Первый период

Восемнадцатое декабря Моё сердце болезненно сжимается, когда я вижу, как чертовски разъярённого Джордана снова отправляют в штрафной бокс. Пятый раз за матч. И это не просто две минуты. Судьи удаляются на видеопросмотр, а значит, они рассматривают более жёсткое наказание. Меня накрывает тревога — его могут не только оставить в боксе на пять минут, но и отстранить от нескольких игр. Если это случится, даже если его не разорвёт в клочья Тренер Зальцман, он сделает это сам. Я вижу это ещё до того, как окончательно осознаю. Вижу в том, как напряжена его челюсть, как его кулаки сжаты на коленях так сильно, что костяшки белеют. Он кипит изнутри, но сдерживает себя, потому что знает — если взорвётся сейчас, всё станет ещё хуже. Я стою у закругления рядом с воротами Винса и даже отсюда вижу Найта слишком хорошо. Каждый его короткий, злой вдох. Каждое движение, наполненное сдержанной агрессией. Его губы шевелятся, и я знаю, что он продолжает что-то доказывать арбитрам и капитану Каролины, даже когда те уже не обращают на него внимания. Он не может просто сидеть и молчать. Не может принять наказание, которое кажется ему несправедливым. Он злится. Злится, потому что его снова оставили за бортом, снова сделали зрителем, когда он должен быть на льду, должен бороться, должен исправлять ситуацию, а не наблюдать за ней, запертый за стеклом, словно это клетка. И ситуация действительно ужасная. Даже я, человек, который не так уж много понимает в хоккее, вижу это. До конца матча остаётся пятнадцать минут, а счёт 6:3 не в нашу пользу. Бостон играет в меньшинстве, снова. Четыре на шесть — почти без шансов, потому что Каролина снимает своего вратаря и выпускает шестого полевого. Если Орлы пропустят ещё одну шайбу, это почти гарантия поражения. А если Джордана отстранят от нескольких игр, это станет не просто провалом, а катастрофой. Я бросаю взгляд на Зальцмана. Он обеспокоен, раздражён, но не зол. Это даёт мне слабую надежду, что что бы ни случилось дальше, его гнев не выльется на Джордана. Потому что если это произойдёт, он оттолкнёт меня. Он всегда так делал. Когда Орлы проигрывали, даже на одну, незначительную шайбу, он воспринимал это как личную неудачу. Как поражение, за которое виноват только он. Будто это не командная игра, а его собственная. В такие моменты он закрывался. Становился холодным, недоступным. Запирался в себе так глубоко, что добраться до него было невозможно. Раньше это было просто неприятно. Просто раздражало. Но сейчас... Сейчас это убивает меня. Потому что я знаю, что он не прав. Никто не винит его. Никто не считает его ужасным. Даже когда он делает что-то не самое хорошее — когда слишком жёстко играет на пятачке, когда выходит за границы правил, когда защищает своих до последнего — его любят за это. Уважают. Даже Зальцман. Я знаю это от Виктории. Я слышала это от него самого. Вчера Орлы обменяли одного из своих игроков, но не Джордана. Ни в начале сезона, ни сейчас. Потому что могли бы. Но не захотели. Я хочу, чтобы он это понял. Хочу, чтобы увидел, насколько он здесь нужен. Насколько его ценят. Потому что когда он раскрывается... ты не можешь никуда скрыться от него. Ты тоже начинаешь им дорожить. Начинаешь его принимать. Потому что это же чертов Джордан Найт. Которому только что дают пять минут штрафа с удалением до конца матча. И отстраняют на одну игру. Я вижу, как он замирает, осознавая сказанное судьёй. Как его плечи едва заметно опускаются, но только на секунду — потом он снова напрягается, словно готовится принять удар. Я вижу, как его губы снова сжимаются в тонкую линию, а кулаки — снова белеют. Он не скажет ничего. Не позволит им увидеть, как внутри него что-то рушится. Но я вижу. И это убивает меня. Матч продолжается, но я уже не смотрю. Это больше ничего не значит. Это ничего не меняет. Мой взгляд расфокусирован, шум стадиона кажется приглушённым, как будто я под водой, а внутри медленно оседает пустота. Джордан уходит с поля раньше, чем я успеваю даже подумать, что мне делать. Я видела его лицо в последние секунды, видела, как он был напряжён, как в глазах вспыхнула злость и разочарование, и прежде чем я смогла хоть как-то это прочувствовать, дверь раздевалки хлопает перед моим лицом с такой силой, что я вздрагиваю. Поток холодного воздуха больно бьёт в грудь, заставляя замереть на пару секунд и только тогда осознать, что произошло. Он не хочет никого видеть. Меня — в том числе. Я для него никто. Фальшивая подружка для спектакля в честь тренера и команды. Всё, что от нас требовалось — скрыться в коридоре, ведущем в раздевалку. Они не увидят, что будет дальше. Им не нужно. Их устраивает иллюзия, но меня — нет. Потому что я не знаю, как оставаться просто иллюзией рядом с ним. Потому что у меня не получается оставлять свои чувства за порогом, когда дело касается Джордана. Но что, если он хочет оставить меня? Что, если это и есть граница, которую я не должна переступать? Где-то внутри себя я знаю ответ. Он уже сделал выбор. Ушёл. Закрыл дверь. Отрезал себя от меня, потому что так проще. И мне должно быть тоже проще — просто развернуться и уйти, потому что это не моя проблема. Потому что я не должна снова втягивать кого-то в свой хаос, не должна перегружать его своими мыслями, страхами, сомнениями, потому что однажды это утомит его. Однажды он просто устанет и уйдёт. Как все. Потому что я никогда не бываю чьим-то первым выбором. Я всегда лишь временный эпизод в чьей-то жизни, вспышка, которая быстро гаснет. И что я буду делать, если однажды он разочаруется во мне? Если поймёт, что всё это — не то, чего он хочет? Что я — не та, кто ему нужна? Я справлюсь. Мне придётся справиться. Но что, если прямо