Первый период

Восемнадцатое декабря И меня не нужно просить дважды. Потому что одного раза достаточно. Потому что она просто попросила. Потому что я хочу её. Потому что я хотел её с первой секунды, с первого взгляда, с первого раза, когда она бросила мне вызов. Потому что меня разрывает изнутри это желание — не просто ощутить её, не просто поцеловать, а утонуть в ней, почувствовать, что она рядом, что она настоящая, что она здесь. Я целую её. Целую Планету. Целую чертову Нову ДеМарс. И мне этого мало. Мне всегда будет мало. Её губы тёплые, поддающиеся, но не сдающиеся, как будто в них всё ещё есть сомнение, всё ещё есть страх, что если она сделает шаг в мою сторону, я снова отступлю. Но в этот раз я не отступлю. Я скольжу рукой по её затылку, мои пальцы находят прядь волос, и я тяну её назад — не резко, но твёрдо, требовательно, чтобы она подняла голову, чтобы открылась мне полностью. Она делает это — приоткрывает губы, словно забыв, что может сопротивляться, а я тут же впиваюсь в них, не оставляя ей ни единого шанса передумать. Поцелуй выходит слишком голодным, слишком отчаянным, слишком наполненным всем тем, что я держал в себе слишком долго. Я чувствую, как дрожит её дыхание, как её руки медленно скользят вверх по моей груди, как будто проверяя, не исчезну ли я снова. Но я не исчезну. Я прижимаю её к бортику бассейна, не позволяя даже миллиметру воды оставаться между нами, и когда она сжимает мои плечи, когда тянет меня к себе, притягивая ещё ближе, у меня вырывается низкий стон. Черта с два. Мне это так чертовски нужно. Я не просто хочу её — я нуждаюсь в ней, в этом моменте, в этом прикосновении, как в единственном спасении от самого себя. Особенно после сегодняшнего краха. После того, как всё, что я строил, рухнуло, а я остался среди обломков, не зная, как собрать себя обратно. Мы проиграли. Из-за меня. Я получил удаление. Меня отстранили на игру. Меня выбросили, как будто я не был важен, как будто я был никем. Как будто никто даже не заметит, что меня нет. Я всегда ненавидел проигрывать, но это было хуже всего. Потому что в этот раз поражение не просто отняло у меня матч, оно отняло у меня веру в себя. Я знал, что команда рассчитывала на меня, что я должен был быть лучше, должен был быть быстрее, умнее, сильнее. Но я подвёл их. Я не лидер. Я не капитан. Я не чертов профессиональный хоккеист. Я самозванец, который слишком долго верил, что имеет право находиться здесь. Который действительно думал, что его принимают. Что его уважают. Но меня уважает только она. Потому что Планета действительно верила в то, что говорила обо мне. Я понял это трижды за этот чёртов вечер. Первый раз — когда она вошла в раздевалку, когда я стоял под ледяной водой, пока она шагнула так близко, что промочила свои чёртовы каблуки. Она не ушла. Она не отвела взгляда. Она только смотрела на меня, и уже тогда я должен был это понять. Второй раз — когда была разъярена. Когда кричала, что будет бороться за меня так же, как я борюсь за неё. Даже если она думала, что я лгу. Даже если она не верила мне. И в третий раз — когда уничтожала Мэтью не только взглядом, который обычно предназначался мне, но и словами. «Знаешь, в чём вы с Джорданом похожи? Вы оба не видите очевидного. Только вот разница в том, что он не замечает, насколько его здесь любят и ценят, а ты... ты просто не видишь, насколько тебя здесь ненавидят. Мне тебя даже жаль, Мэтью, правда. Потому что я сделаю всё возможное, чтобы Джордан увидел это. Чтобы он понял, насколько важен здесь, на льду и за его пределами. А ты... ты будешь вечно одинок.» Эти слова до сих пор звенят в моей голове, разрывая её на части, заставляя сердце биться так быстро, что я почти теряю дыхание. Как будто это действительно её цель. Как будто не для очередного спектакля. Как будто она знает меня лучше, чем я сам. Но добило меня ни черта не это — не поражение, не удаление, не перспектива обмена в другой клуб — добило меня то, что она сделала потом. Потому что никто никогда не делал этого для меня. Никто не заботился обо мне так. Я был нужен, пока приносил результат. Пока тащил команду за собой. А когда что-то шло не так, я оказывался один. Один на льду. Один в раздевалке. Один внутри собственной головы. Это всегда было закономерно — проигрываешь, значит, ты не оправдал надежд. Значит, ты не достоин