лив, — одобрительно протягивает Тео, поднимаясь с пола. Это не то, чего я ожидал. Не то, чего я хотел. И всё равно это что-то. Меня не должно было задеть. Это просто текст, просто чья-то шутка, просто розыгрыш, в который я не вписывался. Но я всё равно чувствую этот укол где-то внутри. Не сильный, не разрывающий меня изнутри, но мерзкий, навязчивый, оставляющий осадок. Потому что на секунду я позволил себе поверить. На мгновение я представил, что это реально. Что эти слова действительно её, что они настоящие, что мне не нужно разгадывать подтекст или сомневаться. Но нет. Вместо этого я сижу здесь с дурацким ощущением внутри. С чем-то непонятным — не то злостью, не то разочарованием, не то жалким подобием удовлетворения. Потому что, если убрать всю ложь, у меня хотя бы есть эти слова. Хоть какая-то версия реальности, в которой она могла бы сказать это мне. Хоть что-то, что можно оставить себе. Очевидно, никакого второго интервью с Гарри не случается. Это был всего лишь предлог. Повод задержать меня, чтобы запечатлеть мою реакцию, а я повелся. Теперь становится ясно, почему в первом интервью мне в пару дали Тео, а не Винса, с которым мы почти всегда снимались вместе. Это всегда были я и Винс. Или я, Винс и Тео. Болельщики обожали нас в таком составе, Лив это знала и всегда держала нас в этом формате, но не сегодня. Сегодня всё было по-другому. Сегодня все «занятые» парни получили в напарники тех, кто «не занят», чтобы ни у кого не возникло соблазна проговориться, что вся эта история с сообщениями — постановка. И я... я просто рад, что оказался в категории «занятых». Пусть даже не по-настоящему. Пусть даже не в этой реальности. Но у меня была эта иллюзия. Иллюзия того, что я кому-то принадлежу. Что есть кто-то, кто выбрал меня, даже если это ложь. Это должно было раздражать, злить, оскорблять, но почему-то не цепляет так, как должно. Потому что, наверное, я просто хотел бы, чтобы это было правдой. Если не в этой реальности, то хотя бы в какой-то другой. Где всё не так сложно. Где она смотрит на меня не с настороженностью, а с доверием. Где я могу позволить себе не взвешивать каждое слово. Где мне не нужно разбираться в том, что скрыто между строк. Где мне не нужно гадать, что она действительно чувствует. — Хочешь пойти в бар? — спрашивает меня Винс, выходя из душа в нашем номере. — Или у вас очередное видео-свидание с Новой? О, ну наконец-то. Я всё ждал, когда начнутся допросы. Три месяца. Ровно столько Винс и Харпер держали язык за зубами. Ни вопросов, ни советов, ни «не обижай Планету». Они молчали. Не вмешивались. Будто специально оставляли мне пространство, в котором я мог сам разобраться. Но, видимо, Винс решил, что с него хватит. — Не знаю, — пожимаю плечами, пытаясь сосредоточиться на последних главах третьей книги из серии «Пепел Аэлории. — Так значит, всё под контролем? — хмыкает он, наваливаясь на дверной косяк в моей комнате. Я стараюсь игнорировать его, лёжа на кровати. Но, конечно, это не работает. — И что это нахрен значит? — раздражённо захлопываю книгу и откладываю в сторону. — Ну, между тобой и Новой ничего не происходит? Ничего... — он прищуривается, подбирая слова. — Настоящего? — Она этого не хочет, — хмурюсь я. — А ты? — тут же парирует Винс. — А это не имеет значения, если это не то, чего хочет она, — отвечаю честно. Я знаю, что могу доверять Винсу. Он не скажет ничего, кроме правды и не осудит меня. — И ты сказал ей об этом? — Конечно нет, — я смотрю на него как на сумасшедшего. — Мне, по-твоему, жить надоело? — Тогда ты не можешь знать всей правды. — Как и ты, — отмахиваюсь я. — Ты не присутствуешь при наших разговорах, чтобы знать, как она на самом деле ко мне относится. — Ты такой идиот, — усмехается Винс, когда я запускаю в него подушку. — То, что она говорит тебе про свои прошлые отношения или про страхи из-за них, не значит, что она не хочет попробовать