сейчас он чувствует то же самое? Что, если он стоит там, за дверью, в полной темноте, один, раздавленный мыслями, которые рвут его на части? Что, если прямо сейчас он чувствует себя недостаточно хорошим? Недостаточно сильным? Недостаточно важным? Я не хочу этого для него. Он заслуживает большего. Заслуживает быть любимым, нужным, значимым. Даже если я не могу дать ему этого, даже если я не тот человек, кто останется рядом с ним навсегда, я хотя бы могу быть тем, кто не оставит его прямо сейчас. Пусть он оттолкнёт меня, пусть сделает вид, что не хочет этого, пусть упрётся в свою гордость и закроется, но он не будет один. Я делаю глубокий вдох, расправляя плечи, выравнивая осанку, будто собирая себя воедино, и, подняв подбородок, захожу в раздевалку. Здесь темно, только у входа горит приглушённый свет. Воздух наполнен тяжёлым запахом пота, мокрой формы, перегретого тела и воды, капающей с душевых. — Джордан? — мой голос звучит тише, чем я планировала, но я надеюсь, что он услышит. Надеюсь, что хоть как-то отреагирует. Пока я медленно иду дальше, стараясь разглядеть хоть что-то в полумраке, ответа не следует. Только тишина. Где-то далеко за закрытой дверью стадион продолжает реветь, но здесь — пустота. — Джордан, я знаю, что ты здесь. Я не уверена в том, что делаю. В том, что имею право вторгаться в его пространство. В том, что вообще могу чем-то помочь. Я понятия не имею, что увижу, и боюсь этого, потому что мне будет больно. Но я уже чувствую, как что-то разрывается внутри, когда замечаю его вещи, разбросанные по полу. Коньки, шлем, любимая клюшка. Как будто он сорвал их с себя, отталкивая всё, что только что было частью него. Как будто пытался избавиться от всего, что напоминало ему об этом вечере. О его поражении. Я не успеваю вдохнуть, прежде чем взгляд падает на открытую душевую. Он стоит там, всё ещё в форме, с рукой, упёртой в стену, под потоком воды, стекающей с его волос и пропитывающей ткань до последней нити. И мне так больно, что я не могу дышать. — Джордан, — произношу я громче, чувствуя, как собственная боль придаёт мне сил. Он не двигается. Не поворачивается. Будто не слышит или делает вид, что не слышит. — Мне нужна минута, Планета, — его голос сломленный, смешанный с каплями воды, попадающими ему в рот. Эти слова — словно нож в сердце. Он отгораживается от меня, защищается, делает всё, чтобы я ушла. Но ведь на самом деле защита нужна ему. Он не должен быть один. Не сейчас. — Нет, Джордан, — я качаю головой, сжимая руки в кулаки. — Я не уйду, так что тебе придётся выйти оттуда. Он молчит. Всё ещё под водой. Всё ещё бесконечно далеко от меня. — Джордан, — мой голос срывается, пока я подхожу ближе. — Не заставляй меня вытаскивать тебя оттуда. Снова тишина. Снова ничего. — Ты знаешь, что я сделаю это, — я ступаю вперёд ещё на шаг, чувствуя, как мокрый воздух пропитывает кожу. — Мы снова промокнем вместе, но ты вытащишь свой зад оттуда. Я слышу, как вода разбивается о его тело, как капли отскакивают от формы, пока не долетая до меня. Мне всё равно. Мне всё равно, что моё пальто, его джерси, мои джинсы и новые ботинки сейчас будут испорчены. Мне всё равно, если я заболею. Мне всё равно, если он будет ненавидеть меня за это. Потому что он уже делал это для меня. Он уже вытаскивал меня из этого чёртового урагана, когда я сама не могла выбраться. Я делаю последний шаг, когда наконец он выключает воду. Но даже не смотрит на меня. Просто проходит мимо, оставляя после себя мокрые следы, запах ледяной воды и тяжёлую, разрывающую меня на части пустоту. Я слышу влажный звук ткани, падающей на пол, когда он снимает джерси, и закрываю глаза, потому что эта боль уже невыносима. — Джордан, — я возвращаюсь к нему в раздевалку, когда он продолжает избавляться от мокрой одежды на своём теле, — поговори со мной. Он молчит, даже не смотрит в мою сторону, будто меня здесь нет. Я вижу, как напряжены его мышцы, как тело покрывается мурашками от холодной воды и такого же воздуха, как вода всё ещё продолжает стекать с его волос, стекая вниз по сильной шее, по ключицам, исчезая под тканью термобелья. Он держится так, будто всё равно, будто в нём пустота, но я знаю, что это ложь. Он злится. Он разочарован. Он ненавидит себя. — Пожалуйста. Я всё ещё не прошу, а звучу так, будто это не просьба, а факт. — Твою мать, Планета, — он резко поворачивается ко мне, отбрасывая сжатую в руках форму в сторону. Ткань с влажным шлепком падает на скамейку, а он тяжело выдыхает, сжимая руки в кулаки. — Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? Я открываю рот, но слова застывают в горле, потому что сама не знаю ответа на этот вопрос. — Что я облажался? Что снова всё испортил? — Ты ничего... — Нет, Планета, — он перебивает меня, его голос срывается на злость, на ярость, на что-то ещё, что я не могу до конца расшифровать. — Не ври мне. Не говори мне чёртову ложь, потому что это якобы то, что я хочу сейчас слышать. — Ложь? — я хмурюсь, злость кипит внутри, заставляя меня шагнуть ближе. — Это чёртова правда, которую ты не можешь разглядеть перед собственным носом! Он усмехается, но в этом звуке нет ни капли веселья. — Что, по-твоему, я ещё не могу разглядеть под собственным носом? Я хочу сказать «меня». Сказать это так громко, чтобы у него зазвенело в ушах, чтобы этот звук остался у него в голове, чтобы он больше никогда не смог притворяться, что не знает, что я здесь. Но вместо этого я лишь резко выдыхаю, сжимаю челюсть и опускаю плечи. Мои пальцы дрожат, когда я сжимаю их в кулак. — Нам надо выдохнуть, — вместо этого произношу я, загоняя вглубь себя боль, которая вот-вот разорвёт грудную клетку. — Давай ты просто переоденешься, мы вернёмся в отель и всё