этого места. Значит, тебе не место в этой команде. Но она... Она сделала то, чего я не ожидал. Планета нашла способ выдернуть меня из этой темной, липкой ямы. Нашла способ отвлечь меня, даже если я и не сразу это понял. Чёртово спа. Массаж. Парильня. Термальный источник на тридцатом этаже отеля почти под самое Рождество. Всё это было для меня. Она хотела, чтобы мне стало легче. Чтобы я перестал винить себя. Как будто это вообще возможно, когда команда проиграла из-за меня. Когда меня отстранили до конца матча. Когда я знаю, что Тренер Зальцман уже готовит документы о переводе. Это не догадки. Это факт. Я уже видел, как он поступает так с другими. И я знаю, что стану следующим. Потому что кто, чёрт возьми, оставит в команде игрока, который не может держать себя в руках? Который зарабатывает удаление в течении всего матча и оставляет команду в меньшинстве? Который не может контролировать злость? Я не капитан. Не лидер. Не чертов профессиональный хоккеист. Я самозванец. Ошибка. Разочарование. И если я и пытался убедить себя в обратном, то сегодняшний матч доказал мне всё. Я уже провалился. И тогда она попросила меня поцеловать её. Просто попросила. Без вызова, без подначки, без фальши. Как будто... как будто ей это правда нужно. Я отстраняюсь от неё только когда уже не могу дышать. Потому что боюсь. Боюсь, что если дам себе время подумать, то всё это разрушится. Что она вдруг передумает. Что поймёт — я не тот, кто ей нужен. Что я лжец. Притворщик. Человек, которого она в реальности никогда бы не выбрала. Но она не отталкивает меня. Её руки всё ещё на моих плечах и шее. Её пальцы медленно, почти осторожно скользят по моему затылку. Я вжимаю её в бортик бассейна, прижимаюсь ближе, чтобы чувствовать её всю. Мне нужно это. Мне нужно знать, что она не отпустит. — Ты можешь кое-что пообещать мне, Планета? Мой голос хриплый, надломленный. Я чувствую её дыхание на своих губах и не знаю, куда хочу смотреть больше — в её глаза или на её губы. Она не отвечает. Только медленно кивает. А её длинные пальцы с коготками едва ощутимо царапают мне кожу. — Скажи это. — Хорошо. Ни секунды паузы. Как будто она правда не сомневается, хотя заметно хмурится, пытаясь разгадать меня. — Пообещай мне, Планета, — я почти шепчу, мои ладони скользят к её щекам, — пообещай, что, что бы ни произошло, ты будешь моей правдой. Даже самой жестокой. Больной. Но правдой. Она смотрит на меня долго. Как будто видит меня насквозь. Как будто читает всё, что внутри меня. Всю мою боль. Всю мою тревогу. Всю мою ненависть к себе. — Я обещаю тебе, Джордан, — наконец соглашается она, тяжело вздохнув. Я снова целую её. На этот раз ещё жёстче, ещё требовательнее, почти грубо, потому что сдерживать себя больше нет смысла. Мне нужно её тело, её губы, её дыхание, чтобы окончательно убедиться, что этот момент реален. Чтобы хотя бы сейчас я мог удержать что-то, что не разваливается в моих руках. Я прижимаю её ближе, пока между нами не остаётся ни капли пространства, пока я не чувствую, как её сердце колотится в унисон с моим. Её губы мягкие и податливые, но с каждым моим движением становятся всё более голодными, всё более жадными, и я знаю, что она чувствует то же самое. Она не просто позволяет мне взять её — она тянется ко мне сама, прижимается бедрами, ловит мой язык своим, словно хочет забрать всё, что я могу ей дать. Этот поцелуй — не просто страсть, а потребность, необходимость, голод, который невозможно утолить. Я чувствую, как её ногти впиваются в мою спину, и от этого желание только разрастается внутри, пульсируя в каждом нерве. Когда её ноги обвивают меня, прижимая ещё сильнее, мой самоконтроль окончательно рушится. Тёплая вода ласкает нашу кожу, но я почти не замечаю этого, потому что единственное, что действительно важно — это она. Её тело, прижатое ко мне, её рваное дыхание, горячее и сбивчивое, её движения, плавные, обжигающие, слишком опасные, чтобы я мог их игнорировать. Она скользит по мне бёдрами, и даже сквозь ткань купальников я чувствую её — горячую, влажную, доводящую меня до безумия. Мои пальцы сжимаются на её бёдре, грубо, с такой силой, что я точно оставлю следы, которые она увидит утром. Я хочу, чтобы она их увидела, хочу, чтобы она вспомнила, как я держал её, как она хотела меня, как отчаянно мы тянулись друг к другу. Я хочу, чтобы она знала, что