снова. С кем-то другим. С тобой, например. — Что ты знаешь? — хмурюсь я, подозревая, что он в курсе чего-то, что обсуждалось в их троице — он, Харпер и Планета. — Вряд ли больше тебя, — пожимает он плечами. — Но ты будешь полным идиотом, если даже не попробуешь её переубедить. Потому что очевидно, что она не решится первой. — И даже не будет нравоучений типа «не обижай её», «не разбей ей сердце» и всё такое? — усмехаюсь я, используя это как щит. — Мы оба знаем, что скорее будет наоборот, — Винс печально улыбается. — Она либо не подпустит тебя достаточно близко, либо сделает это, но всё равно испугается и уйдёт. Я молчу. — И что мне делать? — наконец спрашиваю я, нахмурившись. — Пытаться, — спокойно отвечает он. — Если ты этого действительно хочешь. Пытаться, пока она не поверит тебе, что ты действительно выбираешь её. Я киваю, пытаясь переварить его слова. Они слишком правильные, слишком логичные, чтобы просто отмахнуться от них. Я ведь сам знаю, что он прав. Но как, чёрт возьми, это сделать? Как убедить её, если она не подпускает меня? Если она не доверяет мне настолько, чтобы сделать шаг навстречу? Если она прячется за своим прошлым, за чем-то таким, что, похоже, слишком глубоко вросло в её кожу, чтобы просто взять и исчезнуть? Я это вижу. Вижу, как она сама с этим борется, как за что-то цепляется, чтобы не сорваться, как заученно говорит себе, что нельзя, нельзя, нельзя. Я вижу, как иногда в её взгляде что-то дрожит, как будто на долю секунды она позволяет себе поверить, что может быть иначе. Но в следующую же секунду всё снова становится холодным и отстранённым. И что самое паршивое — какой же я, блин, лицемер. Я хочу, чтобы она мне доверилась. Хочу, чтобы посмотрела на меня и поверила, что я не причиню ей боль. Что я другой. Что я не уйду. Но сам? Сам я веду себя так же. Прячу свои мысли. Прячу эмоции. Прячу то, что разрывает меня изнутри, потому что... потому что если я дам ей это увидеть, она может сбежать. Она может испугаться. И в этом всём есть что-то чертовски несправедливое. Я боюсь, что если она мне поверит, а потом передумает, я останусь с разбитым сердцем. Но если быть честным — оно уже разбито. Я чувствую себя пустым, когда её нет рядом. Когда она отдаляется. Когда делает вид, что ничего не изменилось. Когда смотрит сквозь меня, словно всё это — просто шоу, просто игра, и не больше. И я должен делать вид, что мне всё равно. Что я тоже в это играю. Но мне не всё равно. И если задуматься... Разве у меня вообще есть выбор? Я уже чувствую себя хреново. Уже чувствую, что теряю её, даже не имея по-настоящему. Уже знаю, каково это — задыхаться от этой неопределённости, от того, что держишь себя в клетке, которую сам же и построил. Так, может, действительно стоит рискнуть? Потому что, если так и так в конце я останусь с разбитым сердцем, то пусть хоть перед этим у меня будет что-то настоящее. Я выдыхаю, вспоминая её голос. У неё есть эта особенная манера говорить — размеренно, чуть лениво, будто она растягивает слова специально, смакуя их, но я знаю, что это просто её естественный ритм. И этот ритм сводит меня с ума. Я чувствую, как тепло отступает от пальцев, как будто я держу в руках что-то хрупкое, что может исчезнуть в любую секунду. Потому что, чёрт возьми, оно действительно может исчезнуть. Поэтому я звоню ей. Просто чтобы услышать её голос. Узнать, как её дела на самом деле. Чтобы немного получить правды и реальности для себя самого. — Правда или ложь, что ты чертовски сильно злишься на меня сейчас? — хмыкает она после двух гудков, и я не могу не улыбнуться, пялясь в окно своего номера на Сиэтл. — Ложь, — хмыкаю я, — ну и немного правда. Мои слова доводят её до смеха, и я почему-то расслабляюсь, бессмысленно вглядываясь в вечерний город. Глупо, наверное, но её смех всегда делает это со мной — стягивает напряжение с плеч, будто она каким-то образом умеет вытягивать из меня