обсудим. — Нет, Планета, — он скрещивает руки на груди, снова хмурится и смотрит не на меня, а куда-то мне под ноги. — Этого не будет. — Заставишь меня переодевать тебя самой? — злость вырывается наружу быстрее, чем я успеваю её остановить. — Ты можешь ехать. — Он кивает, но снова не смотрит на меня, будто я несущественная деталь этого вечера, будто ему наплевать. — Я дождусь остальных и приеду. — Этого не будет, Найт, — я усмехаюсь, и он, наконец, поднимает на меня глаза. — Планета, — предупреждает он, голос звучит так, будто я опасно близка к грани, за которой мы оба можем оказаться в свободном падении. — Джордан. Я медленно ступаю ближе, зная, что сейчас либо окончательно разобью своё сердце, либо у меня будет шанс достучаться до него. Но я не узнаю этого, пока не скажу свои мысли вслух. — Ты отталкиваешь других, держишь всех на расстоянии. Ты строишь вокруг себя стены, хочешь, чтобы люди боролись за тебя, если ты действительно важен для них. Он остаётся неподвижен, но я чувствую, как напряжённо он дышит, как сжимает пальцы в кулаки, как борется с чем-то внутри себя. — И ты знаешь, что я делаю то же самое. Мой голос ломается, когда ком в горле подступает ближе, когда слёзы наполняют глаза, но я не позволяю им пролиться. Я не могу показать ему, что так сильно переживаю. — И ты всегда борешься за меня, — признаюсь я, больше себе, чем ему. Я говорю это вслух впервые, и это звучит одновременно так страшно и так правильно. — Может быть, это твоя игра на публику, а может быть, ты делаешь это неосознанно. Но теперь моя очередь бороться за тебя. Он молчит. Просто смотрит на меня, и я хочу верить, что хоть что-то в его голове осознаёт, что я говорю правду. — Поэтому будь добр, — голос дрожит, но я не плачу, хотя это даётся мне с трудом, — собирай свои чёртовы вещи, и через пять минут я жду тебя на выходе. Я смотрю ему в глаза, и там снова тьма, снова ледяная пустота, но я знаю, что внутри у него кипит настоящий ураган. — И ты знаешь, что это не просьба. Я делаю вдох, пытаясь успокоиться, хотя внутри всё переворачивается. — Не хочешь видеть меня рядом — хорошо. Я уеду без тебя. Но не смей говорить мне, что всё, что я говорю о тебе — это чёртова ложь. Слишком больно произносить эти слова, но я знаю, что будет ещё больнее, если он не выйдет ко мне к этому времени. Я не хочу заранее знать этот ответ, поэтому разворачиваюсь на пятках и вылетаю прочь из раздевалки, лишь бы Найт не видел, насколько мне больно. Я наконец позволяю слезам скатиться по щекам, быстро смахиваю их тыльной стороной ладони, когда выхожу из коридора обратно на арену. Встаю рядом с нашей скамейкой запасных и смотрю на лёд, делая глубокий вдох. Игра всё ещё идёт. Десять минут до окончания матча, счёт шесть-три в пользу «Каролины». Орлы пережили формат шесть на четыре, и я даю себе минуту, чтобы искренне порадоваться за Винса и его стойкость. Пока обдумываю дальнейшие планы по спасению этого вечера. Конечно, если чёртов Джордан Найт выйдет ко мне из своей чёртовой раздевалки. Потому что если нет... — Эй, Нова. Я слышу голос прежде, чем успеваю осознать, кому он принадлежит, но уже инстинктивно скручиваюсь внутри. Меня словно заранее предупреждают: дальше будет мерзко. Когда я всё-таки оборачиваюсь, моё предчувствие подтверждается — Мэтью сидит на скамейке запасных, ближе всех ко мне, развалившись с таким видом, будто здесь всё принадлежит ему. В глазах проскальзывает злорадство, самодовольная ухмылка тянет уголки губ. Он ждёт, когда я отвечу. — Мэтью. — Как там твой бедолага? Уже пакует вещи в другой клуб? Я закатываю глаза, чувствуя, как гнев уже начинает свербить под рёбрами, но пока не позволяю ему взять верх. — Забавно слышать это от человека, которому с этим бедолагой никогда не сравниться. Мэтью тихо смеётся, качая головой. — Ты слишком предсказуема, Нова. Сколько раз тебе нужно повторить очевидное, чтобы ты наконец прозрела? Джордан не тот, за кого ты его принимаешь. Он не лидер, не звезда, не чемпион... в хоккей так не играют. — Спасибо за нахрен никому не нужное мнение, но у меня уже есть консультант по хоккею. — Правда? — Мэтью прищуривается. — Только твой «консультант» — хромая лошадь, которая тормозит всю команду. Ты же знаешь, что он не потянет, так что зачем цепляться? Я пожимаю плечами, наблюдая, как он смакует каждое своё слово, будто получает удовольствие от попытки меня разозлить. — Забавно, что ты так за него переживаешь, — парирую я, едва улыбаясь. — Может, у тебя есть к нему чувства, раз ты так на нём зациклен? Мэтью фыркает, но продолжает. — Я просто пытаюсь понять, что ты в нём нашла, Нова. Ты заслуживаешь лучшего. Как и я. Я моргаю, делая шаг ближе, будто хочу рассмотреть его получше. — Знаешь, в чём вы с Джорданом похожи? Он приподнимает бровь и выглядит действительно заинтересованным, начиная расплываться в улыбке. Я говорю медленно, лениво, наклоняя голову вбок, позволяя ему подумать, будто сейчас будет ответ, который он хочет услышать. — Вы оба не видите очевидного. Только вот разница в том, что он не замечает, насколько его здесь любят и ценят, а ты... ты просто не видишь, насколько тебя здесь ненавидят. Его лицо меняется за долю секунды, ухмылка исчезает, а в глазах появляется тень чего-то, что я не могу — и не хочу — расшифровывать. Но мне уже плевать. — Он настолько хорошо тебя трахает, да? Меня не задевает его пошлость. Напротив, я расплываюсь в самой довольной ухмылке. — Ты мне скажи, — хмыкаю я, — он ведь нагнул тебя, оставшись капитаном Орлов. Я вижу, как его губы сжимаются в тонкую линию, но мне уже неинтересно. Я поворачиваюсь, собираясь уйти, и неожиданно врезаюсь во что-то твёрдое и холодное. — Планета. Я даже не сразу осознаю, кто