для меня это было реальным, чтобы она чувствовала это в каждом своём движении, когда завтра встанет с постели. Пусть этот вечер останется отпечатком на её коже так же, как он останется во мне. Её грудь прижимается к моей, мокрая ткань купальника почти не скрывает твёрдые соски, которые трутся о мою кожу с каждым её движением. Я чувствую это слишком отчётливо, слишком остро, и это выбивает из меня глухой, сдавленный стон, который она тут же ловит своими губами. Чёрт. Она делает это нарочно. Она знает, как это сводит меня с ума, и именно поэтому продолжает. Она извивается, трётся бёдрами, и я чувствую, как её горячее, влажное тепло касается моего члена, даже сквозь проклятый купальник. Я знаю, что если бы не этот тонкий барьер, я бы уже утонул в ощущении её кожи. Моя рука скользит по её талии, спускается ниже, к её ягодицам, грубо сжимает, заставляя её сильнее прижаться ко мне. Я хочу слышать её стоны, хочу чувствовать, как её тело поддаётся моим движениям, хочу, чтобы она знала, как сильно я её хочу. — Ты играешь с огнём, — мой голос хриплый, низкий, срывающийся на пределе терпения, когда я отрываюсь от её губ, переводя дыхание. Она смотрит на меня сверху вниз, её глаза тёмные, наполненные желанием, губы опухли от моих поцелуев, а в уголке рта блестит капля воды. Этот вид заставляет мою кровь закипать, делает меня ещё жёстче, ещё жаднее, ещё голоднее. Я хочу забрать её прямо здесь, сейчас, на глазах у чертовой ночной Каролины, и мне плевать, что это безрассудно. — Может быть, мне нравится, когда ты горишь, — её голос звучит едва слышно, но он пробирает меня до костей. Я срываюсь. Мои губы снова накрывают её, но теперь я не сдерживаюсь, позволяя своему языку быть настойчивее, требовательнее, жёстче. Я целую её глубже, сильнее, пока не чувствую, как её дыхание сбивается, пока её тело не начинает дрожать в моих руках. Я хочу, чтобы она чувствовала это так же остро, как и я. Чтобы она знала, насколько сильно мне нужно её тело, её желание, её полная потеря контроля подо мной. Я сжимаю её талию, затем спускаю ладонь ниже, нахожу край её купальника, пальцами провожу по влажной ткани у её рёбер, ощущая, как её дыхание перехватывает. Её руки скользят по моей спине, изучая каждую линию, каждый изгиб моих мышц, а потом лениво спускаются ниже, к самому прессу. Она не торопится, но её пальцы — чертовски опасны. — Тебе нравится играть с опасностью? — я кусаю её губу, втягиваю её между зубами, пока она не вздрагивает и не задыхается в мои губы. — Только если это ты, — её голос дрожит, но она всё ещё улыбается. Я хочу эту улыбку. Я хочу её прямо сейчас. Я хочу разорвать этот купальник к чёрту, хочу, чтобы между нами больше не было ничего, хочу, чтобы её кожа касалась моей без преград. Но я знаю, что если позволю себе зайти дальше, то не смогу остановиться. Я жадно вжимаюсь в её губы в последний раз, впитывая её вкус, запоминая ощущение её тела, пока заставляю себя остановиться. Потому что если я возьму её сейчас... я не смогу остановиться. А я не могу позволить себе её потерять. — Что-то не так? Я чувствую, как она напрягается в моих руках, едва я ослабляю хватку, словно ждёт, что сейчас я отступлю, оставлю её одну. Её глаза становятся чуть шире, дыхание застывает в груди, а на лице вспыхивает выражение, от которого у меня внутри всё сжимается. Это не просто испуг — это ожидание неизбежного. Как будто в её мире каждый раз, когда она доверяла, всё заканчивалось одинаково: её отпускали, оставляя с пустотой внутри. Но я никогда этого не сделаю. Только не с ней. Даже если меня разрывает от желания прямо сейчас, даже если мой разум затуманен её вкусом, даже если всё во мне кричит продолжить — я не хочу быть для неё ещё одним человеком, кто берёт, а потом отступает. Мне нужно, чтобы она знала: она не ошибка, не минутный порыв, не случайность. Я здесь, с ней, и мне плевать, что было раньше и кто заставил её думать иначе. — Нет, Планета, — я уверяю её, сжимая пальцы на её талии, чтобы она почувствовала: я рядом, и я остаюсь. Её взгляд всё ещё напряжённый, но плечи медленно расслабляются, дыхание становится ровнее. Мне самому приходится выровнять своё, потому что сердце колотится так, что я чувствую, как грудь вздымается в такт её дыханию. Она до сих пор касается меня, её тело такое тёплое, такое близкое, и мне нужно усилие, чтобы