всё дерьмо, даже не зная об этом. — Мне правда жаль, — признаётся она, и я всё ещё чувствую её улыбку, — меня заставили, клянусь. Лив сказала, что так сделают все девушки и жёны, а Харпер подтвердила, что это будет странно, если я откажусь. — Всё нормально, Планета, — обещаю я, уже веря собственным словам. — Почему ты решил, что это пишу не я? — усмехается она. — Потому что ты попросила, а не сказала это как факт, — рискую я, надеясь, что это не заставит её напрячься. Но она лишь снова смеётся. — Чёрт, ты прав, — она наигранно злится, — моя ошибка. — Как ты, Планета? — спрашиваю я, когда действительно хочу это знать, скрещивая свободную от телефона руку на груди, пряча её в подмышку. — Всё хорошо, — уверяет она, но ее голос звучит иначе. — А если по правде? — хмыкаю я, — как ты на самом деле, Планета? — Я злюсь, — признаётся она, и я чувствую, как она закатывает глаза. — Что такое? — я стараюсь не звучать обеспокоенно, но чувствую, что это не так. — Чёртов Бенни выходит слишком картонным. — Бенни? Кто такой нахрен Бенни? — вот теперь это чёртова ревность. — Это Бенджамин, — будто отмахивается она, — чёртов книжный хоккеист. И теперь я могу расслабиться. — Не может горячего хоккеиста звать Бенджамин, — хмыкаю я, — тем более Бенни. — Что не так с этим именем? — Вот именно, — смеюсь я, — что с ним не так? — И какие есть предложения? — Джордан определённо хорошее имя, — лыблюсь я. — Оо, — тянет она, — я даже не сомневалась в этом. — И чем чёртов Бенни тебе не нравится? — Я не знаю, — признаётся она, — в целом мне всё нравится: главная героиня Лола, её проблематика и сюжет. Даже то, как Бенни влюбляется в неё, но он сам... он чёртов сухарь без мыслей и чувств, которые я не могу из него достать. — Правда? — хмыкаю я, — я думал, это проблема большинства мужчин. — Ложь, у всех есть свои проблемы и мысли об этом, которые сказываются на их действиях и поведении. А Бенни... его как будто не существует. Он просто не клеится. — Ну давай разбираться, — предлагаю я, возвращаясь на кровать, ложась точно так же с правой стороны и устремляя взгляд в потолок, как делаю это всегда, когда Планета оказывается в моей постели, — Почему он не выходит? В смысле, ты чертовски хорошо передаёшь характеры и поведение мужских персонажей. Чего стоит один только Аарден. — Но он не Аарден, — хмыкает она, — и в этом его проблема. — Хорошо, — соглашаюсь я, — но до него у тебя были другие мужчины. — Они были просто лицом какой-то проблемы, — объясняет она, чем-то шурша, — завоеватели, защитники, любовники. — А Аарден? — А Аарден был всеми ими, — признаётся она, звуча чуть тише и неувереннее, будто мы обсуждаем что-то чертовски важное, что я осознаю только из-за её тона, — он был... особенным. — Почему? — я перенимаю её настроение и какую-то его важность, когда мой собственный голос становится тише и глубже. — Потому что он был идеальным для меня, — через паузу говорит она, — он был морально серым героем, который просто знал, чего он хочет, и не обманывал ни себя, ни Селиан. Он был просто собой и принимал её такой же. Он сражался с ней и за неё, потому что хотел быть с ней. Потому что что бы ни происходило, он всегда выбирал её. Её голос ломается, и это задевает меня сильнее, чем должно. Потому что всё, о чём я могу думать — я хочу, чтобы она так же говорила обо мне. Чтобы она любила меня так же, как его. И от этого режет сердце так, как не должно. Я сжимаю пальцы в кулак, борясь с этим осознанием. Оно глупое, нелепое, но почему-то разрастается внутри, царапая всё, что я пытался держать под контролем. Я не должен этого хотеть. Не должен ревновать к вымышленному персонажу. Не должен чувствовать эту чёртову пустоту оттого, что она говорит о нём с такой теплотой. Но мне больно. Потому что я знаю, что она может любить так. Что у неё внутри есть эта бесконечная преданность, эта способность растворяться в человеке, видеть