передо мной. Но потом ловлю знакомый запах, чувствую жар его тела, который пробирает меня насквозь. Моё сердце срывается с места. — Джордан? Он стоит прямо передо мной, хмурый, напряжённый, но... здесь. — Я готов ехать, — его голос спокойный, но низкий, почти рычащий. Меня накрывает волна облегчения, но я не позволяю себе показать это. Просто киваю, сглатывая, и беру его за руку. И когда он не отдёргивает её, а только сильнее сжимает мои пальцы, мне впервые за вечер становится легче, когда я увожу его оттуда. В такси я отпускаю его руку только на секунду — чтобы первой сесть в машину, когда Джордан открывает мне дверь. Едва он устраивается рядом, я снова накрываю его ладонь своей. Не потому, что он не в состоянии сидеть без этого. А потому, что я не в состоянии. Мне нужно чувствовать, что он здесь, что он не застрял в этой чёрной дыре у себя в голове, что я ещё могу его достать. Он не сопротивляется, но и не отвечает мне взаимностью. Не сжимает мою руку в ответ, не двигает пальцами, просто позволяет мне держать его, а сам уходит куда-то далеко, в себя. Я смотрю на его профиль, на опущенные веки, на челюсть, сжатую чуть сильнее, чем обычно. Он не моргает, не двигается, только тяжело дышит. Я чувствую, как меня выворачивает от злости. Не на него — на этот чертов матч, на то, как он смотрел в одну точку, когда уходил в подтрибунку, на то, как весь стадион замер, наблюдая за этим, и на то, как теперь, спустя полчаса, он всё ещё там, в этом аду, в своей голове, а я никак не могу до него достучаться. У отеля я резко выхожу первой, прикрывая лицо свободной рукой. Папарацци здесь. Конечно. Им нужны кадры. Им нужно увидеть его раздавленным, сломленным, им нужна сенсация. Джордан опускает голову, натягивает капюшон на лицо и идёт рядом, так близко, что я чувствую его дыхание у себя на виске. Мы проходим сквозь толпу, не замедляясь, и я слышу, как они выкрикивают его имя, как щёлкают затворы камер, как кто-то смеётся, переговариваясь между собой. Грязные стервятники. Как только стало известно о его отстранении, они тут же рванули сюда, надеясь поймать его в момент слабости. Но нет, не в этот раз. В вестибюле я снова хватаю его за руку, почти вцепляюсь в неё, едва заметно проводя большим пальцем по его коже. Джордан не реагирует, но и не убирает ладонь, а я просто не могу иначе. Даже в лифте я не отпускаю его, чувствуя, как напряжены его мышцы, как он стоит, не двигаясь, не дыша. Только когда мы заходим в номер, я разжимаю пальцы. — У тебя есть плавки? — спрашиваю я, даже не глядя на него. Но в ответ лишь густое молчание. Я поднимаю голову и вижу, что он даже не понял, что я сказала. Джордан стоит в прихожей, взгляд расфокусирован, руки медленно, механически расстёгивают молнии на его бауле. — Что? — моргает он. — Плавки, — повторяю я, заходя в его комнату. — Для купания. — Зачем тебе мои плавки? — Мне? — Я выглядываю обратно в коридор. — Не за чем. У меня есть свои. Но я спрашиваю о твоих. Он хмурится, будто пытаясь понять, настоящая ли я вообще или это очередная игра его разума. — Да? — говорит он неуверенно. — Отлично. Я открываю его чемодан, и, конечно же, внутри всё идеально сложено, даже раздражающе идеально. Его плавки и шлёпки запаяны в прозрачный пакет на бегунке, который я тут же достаю. Я не могу контролировать этот лёгкий, почти незаметный озноб в пальцах, но мне плевать. Я выхожу обратно в коридор и протягиваю ему его вещи. — Переодевайся, — говорю я, одновременно открывая дверь ванной и включая свет. Забираю один из белых халатов, перекидываю его через руку. — И надень халат сверху. Джордан смотрит на меня, но буквально сквозь. Его взгляд рассеянный, пустой, но за ним клокочет что-то чёрное, вязкое, тянущее его на дно. Это меня пугает. Он стоит слишком ровно. Он не напрягает кулаки, не делает резких движений, но я вижу, как подрагивают мышцы у него на шее, как едва заметно двигается кожа у уголков губ, когда он сжимает челюсть. Это не гнев. Это бездна. Я боюсь, что если прямо сейчас он уйдёт в неё, я больше его не достану. Но, к счастью, он молча берёт свои вещи и уходит в ванную. Хорошо. Это значит, что сопротивление минимальное. Я возвращаюсь в его комнату и тут же избавляюсь от одежды. Всё липнет к коже, раздражает, давит. Джинсы давят на живот, джерси с его номером неприятно холодит спину. Я быстро переодеваюсь в закрытый купальник, радуясь чертовой интуиции. Я даже не помню, зачем кинула его в чемодан, но сейчас благодарю себя за это. Он приличный, хоть и с вырезом. Но лучше так, чем идти в футболке и нижнем белье. Я кутаюсь в халат, надеваю тапочки и тут же выбегаю из комнаты. Мне нужно быть быстрее него, пока он не понял, что происходит. Я оказываюсь в коридоре как раз в тот момент, когда Найт выходит из ванной. Он уже переоделся. Лицо серьёзное, слишком. — Что происходит, Планета? Голос низкий, уставший. Он не проявляет эмоций, но я вижу, что он напряжён. Не сжимает кулаки, не дёргает губами, но в его осанке есть эта жёсткость. Спина слишком прямая. Дыхание чуть глубже обычного. — Мы идём хорошо проводить время, — я машу рукой, как будто это незначительная деталь. — Я не хочу этого, — он хмурится, и в его тоне слышится предупреждение. — А я хочу. — Я скрещиваю руки на груди. — Поэтому ты идёшь со мной. — Почему мы не можем остаться в номере? Ты хотела поговорить. — И мы поговорим, — обещаю я. — Но сначала кое-что сделаем. Он смотрит на меня долго, слишком пристально. И я позволяю ему это делать. Если ему нужно убедиться, что я не лгу — пусть. — Ты можешь просто довериться мне на один вечер, — говорю я тише. — Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. Просто... это нужно нам обоим. Он молчит, но через