не наклониться и не прижаться к ней снова. Но я должен быть честным. Сказать вслух то, что не даст её тревоге разрушить нас до того, как мы успеем понять, что это вообще значит. — Просто мы не будем спешить, хорошо? — хриплю я, глядя ей в глаза. Она не отвечает сразу, и я знаю, что прямо сейчас её разум работает быстрее, чем я могу себе представить. Перебирает сценарии, ищет подвох, готовится к худшему. Но я не дам ей шанса убедить себя, что всё это — ошибка. — Я хочу, чтобы всё было... правильно, — мотаю головой я, глядя прямо на неё, чтобы она видела: я не просто говорю, я имею в виду каждое слово. — Реально. Потому что если мы сделаем это сейчас, если я позволю себе взять её, когда она всё ещё горит от эмоций, она пожалеет. Её разум найдёт сотню причин, почему это было глупостью, почему она не должна была доверять мне, почему нужно было остановиться. Но я не хочу, чтобы она жалела. Я хочу, чтобы она захотела меня снова. Чтобы в следующий раз, когда её рука потянется ко мне, она сделала это не из страха, не из порыва, не потому что не знает, что ещё чувствовать, а потому что действительно хочет. Потому что доверяет мне. И это расслабляет её. Не сразу, но постепенно, будто эти слова пробираются в самую глубину её тревожного разума и вытесняют всё то, что заставляло её сомневаться. Я чувствую, как её осанка перестаёт быть щитом, как плечи слегка округляются, а пальцы, которыми она вцепилась в мою кожу, больше не цепляются за меня, будто за спасательный круг. Её взгляд скользит вниз, она смущённо отводит глаза, словно только сейчас осознаёт, что сделала. Что позволила себе то, о чём, возможно, пожалеет. — Хэй, Планета, — хриплю я, нахмурившись и полностью отстраняясь, хотя внутри всё против этого. — Ты жалеешь об этом? Она резко мотает головой, возвращая мне свой взгляд. — Ложь, — бросает она, не позволяя себе дать мне даже долю сомнения. — Что-то не так? Она отмахивается, качает головой, закусывает внутреннюю сторону щеки, как будто пытается сдержать слова, которые рвутся наружу. И я вижу этот момент — тот самый, когда она хочет сказать что-то привычное, что-то лёгкое, что прикроет настоящие мысли. Но передумывает. Отлично. По крайней мере, она не врёт. Не прячется за "всё хорошо", потому что обещала мне говорить одну правду. — Ты будешь смеяться, — грустно хмыкает она, отходя назад и погружаясь глубже в воду, туда, где минуту назад я вжимал её в бортик своим телом. — Обещаю, что нет, — и это чистая правда. Но она уже не смотрит на меня. Её взгляд устремлён вперёд, куда-то в пустоту, пока я встаю рядом, повторяя её позу, отрывая ноги от пола и держась за бортик. — Думаешь, я неплохо целуюсь? Её вопрос застаёт меня врасплох. Я даже прикусываю язык, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Она серьёзно? Она не чувствовала, как я жёстко прижимал её к себе, как терял контроль, как меня трясло от её губ? Она не заметила, что я был в полной агонии, пока пытался остановиться? — Почему ты спрашиваешь, Планета? — я удерживаю голос ровным, но позволяю себе удивлённо приподнять брови. — Сначала ответишь ты, — её тон не терпит возражений. Я хмыкаю, облизывая губы, где до сих пор чувствую ее вкус. — Ты слишком хорошо целуешься, — признаю я, чуть усмехнувшись. — Должно быть, я недостаточно внимательно читал твои книги, потому что мне явно требуются новые фишки. Она смеётся. Закидывает голову назад, прикрывает глаза, а её плечи наконец полностью расслабляются. И я не могу не улыбнуться в ответ. Потому что только эта девушка может сначала сводить меня с ума, бросая мне вызов своими губами, а через пять минут смущённо спрашивать, как она целуется. — Так почему ты спрашиваешь? Она пожимает плечами, но я вижу, что она сейчас на грани откровенности. — Я давно не целовалась, — признаётся она, но в её голосе уже нет прежней неуверенности. Я чуть напрягаюсь. — Насколько давно? Она словно считает в уме, а потом спокойно говорит: — Почти... три года. Я резко выдыхаю. — Ты шутишь. Потому что это же она. Чёртова Планета. Яркая, горячая, живая. Она всегда притягивает к себе людей, заставляет их чувствовать себя особенными. Она замечает в них то, чего не видят другие, слушает их, запоминает детали, делает комплименты, поддерживает, наполняет их жизнями смыслом. Каждый, кто оказывается рядом с ней, хочет либо быть с ней, либо