его насквозь, понимать и принимать со всеми недостатками. Но не меня. Я не Аарден. Я никогда им не был. И, возможно, никогда им не стану. — Теперь никто не сможет его переплюнуть? — Я не хочу, чтобы кто-то его переплюнул, — признаётся она. Её слова опускаются на меня грузом, и я едва сдерживаю желание просто оборвать звонок, спрятаться от этого разговора. Потому что чертовски сложно слышать это. Чертовски сложно осознавать, что я никогда не смогу стать для неё тем, кем стал этот чёртов Аарден. — Я... — голос ломается от напряжения, — я могу чем-нибудь помочь? Можешь спросить меня о чём угодно, клянусь, я отвечу правду. Я хочу разрядить обстановку, поэтому добавляю: — Черт, я даже расскажу тебе, как бы я снял трусики с девушки, которая мне нравится. Слова звучат легко, будто я шучу, но на самом деле просто хочу посмотреть, как она отреагирует. Между нами до этого повисло напряжение, и мне нужно что-то, чтобы его снять. Она чуть замолкает, словно не уверена, что услышала правильно, а потом её губы дрогают, и я слышу смех. Он лёгкий, искренний, такой естественный, что я выдыхаю, осознавая, что достиг своей цели. В этот момент мне становится легче, будто груз спадает с плеч. — Это пройденный этап, Джордан, — говорит она сквозь смех. Я ухмыляюсь, потому что мне нравится видеть или слышать её такой — свободной от ненужных мыслей, искренне улыбающейся. Но она быстро сменяет тему, словно хочет вернуть разговор в более привычное русло. — Просто расскажи, как ты? Ты был чертовски хорош сегодня на льду. Её слова застают меня врасплох, и я на мгновение зависаю, переваривая их. Она смотрела мою игру. Она видела, как я выхожу на лёд, как борюсь за шайбу, как двигаюсь и забиваю голы. Эта мысль неожиданно сильно ударяет по мне, заставляя сердце пропустить удар. Я привык к тому, что на меня смотрят, привык к вниманию со стороны болельщиков, тренеров, даже скаутов. Но знать, что смотрела именно она, когда это не входило в нашу сделку — чертовски другое чувство. — Ты смотрела игру? — спрашиваю я, потому что мне нужно услышать это. — Конечно, я смотрела, — отвечает она так, словно это было само собой разумеющимся. Её голос спокоен, но в нём есть что-то тёплое, будто для неё это даже не вопрос. Будто она всегда смотрит. Будто для неё естественно следить за моей игрой. — Я считаю, что твоё удаление в третьем периоде было несправедливым, — добавляет она, и я чувствую, как её брови чуть хмурятся. Я ухмыляюсь, вспоминая тот момент, и чуть качаю головой. — Я перекинул его за борт на свою скамейку запасных, Планета, — напоминаю я, но в голосе звучит веселье. — Он сам нарывался! — возмущается она, и её голос поднимается на тон выше. Я слушаю её, и мне нравится эта реакция. Её искреннее возмущение тем, что меня наказали за что-то, что, по её мнению, было заслуженным. Она злится за меня, и от этого внутри становится тепло. — Если бы он не пихал Тео и Гарри все три периода, ты бы его и пальцем не тронул, — уверенно заявляет она. Я молчу, потому что она права. — Его счастье, что он ни разу не оказался рядом с Винсем, — добавляет она. — Это правда, — соглашаюсь я, переключая внимание на книгу, лежащую рядом с ней. Я поднимаю её, лениво переворачиваю страницы, и в голове возникает вопрос, который не даёт мне покоя, поэтому я медленно спрашиваю: — Хей, Планета, можно вопрос? — Это он и был, — хмыкает она, но в голосе слышится интерес. Я на секунду прикусываю внутреннюю сторону щеки, размышляя, как лучше сформулировать мысль. Потом кладу книгу на свою грудь, лениво открывая и закрывая её, чтобы занять свободную руку. — Возможно, я, конечно, ошибаюсь, — начинаю я медленно, — но мне осталось страниц двадцать до конца последней книги «Пепла Аэлории», и почему-то у меня складывается ощущение, что там будет чертова открытая концовка. Я ожидаю реакции, но она не спешит отвечать. Она упрямо молчит, как будто решает, стоит ли