пару секунд его плечи чуть оседают. Он медленно кивает. Я снова беру его за руку и веду за собой. В лифте он молчит, но его шаги становятся легче. И когда мы поднимаемся вверх, когда оказываемся в тихом холле, он даже не спрашивает, куда мы идём. Просто идёт за мной. А я привожу его в спа. Это единственное, что смог выдать мой тревожный мозг, пока я пыталась всеми силами усмирить его, гадая, выйдет ли Джордан ко мне на арене вовремя. Он мог проигнорировать. Уйти в себя, в глухую темноту, где ему сейчас, наверное, проще всего находиться. Но он, черт возьми, вышел. Поэтому сейчас мы здесь. Поэтому его рука все еще в моей, пока девушка-администратор отельного спа ведет нас к началу тайского массажа. Он не сопротивляется. Не отдергивает пальцы, не пытается отстраниться, но и не держит меня в ответ. Я чувствую пульсацию в его запястье – ровную, но глухую, как гул тревоги внутри него. Когда нас встречают две чрезмерно милые, но мускулистые тайки, чтобы омыть нам ноги, я краем глаза замечаю, как он болезненно хмурится, уставившись в одну точку на стене. Он не здесь. Его мысли где-то в другом месте, в темном углу разочарования, куда я не могу проникнуть. Я сглатываю, чувствуя, как моя тревога смещается в горло комом, который невозможно проглотить. Он продолжает это делать – пялиться в пустоту – когда нас разводят по раздевалкам, предлагая переодеться в одноразовое белье. Я не могу не думать о том, как он себя чувствует. Каково это – ощущать тяжесть собственных эмоций так сильно, что даже мир вокруг не имеет значения? Он будто отгорожен от всего невидимой стеной. Мне хочется пробиться сквозь нее, разбить вдребезги, только бы вернуть его обратно. Но пока что я могу только последовать за администратором, снять свою одежду, натянуть эти полупрозрачные одноразовые трусики и надеяться, что это поможет. Хотя бы немного. Когда нас заводят на парный массаж, я понимаю, что это единственное, что удалось найти в воскресный вечер за час до начала. Не самый лучший вариант, но другого и не было. По крайней мере, нас разделяют тонкой шторкой, давая иллюзию приватности. Но, стягивая халат, я все равно чувствую себя уязвимой. Не то чтобы Джордан мог просто взять и отдернуть эту чертову шторку, но сама мысль об этом – о том, что он рядом, в таком же состоянии, в этой же полупрозрачной ерунде – вызывает напряжение. Поэтому я слишком быстро забираюсь на массажный стол, зарываюсь лицом в мягкий вырез для головы и позволяю массажистке накрыть меня теплым полотенцем. Шторка с легким шелестом отдергивается, и я слышу, как Джордан устраивается на соседнем столе. Отлично. Он все еще здесь. Не сбежал. Не ушел в себя настолько, чтобы отказаться от этого. И это маленькая, почти незаметная победа. Тайский расслабляющий массаж начинается, и я ловлю себя на том, что впервые за весь день выдыхаю. Почти расслабляюсь. Почти. Несмотря на то, что мои плечи сдавлены тревогой, а в голове все еще эхом отдаются его злые, отчаянные удары в том матче, его сжатые кулаки, его глаза – такие темные, такие холодные. Я слышу, как он глубоко вздыхает рядом, и это немного смягчает мою тревогу. Чуть-чуть. Я хочу, чтобы он расслабился. Чтобы выдохнул. Чтобы вспомнил, что с ним все в порядке. Что это не его вина. Что удаление до конца игры – это просто проклятая ошибка, не более. Что он не виноват в проигрыше, в разочаровании, которое, наверное, разъедает его изнутри. Я хочу, чтобы он снова стал собой. Не тем, кого все видят – жестким, уверенным, готовым к бою. А тем, кто умеет смеяться по-настоящему, кто орет со мной попсовые песни, несмотря на то, что терпеть их не может. Тем, кто ворчит, когда я не даю хэппи-энд своей истории, потому что ему, кажется, действительно небезразлично, чем она закончится. Тем, кто важен. Чертовски важен для каждого в его команде, для его друзей. Для меня. Проблема только в том, что я не могу его спасти. Не из-за того, что между нами творится что-то странное. А потому что его вообще не нужно спасать. Он сильный. Чертовски стойкий. Столько стойкости, что ее хватило бы на всю лигу. Но сейчас, когда разочарование и боль давят на него, я просто хочу отвлечь его от этого. Не дать этому засесть внутри. Не позволить ему снова погрузиться в себя настолько глубоко, что я не смогу до него дотянуться. Я бы забрала всю его злость, всю его тяжесть себе, если бы могла. Если бы он позволил. Но он никогда этого не сделает. Потому что он привык справляться сам. И это оставляет мне только одно – быть рядом. Даже если я не могу сказать ему: «Будь рядом со мной», потому что он может сказать: «Нет». А я этого не выдержу. После полутора часов массажа Джордан выглядит немного... легче. Не полностью, не так, как мне бы хотелось, но венка на его шее больше не пульсирует так резко. Его плечи чуть менее напряжены. Это уже хорошо. И я надеюсь, что дальше станет еще лучше. Нас снова разводят по раздевалкам, чтобы мы могли вернуться в купальники, и я почти бегу туда, надеясь, что горячий пар сможет стереть с него остатки его боли. Когда мы встречаемся снова, нас ведут в парильню, и горячий, влажный воздух сразу накрывает нас, пропитывая кожу жаром. Меня это расслабляет. Его – пока нет. Но когда банщик берет веник и проходит им по его плечам, я замечаю, как он прикрывает глаза. Дыхание становится чуть глубже. Мышцы чуть менее напряженными. Это работает. А когда после этого нас наконец отпускают в частный бассейн с джакузи и выходом в горячий источник на балконе, я уже собираюсь направиться туда первой, когда чувствую, как его рука обхватывает мою. В первый раз за весь вечер он сам берет меня за руку. И я просто позволяю ему вести меня в нужном направлении. Как только мы оказываемся у бассейна, я