быть ею. И она хочет сказать мне, что за три года никто даже не попытался стать для неё чем-то большим? Что никто не был достаточно хорош, чтобы приблизиться? Или она просто не подпускала? — Нет, — пожимает она плечами, но что-то в этом жесте кажется мне неуверенным. Она делает вид, будто не придает этому значения, но я замечаю, как она чуть прикусывает губу, как взгляд ее бегает, а потом наконец останавливается на мне. — Поэтому и спрашиваю. Мне казалось, что... моя техника могла пострадать за это время без практики. Она хмыкает, но я чувствую, что это лишь защитная реакция. А я едва держусь, чтобы не доказать ей обратное прямо сейчас. Чтобы не наклониться, не поймать ее лицо в ладони и не заставить ее убедиться в том, что она была безупречна. Чтобы не почувствовать снова, как ее губы поддаются мне, как она мягко раскрывается навстречу моим поцелуям, как горячо отвечает, уверенно ведя своим языком по моему. Но я остаюсь неподвижным, лишь сжимая челюсть. — Я уверяю тебя, Планета, — я заставляю себя звучать непринужденно, как будто мои мысли не хаотично разбросаны внутри меня. — Тебе не о чем переживать. — Правда или ложь? — Она хитро щурится, переводя этот разговор в шутку, и я понимаю, что напряжение ушло. Видимо, этот разговор ее успокоил. — Правда. И я не вру. Она была чертовски хороша в этом. Хороша в том, как ее губы двигались в унисон с моими, как в самый нужный момент она наклоняла голову под правильным углом, словно чувствовала, как нужно. Как ее язык медленно, но настойчиво скользил вдоль моего, пробуя, проверяя, доводя до какого-то ебаного исступления. Я знаю, что это воспоминание будет преследовать меня весь оставшийся вечер, пока мы будем говорить, шутить, сидеть в воде, пока, наконец, не вернемся в реальность. В чертову реальность, где прямо с порога мы сталкиваемся с Винсом в нашем номере. Он буквально подпрыгивает с дивана, как только замечает нас, и уже через три шага оказывается перед нами. — Где вы, черт возьми, были? — Винс хмурится, оглядывая нас с ног до головы. — Вас все потеряли. — У нас были дела, — голос Планеты твердый, но спокойный. Как будто она заранее знала, что ему скажет. — Мы оставили телефоны в номере. — Я заметил. Вас не было почти пять часов. — Винс скрещивает руки на груди и кивает в сторону Планеты. — Перезвони Харпер, иначе она не остановится обзванивать морги. — Потом переводит взгляд на меня. — А тебе нужно зайти к тренеру. 715 номер. Он достает из заднего кармана джинсов телефон, отвечая на звонок Тео, и возвращается в гостиную. Но его напряжение... оно задевает меня. Оно медленно, но уверенно возвращает мне разочарование в себе. Напоминание о том, что я подвел его. Подвел своего лучшего друга с трех лет. Человека, с которым я рос, с которым провел всю свою жизнь. И не просто друга. Вратаря. Моего вратаря. Ему сейчас, наверное, еще хуже, чем мне, и это черт возьми моя вина. Я подвел его. Я подвел команду. И хуже всего то, что я не могу ничего с этим сделать. — Хэй, — Планета берет меня за руку, ее голос звучит тихо, но настойчиво. — Он не злится на тебя. Он не считает тебя виноватым. Правда. Я медленно киваю, цепляясь за это "правда", как будто оно мой фильтр для окружающего мира. Как будто оно определяет, что реально, а что нет. Даже если Винс действительно не злится и не винит меня — моих чувств хватит за нас двоих. — Мне надо переодеться, — говорю я, скорее напоминая это себе, чем ей. Она делает шаг назад, но я не хочу, чтобы она уходила. — Но я вернусь к тебе, Планета. Я вижу, как что-то в ней расслабляется. Как она перестает ждать, что я ее оттолкну. Что я оставлю ее. Мне просто нужно исправить все. Или хотя бы принять неизбежное. Принять то, что до конца этого года меня могут обменять в другой клуб. — Я не знаю, как долго пробуду у тренера, — продолжаю я, — но если ты еще не уснешь, мы можем поужинать и что-нибудь посмотреть. — Звучит как свидание, — хмыкает она. — Да, — не отводя от нее взгляда, соглашаюсь я. — Наше выездное свидание. — Хорошо. — Она делает шаг ближе, и теперь ее глаза смотрят прямо в мои. — Все мы на твоей стороне, Джордан. А потом она тянется ко мне и едва касается губами моей щеки. И мне требуется неимоверное усилие, чтобы не повернуть голову, чтобы не поймать ее губы своими. Но я не делаю этого и она отстраняется, уходит сначала в