говорить правду. — Ты хочешь спойлеры? — спрашивает она, едва уловимо улыбаясь. — Я хочу знать, что ты написала для Селиан и Аардена хэппи-энд, — признаюсь я. Она молчит, и это уже плохой знак. Я резко поднимаюсь на локтях, чуть сгибая ноги, ощущая нарастающее напряжение. — Планета, — голос становится ниже, и я в панике оглядываю свою комнату. — Ты не могла. — Но я сделала, — признаётся она, и в голосе слышится тихая вина. Я задыхаюсь, а потом срываюсь на протест. — Неет, — протягиваю я, качая головой. — Нет, нет, нет. Ты не могла. — Это правда, Джордан, — спокойно повторяет она. Я падаю обратно на кровать, закидывая руки за голову, и громко выдыхаю. — Почему? — спрашиваю я, потому что мне действительно важно это знать. — Так вышло, — отвечает она после паузы. — Когда я дописывала трилогию, я только рассталась с Морганом и не представляла себе что-то хорошее для написания счастливого конца. Я хмурюсь. — Почему ты не убила его? Она горько хмыкает. — Реального или книжного? Я фыркаю, прикрывая глаза рукой. — Обоих. — Это бы ничего не решило, — отвечает она после короткой паузы. Я молчу, потому что, возможно, она права. — Но мне нужен счастливый конец, — упрямо заявляю я, убирая руку с лица. — Как и всем нам, Найт. Она говорит это так спокойно, но я чувствую в её голосе что-то, что заставляет меня замереть. Между нами воцаряется тишина. Она не давящая, не тяжёлая, а просто... естественная. Это одна из тех, что не требуют заполнения, потому что в них комфортно. Но у меня возникает ещё один вопрос, и я не могу его не задать. — Хей, Планета, — произношу я, привлекая её внимание. — Мм? Я осторожно подбираю слова. — Морган был придурком. Как книжный, так и реальный, — начинаю я медленно и она не возражает. — Сестра Селиан, Терра, тоже реальна. Как и отец Калинзар. Я делаю паузу, прежде чем добавить: — Как и сама Селиан, я полагаю. Мне слышится как она замирает на другом конце провода, и понимаю, что она чувствует, куда я клоню. — Возможно, — произносит она тихо, но в голосе звучит сомнение. Я глубоко вдыхаю. — Что насчёт Аардена, Планета? — спрашиваю я, — Он реальный? Она молчит. Скорее всего сейчас ее плечи напрягаются, дыхание становится чуть тише, и я чувствую, что она не знает, как ответить. Но затем она делает медленный вдох и, наконец, произносит, почти неуверенно: — Уже мне кажется, да. «Ты хочешь быть одним, но не хочешь быть одиноким. Ты хочешь быть с кем-то, но не невидимкой. Разрыв между этими желаниями кажется бесконечным, как будто одно всегда отменяет другое. Ты хочешь, чтобы тебя видели, но боишься оказаться разобранным по кусочкам. Хочешь, чтобы тебя понимали, но сам не всегда можешь понять, чего ждёшь. Ты просишь честности, но замолкаешь, когда приходит твоя очередь. Просишь внимания, но отстраняешься, когда его становится слишком много. Просишь тепла, но не знаешь, как долго сможешь его удержать, прежде чем оно начнёт обжигать. Но, возможно, суть в том, что ты не можешь требовать ничего, если сам не соответствуешь этим же требованиям. Ты не можешь просить о честности, если скрываешь мысли. Не можешь ждать открытости, если сам прячешься за стенами. Не можешь жаждать привязанности, если первым отводишь взгляд. Тогда, если ничего не отдаёшь, ничего и не можешь просить взамен. Всё, что остаётся, — надеяться. Стараться. Самостоятельно. Делать первый шаг, не зная, будет ли встречный. Тянуться, не зная, поймают ли тебя или позволят рухнуть. Стоит ли пытаться? Раньше казалось, что нет. Что легче не ждать ничего, чем рискнуть и разочароваться. Что проще молчать, чем говорить и не получить ответа. Но почему-то в этот раз — да. Почему-то в этот раз кажется, что стоит. Потому что иначе больно. Потому что есть шанс — не гарантия, не обещание, но шанс — избавиться от этой боли. Если довериться. Если рискнуть. Если предложить что-то взамен. Если дать кому-то то, что сам хочешь получить.»