скидываю с себя халат, не задумываясь, и перекидываю его на один из шезлонгов, одновременно скидывая банные тапочки. Теплый пар от воды окутывает кожу, создавая контраст с прохладным воздухом, но меня это совсем не смущает. Я оборачиваюсь на Джордана, ожидая, что он сделает то же самое, но он медлит. Стоит с немного ссутуленными плечами, грустно хмыкая, как будто собирается сказать что-то неприятное. — Черт, Планета, — он наконец начинает стягивать с себя халат, но делает это нарочито медленно, будто раздумывая над каждым движением. — Я ожидал увидеть обещанный пресс. Его голос звучит насмешливо, но не так колко, как мог бы, и это заставляет меня расслабиться. Если он уже начинает шутить, значит, ему становится легче. — Мечтать не вредно, Найт, — я автоматически улыбаюсь, чувствуя, как на мгновение исчезает та напряженность, что висела между нами весь вечер. И, наверное, это единственная правильная реакция, потому что я просто цитирую саму себя. Слова, которые я сказала ему в первые дни нашего знакомства, возвращаются сюда, напоминая о том, насколько мы изменились с тех пор. — Но я буду, — тише говорит он, оставляя халат рядом с моим, и вдруг мне становится немного не по себе. Это... это не то, что он сказал в первый раз. Тогда его ответ был полон какой-то злобы, обрывочный, наполненный тенью того, что тогда он так же переживал проигрыш в матче. Тогда он сказал, что о ночных кошмарах не мечтают. А сейчас... сейчас он говорит это так, словно впервые позволяет себе хотеть чего-то большего. Как будто в первый раз за долгое время у него появилась какая-то надежда. Я ощущаю это всей кожей — в этом изменившемся взгляде, в его голосе, который звучит иначе. И от этого сердце начинает биться быстрее. Чуть нервничать. Как будто я услышала что-то, чего не должна была слышать. Поэтому все, что мне остается — это глубоко выдохнуть и, наконец, спуститься в чертово джакузи. Вода теплая, приятная. Она моментально расслабляет, растапливая напряжение в мышцах, но все равно не способна остудить тот факт, что рядом со мной сейчас Джордан Найт. Чертовски горячий Джордан Найт. В чертовых плавательных шортах, без футболки, с идеально прорисованным прессом и накаченными руками, которые так опасно близко, что от одного взгляда на него становится жарче, чем от самой воды. Я осторожно ступаю в джакузи, опускаюсь на сиденье, чувствуя, как пена обволакивает кожу, и изо всех сил стараюсь не пялиться на него, когда он садится рядом. С ним комфортно молчать, но я боюсь, что если это затянется, его мысли снова начнут разрушать его изнутри. Они только начали отступать. Я вижу это по тому, как он чуть расслабляет плечи, как дыхание становится ровнее. — Как тебе массаж? — говорю я, заполняя тишину первым, что приходит в голову. Ерунда, конечно. Но мне нужно, чтобы он говорил. Чтобы его голос звучал не в его голове, а здесь, рядом со мной. — В смысле, ты вообще хоть что-нибудь почувствовал? — продолжаю, потому что сама же нервничаю. — Та женщина была такой миниатюрной, что я думала, ей придется по тебе походить, чтобы хоть какой-то эффект был. Джордан усмехается, и даже какое-то подобие улыбки появляется на его губах. — Да, — кивает он, потягиваясь и медленно прокручивая спиной из стороны в сторону, как будто проверяя что-то. — Мне кажется, она расщемила мне поясницу. Я тут же хмурюсь, напрягаясь: — Что-то было не так? Он чуть качает головой, но говорит спокойно: — Нет, Планета. Просто неприятно тянуло. Симона не допустила бы меня к игре, если бы это было серьезно. — И ты бы послушался ее? — с усмешкой спрашиваю я. Симона скорее заперла бы его в багажнике собственной машины, чем позволила бы ему играть с травмой, но я уверена, что он все равно пытался бы найти лазейку. — Пришлось бы, — он едва разводит руками в воде, словно смиряется с этим. — Я бы предпочел обезболивающий укол, болезненный массаж и все что угодно, чем получил бы значительную травму и ушел на больничный на несколько игр. — Хочешь поговорить об этом? — неуверенно спрашиваю я, хотя заранее знаю ответ. — Здесь нечего обсуждать, — он горько пожимает плечами, всматриваясь в бурлящую воду перед собой, и от этих слов у меня сжимается сердце. Я не хочу, чтобы он думал так. Не хочу, чтобы винил себя, чтобы считал, что он облажался. — Хочешь, я скажу тебе правду, Джордан? — тяжело вздыхаю я. Он молчит секунду, а потом, хрипло отвечает: — Только ее я и хочу, Планета. — По правде говоря, я чертовски сильно боюсь рыб, — хмыкаю я, чуть пожав плечами. — И на это, конечно же, есть причина. Из-за нее спустя двадцать пять лет я все еще ругаюсь со своим отцом. Джордан тут же оборачивается на меня, не скрывая напряжение от упоминания моего отца. Я чувствую его взгляд, но не смотрю в ответ. Вместо этого киваю в сторону прохода в термальный источник на балконе прямиком из бассейна. Не давая себе времени на раздумья, я скорее подпрыгиваю, чем плыву, пересекаю из джакузи в бассейн и выныриваю уже под открытым небом. Вода горячая, обволакивает тело, но холодный воздух тут же пронзает кожу, заставляя меня шумно выдохнуть. Джордан не сразу плывет за мной, но я слышу всплеск воды, когда он все же решается. Через пару секунд он оказывается рядом. Я наблюдаю, как он тяжело выдыхает, всматриваясь в вечернюю Каролину. Внизу растягиваются огни города, сияющие золотом в ночной тьме. Где-то вдалеке мерцает иллюминация на деревьях, создавая почти рождественскую картинку. Дороги полны машин, но отсюда, с тридцатого этажа, шум кажется приглушенным. Я задерживаю взгляд на этом пейзаже, как будто там спрятаны все мои ответы. — Я помню, как мы только переехали в Майами, — начинаю я, не глядя на него. — Отец купил дом по соседству с