гостиную, что-то говоря Винсу, а потом скрывается в спальне. В моей спальне. Я медленно плетусь в ванную, но даже не включаю душ, просто переодеваюсь в ту же одежду, в которой приехал с арены, и неохотно выхожу из номера. Чертовски лениво и неохотно плетусь в 715. Я трижды стучу, пока взглядом выискиваю узор на ковре под отельными тапочками, просто чтобы отвлечься. Потому что сейчас будет разнос. Я знаю это. Потому что за три года в "Бостонских Орлах" меня никогда не удаляли до конца игры. Никогда не отстраняли от следующего матча. Пусть даже всего на один. Дверь резко распахивается, и я на мгновение понимаю, что задержал дыхание. Зальцман стоит передо мной и выглядит через чур расслабленным. Непривычно расслабленным. Конечно. Кто-то же из нас двоих должен. Кто-то же должен наслаждаться неминуемым. На его лице нет злости, раздражения или даже намека на недовольство, как я ожидал. Он просто смотрит на меня с легкой усмешкой, оценивает, словно охотник, который уже поймал добычу в капкан и теперь наблюдает, как она беспомощно барахтается. Меня это бесит. — Найт, — произносит он спокойно, качнув головой в сторону номера, давая понять, что я могу войти. Я сжимаю челюсть, стискиваю кулаки в карманах толстовки, но подчиняюсь. Глухо шагаю в его номер, слыша, как за моей спиной захлопывается дверь. Комната выглядит безупречно. Никакого бардака, ни одной лишней вещи, мебель расставлена идеально, а в воздухе пахнет виски и чем-то древесным, дорогим, пропитавшимся в стены и в кожаные кресла. Здесь слишком чисто, слишком стерильно, как в операционной, и от этого внутри что-то неприятно сжимается. Я знаю, почему я здесь. Знаю, что сейчас будет. Но меня убивает, что он никуда не торопится. Тренер молча проходит к бару в углу, берет хрустальный графин, медленно наполняет стакан янтарной жидкостью. Зальцман делает все это неторопливо, с демонстративным спокойствием, будто у нас впереди целая вечность. Будто он может позволить себе не спешить, потому что все решения уже приняты. Потому что ему не нужно объяснять мне ничего лишнего. Потому что я больше не его проблема. — Выпьешь? — он бросает взгляд на меня через плечо, легко, небрежно, как будто это дружеская беседа, а не разговор, от которого зависит моя карьера. Я смотрю на него, и во мне закипает злость. Он издевается? Он серьезно? Я почти закатываю глаза, прохожу к креслу напротив, падаю в него, сцепив руки в замок перед собой, чтобы не выдать, как сильно они дрожат. — Нет, — отрезаю я жестко, не смягчая тон. Тренер слегка хмыкает, возвращается с виски, садится напротив и делает неспешный глоток, внимательно наблюдая за мной. Его глаза прищурены, губы дергаются в усмешке, и меня передергивает от ощущения, что он ловит кайф от этой ситуации. Он наслаждается моей беспомощностью. — Верный ответ, Джордан, — наконец произносит он, опуская стакан на стеклянный стол между нами. У меня в груди полыхает. Он медлит и делает это намеренно, давит на нервы, вытягивает из меня эмоции. Но я не дам ему этого. Не доставлю ему удовольствия. — Как тебе Спенсер? — неожиданно спрашивает он, снова беря стакан в руку. Я моргаю, сбитый с толку. Спенсер? Он серьезно? Я ожидал чего угодно — обвинений, ярости, разочарования, окончательного вердикта — но не вопроса о Спенсере. Я напрягаюсь, пытаясь быстро сообразить, что он хочет от меня услышать. Мы отыграли вместе всего один матч, даже меньше, если быть точным. Почему тренер спрашивает про него? Почему не про меня? Почему не про мой провал? Почему делает вид, будто сегодняшнего дня не было? Но он ведь был там. Они все были. Я был медленным. Чертовски медленным. Я не подстраховал Винса, когда должен был. Я пустил их к воротам, как последний идиот. Я облажался. И даже не могу себе врать, будто было иначе. И тренер знает это. Но он не говорит. Не читает мне мораль. Не пытается добить. Он просто спрашивает про Спенсера. Я стискиваю зубы, подавляя злость. — Уверенно бьет с неудобной, — отвечаю я, заставляя голос звучать ровно. — Хорошо набирает скорость и не боится игры в меньшинстве. Он нападающий, но чертовски хорошо работает в защите. Тренер кивает, делая еще один глоток, как будто этот ответ его удовлетворил. — Думаешь, его стоит перевести во вторую пятерку? Я пытаюсь разгадать его игру, понять, к чему он ведет. Почему мы обсуждаем состав, а не меня? Почему он не добивает меня? Почему не говорит, что я облажался, что я провалил игру, что я разочаровал его и всю команду? Почему он так спокоен? Я молча сглатываю, чувствуя, как в груди поднимается тревога. — Лучше в четвертую, — говорю я наконец. — Им нужен баланс между атакой и защитой. Тренер снова кивает, будто все идет так, как он планировал. — И кого мы отправим в третью? — Гарри, — отвечаю я без раздумий. — Вместе с Ноа они смогут уравновесить защиту. — Хорошо. Он наклоняется вперед, сцепив пальцы на стакане, и впервые за этот разговор смотрит на меня прямо, пристально. Я чувствую, как под этим взглядом внутри что-то неприятно сжимается. Как будто он видит меня насквозь, читает мои мысли, знает, что я уже все понял. Я сжимаю руки в кулаки, но прежде чем успеваю что-то сказать, он неожиданно произносит: — Я хочу, чтобы ты присмотрел за Спенсером. Я моргаю, не сразу понимая, что он только что сказал. Тренер встает, снова идет к бару, гремит бутылками и льдом, разливая виски. — Тебе нельзя быть на льду, — говорит он, не оборачиваясь. Меня пробирает дрожь. — Ни на тренировке, ни на игре. Вот оно. Вот те слова, которые должны были прозвучать. Вот причина, по которой я здесь. Он меня убирает. Но вместо добивающего удара он говорит: — Но я хочу, чтобы ты был на арене. Я моргаю. — Следи за ребятами в новой расстановке. Двадцать третьего декабря ты будешь допущен ко льду. Что? Я сижу в кресле, чувствуя, как меня будто переворачивает изнутри. Где ненависть? Где злость? Где его чертово разочарование? Почему он не срывается, не говорит, что я облажался настолько, что теперь мое место в другой команде? Я ждал другого разговора. Я был уверен, что он уже принял решение. Что мне дадут билет в один конец и скажут «удачи». Почему этого не происходит? — В семь утра тренировка. Можешь оставаться у родных, но не вздумай опаздывать, Найт. Я серьезно. Я хмурюсь, сглатывая. — Я... Я не понимаю. Тренер усмехается, бросая на меня взгляд через плечо. — Существует такая вещь, как будильник, — говорит он. — Ставишь на пять утра и оказываешься на тренировке. Я чувствую, как моя грудь сжимается от эмоций. Как внутри все кипит и не может найти выход. Он ведь этого и добивается, да? Он ведь просто наслаждается моментом, зная, что я сломал голову в ожидании самого худшего, а теперь не понимаю, что делать с этим решением. Я остаюсь. И от этой мысли мне легче. И одновременно сложнее. — Вы не собираетесь обменивать меня? Голос срывается, но это последнее, о чём я сейчас думаю. Гораздо важнее то, как невыносимо давит напряжение, сковывая каждую мышцу, не давая пошевелиться. Я вжимаюсь в кресло, будто могу исчезнуть в его мягких подушках, спрятаться от того, что, как мне кажется, должно последовать. Гнев. Разочарование. Неизбежность. Но тренер не спешит с ответом. Он просто смотрит на меня — долго, оценивающе, с лёгким хмурым выражением, но без явного раздражения. А потом делает глоток виски и медленно подходит ко мне. — А должен? — его голос спокоен, но в нём чувствуется что-то большее. Не издёвка, не насмешка, но и не угроза. Я сжимаю кулаки, заставляя себя держать взгляд, несмотря на жар, поднимающийся к шее. — Это то, чего вы хотели, — напоминаю я, и слова выходят резче, чем я планировал. Тренер коротко хмыкает, но это не веселье, скорее усталость, примешанная к чему-то, что я не могу сразу разгадать. Он качает головой, садится на подлокотник своего кресла и выдыхает, чуть приглушая голос: — Я никогда этого не хотел, Найт. Возможно, мне бы пришлось. Но я этого не хотел. Он смотрит на меня слишком внимательно, слишком прямо, и я чувствую, как внутри что-то странно сжимается. Это не злость и не страх. Скорее какое-то дурацкое непонимание. — Но ты наконец-то стараешься, наконец-то становишься частью команды. Лидером. Меня передёргивает. Я почти усмехаюсь. — Но я ничего не сделал, — уверяю я, и в груди вспыхивает раздражение. Он пытается утешить меня? Или что? — Забавно, что ты так думаешь, — он берёт паузу, медленно крутя стакан в руках. — Разве не ты повышаешь не только свою статистику, передавая голевые передачи? Я молчу. — Разве не ты теперь толкаешь мотивационные речи перед игрой? Кто защищает свою команду и её игроков? Кто открывается команде и наконец доверяет ей? Кто становится не только игроком, но и другом? Слова медленно оседают