Харпер, и ее мама возила нас каждые выходные на пляж, чтобы мы могли купаться и играть вместе. Я все еще смотрю в город, позволяя словам вырываться наружу. Позволяя себе перейти от волнения к беспокойству. А потом — к тому, что действительно важно. Потому что мне нужно, чтобы он услышал это. Мне нужно, чтобы он перестал думать, что он облажался. Пар поднимается над водой, смешиваясь с холодным декабрьским воздухом. Кожа покалывает от разницы температур, но мне комфортно. Даже слишком. Как будто в этом источнике можно остаться навсегда — спрятаться от мыслей, обязательств, решений. Джордан стоит рядом, его плечи напряжены, взгляд устремлён куда-то вдаль, в темноту. Он молчит, но это молчание громче любых слов. Я смотрю на воду, на то, как кончики моих пальцев едва заметно двигаются под её поверхностью. — Однажды Харпер заболела и отцу пришлось самому везти меня на пляж, — начинаю я, следя за тем, как Джордан едва заметно поворачивает голову в мою сторону. — Мы строили песочные замки, искали ракушки, а потом он предложил искупаться. Я делаю паузу, вспоминая. — Всё было прекрасно, пока он вдруг не сказал «ау». Мои пальцы бессознательно сжимаются, будто повторяя детское напряжение. — Мне было три, но я уже тогда понимала, что если взрослый говорит «ау», значит, случилось что-то нехорошее. Я спросила об этом, но он отмахнулся, сказав, что его просто укусила рыба. Я мельком смотрю на Джордана. Он слушает, не перебивая. — После этого мне не нужно было видеть, что именно произошло. Мой мозг сам дорисовал картину: что-то опасное, скрытое под водой, что может причинить боль. Я поджимаю губы, вглядываясь в горячий пар, поднимающийся к ночному небу. — Позже он объяснил, что это был малек, который всего лишь дёрнул его за волосок на ноге. Что это не больно, просто неожиданно. Что он даже не уверен, был ли это укус или просто случайное прикосновение. Но знаешь, что запомнила я? Джордан не отвечает, но его внимательность говорит громче слов. — Я запомнила «ау». Запомнила страх. Запомнила мысль, что в воде что-то есть, и это что-то может сделать больно. Я делаю короткий смешок, хотя в голосе нет веселья. — Конечно, у отца своя версия. Он говорит, что на пляже была женщина, которая кричала, что её укусила рыба, и я просто неправильно запомнила ситуацию. Я касаюсь ладонью воды, провожу по поверхности. — Но какая разница, что правда? Важно то, что страх остался со мной. Что я позволяю ему управлять мной до сих пор, хотя знаю, что он иррационален. Джордан двигается, и я чувствую, как он поворачивает голову ко мне. — Иногда мы убеждены в чем-то просто потому, что так сложились обстоятельства. Потому что однажды случилось «ау», и теперь мы не можем думать иначе. Я перевожу взгляд на него, и в моём голосе становится больше мягкости. — Но никто не держит нас в этих убеждениях, кроме нас самих. Никто не винит нас за то, что произошло. Никто не смотрит на нас и не думает, что мы должны были сделать иначе. Он не двигается, но я вижу, как напряжение чуть дрогнуло в его плечах. — Ты не представляешь, сколько людей хотят видеть тебя рядом с собой. Сколько людей ценят тебя таким, какой ты есть. Джордан смотрит на меня так, будто пытается разобрать каждое слово, понять, насколько глубоко они идут. Я делаю вдох, опуская руки в воду. — Надеюсь, ты понимаешь, что это метафора, — добавляю я с тихим смешком. — Я говорю не только о рыбах. Несколько секунд тишины. Только звук воды, пар, холодный воздух. — Ты не можешь позволить своим мыслям завладеть тобой. Лишить себя чего-то прекрасного. Как минимум людей, которым не всё равно на тебя. — Я смотрю на него, и внутри всё клокочет. Его лицо остаётся непроницаемым, но я вижу, как напряжённо он дышит, как двигается жёсткая линия его челюсти. Он может делать вид, что мои слова не имеют значения, но я знаю, что они задевают. — Не тебе об этом говорить, Планета. — В его голосе нет раздражения, только усталость, какая-то горькая обречённость. — Ты сама никого не подпускаешь. Никому не доверяешь. Как он может говорить это мне? Как будто последние два месяца ничего не значат. Как будто я не срываю с себя слой за слоем, даже когда это даётся мне с трудом. Как будто я не остаюсь рядом с ним, даже когда проще было бы спрятаться, исчезнуть, отступить. — Я сейчас это делаю, Джордан, — рычу я сквозь стиснутые зубы, ощущая, как внутри всё закипает. — Я говорю тебе чертову правду. Рассказываю то, что никогда никому не говорила. Потому что не хочу, чтобы страх и сомнения управляли мной. Он смотрит прямо на меня. Его глаза тёмные, напряжённые, в них слишком много эмоций, но он не даёт им вырваться наружу. — Ты не делаешь этого. Я резко вдыхаю, словно он только что ударил меня словами. Боль вспыхивает мгновенно. Грудь сжимается от злости, от обиды, от разочарования. Как он может не видеть этого? Как может стоять напротив меня и не понимать, что я буквально разрываю себя на части, чтобы быть честной с ним? — Хорошо. — Я откидываюсь назад, скрещивая руки на груди, пытаясь удержаться на грани. Челюсть сжата до хруста, сердце грохочет в груди, а тепло воды больше не успокаивает, а раздражает. — Пять вопросов тебе и пять мне. Спроси что хочешь, Джордан, и я отвечу тебе правду. Он медлит. В глазах сомнение, изучающий взгляд, будто он проверяет, не сломаюсь ли я первой. Но чёрт, я злюсь, и я не позволю себе отступить. Я киваю. — Ты когда-нибудь чувствовала, что всё, что ты делаешь, недостаточно? Пальцы с силой сжимаются в кулаки под водой. Горло сдавливает, но я не отвожу взгляда. — Правда. — Ты когда-нибудь боялась, что люди останутся рядом с тобой не потому, что хотят, а потому, что чувствуют, что должны? Я резко вдыхаю, словно в грудь врезается ледяной воздух. Грудь стягивает болезненной хваткой. — Правда. — Ты чувствовала себя недостаточно хорошей, чтобы кто-то выбрал тебя? Я зажмуриваюсь на секунду, пытаясь подавить этот комок в горле. — Правда. — Ты хотела бы, чтобы кто-то доказал тебе обратное? Я сглатываю. Вода кажется горячее, чем должна быть, дыхание тяжелеет, а внутри всё пульсирует от напряжения. — Правда. Его голос становится тише, мягче, но от этого только хуже. — Ты позволишь себе в это поверить? Я моргаю, взгляд опускается вниз, но потом я поднимаю его обратно, врезаясь в его глаза. Глубокий вдох, холодный воздух разрезает лёгкие. — Ложь. И в этот момент кажется, что мир вокруг замирает. Приходит моя очередь задавать вопросы, и я злюсь. Не могу взять себя в руки, не могу говорить с холодной головой. Потому что злость уже кипит во мне, сжимает грудную клетку, толкает вперед. Я злюсь на Джордана, потому что он не видит очевидного. Злюсь на себя, потому что слишком боюсь того, что случится, если я скажу все это вслух. Но разве не поздно? Уже чертовски больно. Настолько, что боль становится почти физической — давит на виски, скручивает мышцы, колет под ребрами. Горло горит, голос срывается, когда я разжимаю зубы и бросаю в него все, что копилось три месяца. Как будто я ничего не боюсь. Как будто он не уйдет. Как будто мне не придется собирать себя по кускам после этой ночи. — Ты считаешь, что я все еще вру тебе? Я говорю резко, отрывисто, даже не давая ему шанса отвернуться или уклониться. Джордан молчит. Я вижу, как его челюсть напрягается, как дергается мышца на шее. Он медлит, словно взвешивает что-то в голове, прежде чем наконец выдыхает: — Ложь. Я подаюсь вперед. — Ты не хочешь быть здесь со мной? — Ложь. Мое дыхание сбивается, руки дрожат. — Ты не веришь, что я могу заботиться о тебе? — Ложь. Я делаю еще один шаг, разрывая пространство между нами. — Ты не хочешь, чтобы я была рядом? — Ложь. Ярость захлестывает меня, гремит в ушах, пульсирует в висках. Напряжение висит в воздухе — густое, липкое, будто буря, которая вот-вот прорвется. Я не даю ему ни секунды на передышку, не сдерживаю себя. — Ты больше не целуешь меня. И тогда он, черт возьми, замирает. Его лицо остается бесстрастным, но я вижу, как темнеют глаза, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулак. Секунду он просто смотрит на меня, а затем выдыхает одно слово, и мое сердце резко дергается в груди: — Правда. Я моргаю, не в силах поверить. — Почему? — Это уже шестой вопрос, Планета, — он хмурится, но голос его хриплый, слишком напряженный. Я не отступаю. — Почему, Джордан? — Ты не хочешь этого знать. — Тогда я бы не спрашивала. Я хватаю его за запястье, крепко, требовательно, заставляя смотреть на меня. И это срабатывает — его глаза вспыхивают, дыхание срывается, плечи напрягаются. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — он злится, его голос становится громче. — Что я дал себе чертово обещание, что не поцелую тебя, пока ты этого не захочешь? Меня ударяет, будто меня сбил грузовик. — Что? Я отшатываюсь, хватая ртом воздух, но он не дает мне шанса переварить это. — А то, Планета, — его голос становится ниже, напряжение сжимает нас обоих. — Все это сводит меня с ума. Я ни черта не понимаю, что из всего этого ложь, а что правда. Я не могу слепо идти куда-то, ожидая, что ты пойдешь туда со мной. Я не могу так сильно рисковать. Он оказывается передо мной, чертовски близко, и я инстинктивно отступаю назад, прижимаясь спиной к борту термального источника. Улицы позади нас размыты, звуки ночного города исчезают. Я слышу только его. Чувствую только его. — Поэтому я больше не поцелую тебя, пока ты этого не попросишь. Потому что это будет либо по-настоящему, либо никак. Я открываю рот, но ничего не выходит. Меня трясет. — Но я не могу попросить об этом, — мой голос едва слышен, будто это не я говорю. Он смотрит прямо на меня, и в его взгляде что-то меняется. Что-то невыносимо болезненное. — Значит, ты не хочешь меня, Планета. И он... отступает назад. Медленно, но решительно делает шаг назад, оставляя между нами пустоту, которая вдруг кажется непреодолимой. Я не могу дышать. Его лицо жесткое, но в глазах боль. Другая. Не та, что бывает от проигранного матча, не та, что я видела раньше. От этого что-то щелкает внутри меня. — Джордан. Он делает еще один шаг назад, и я понимаю, что сейчас он действительно уйдет. Но я хочу его. Я хочу, чтобы он был рядом. Я хочу довериться ему, даже если это разобьет мне сердце. Я делаю глубокий вдох, нащупывая единственное, что может его остановить. — Назови мое имя. Он напрягается. — Что? — Назови мое реальное имя, и я вежливо попрошу тебя. Он медлит, его грудь тяжело поднимается и опускается. Я вижу, как он сжимает челюсть, как по лицу пробегает тень эмоций, прежде чем он, наконец, выдыхает: — Я знаю твое реальное имя, Планета. И его голос уже другой. Тихий. Хриплый. И он... идет ко мне. Медленно, но уверенно. В его глазах чертова надежда, от которой все внутри меня переворачивается. — Но ты все равно для меня она, — его голос почти ласковый. — Далекая, опасная и смертоносная. Но если это то, чего ты хочешь, если это даст нам то, чего мы оба хотим... я буду звать тебя Нова. Я замираю. Воздух становится плотнее, пространство между нами сжимается. А затем медленно, так чертовски медленно, его пальцы скользят по моей щеке, затем он заправляет мокрую прядь мне за ухо, как будто смакует этот момент. Мое сердце сбивается с ритма. — Ты все еще можешь звать меня Планетой, Джордан, — мой голос хриплый, дрожащий. Я выдерживаю паузу. — Но сейчас я вежливо прошу тебя... Я чувствую, как его пальцы напрягаются, как взгляд цепляется за мой. — Поцеловать меня.