в голове, как тяжёлый груз. Они не сразу находят отклик, но когда находят... Меня как будто выдергивает в воспоминания. Я вспоминаю этот сезон. Вспоминаю то, как он отличается от двух предыдущих в "Орланах". Как отличается от всех остальных в других командах. Вспоминаю, как начал больше проводить времени с ребятами, не только с Винсом, но и со всеми остальными. Как мы стали собираться на ужины после игр, ходить в бары, отмечать победы и даже проигрыши. Вспоминаю, как однажды туда пришёл тренер с женой, и это почему-то не казалось странным. Вспоминаю, как в какой-то момент они стали частью моей жизни. Не просто партнёры на льду, не просто люди, с которыми я вынужден работать, а... что-то большее. Вспоминаю, как стал чаще передавать шайбу. Сначала без особого желания, скорее по необходимости, но потом... Потом я начал доверять Тео или Дереку. Начал видеть их на льду иначе. Черт, да я вообще стал уверен в них. Когда это произошло? Когда я перестал видеть их просто как статистику и начал видеть их как игроков, на которых можно положиться? Вспоминаю, как стал говорить перед игрой. Не всегда для всех, не всегда уверенно, но хотя бы спрашивать. Вспоминаю, как обращался к Гарри, спрашивая, может ли он провернуть свою новую защитную тактику, чтобы его партнер смог забить. Как обсуждал с Ноа его передачи через подкидку на Сойера, потому что иногда тот, черт возьми, действительно лучше играл в бейсбол, чем в хоккей. Вспоминаю, как теперь защищаю не только Винса. Не только вратаря. Но и Тео, который часто слишком эмоционален. И Ноа, который меньше всех по габаритам, но чертовски ловкий. Вспоминаю, как теперь реагирую, когда кто-то играет против нас грязно. Как не просто принимаю это как часть игры, а делаю так, чтобы арбитры замечали и наказывали их. Потому что... Потому что я капитан. И я даже не заметил, как им стал. Я сглатываю, пытаясь переварить это осознание, но оно накрывает с головой, оставляя странную смесь растерянности и чего-то, что я пока не готов назвать. — Это будет чертовски глупо передать тебя кому-то, кому достанется лучшая версия тебя, когда я сам становился седым быстрее, чем должен был благодаря тебе, — ухмыляется тренер. — Поэтому продолжай в том же духе, Джордан. Ты нужен команде. Я моргаю, пытаясь зацепиться за его слова, но внутри всё ещё гудит хаос. — Но меня удалили до конца матча, — напоминаю я, будто он мог забыть. Будто это что-то значительное. — И отстранили от следующего. — Я знаю, Джордан, — кивает он, спокойно, без раздражения. — Но теперь я ещё знаю, что нотации до тебя не доходят. Они бесполезны. И я не хочу сотрясать ими воздух. Ты сам знаешь, что всё прошло не так, как мы планировали. Он делает паузу, но в его словах нет ни упрёков, ни обвинений, ни разочарования. Это просто факт. Как если бы он сказал, что скоро Рождество. Я жду, когда он взорвётся. Жду, когда наорет. Когда кинет мне бумаги о переводе. Жду, когда это спокойствие сменится яростью, когда он сделает то, чего я так боялся, к чему готовился с того самого момента, как сел в это кресло. Но он не делает ничего. Просто остаётся чертовски спокоен. Расслаблен, хоть и расстроен сегодняшним проигрышем. Но расстроен матчем, а не мной. Меня это сбивает с толку. — Поэтому я хочу, чтобы ты забыл об этом и сосредоточился на другом, — продолжает тренер. — Нам нужно опробовать разные варианты перестановки в пятёрках, чтобы найти оптимальный и успеть подготовиться к плей-офф. Половина сезона позади, а впереди ещё дохрена матчей. Я молчу, всё ещё ощущая глухой гул в ушах. Всё ещё не веря, что меня не собираются убирать. Что мне дают шанс. Что я нужен команде. Мы тратим еще минут сорок на обсуждение предстоящего матча, который я пропущу из-за отстранения. Тренер раз за разом прокручивает возможные сценарии игры, спрашивает мое мнение, но я ловлю себя на том, что отвечаю скорее на автомате, чем осознанно. Я должен бы быть сосредоточен — он не просто так спрашивает меня, он хочет моего мнения, рассчитывает на мои знания, на мое понимание игры, на мой опыт. Но мне сложно держать концентрацию. Потому что что-то в этом разговоре... другое. Я привык, что наши беседы строятся на напряжении. Что я — тот, кому прилетает за ошибки. Что он — тот, кто давит на меня, заставляя чувствовать себя паршиво, вынуждая каждый раз доказывать, что я заслуживаю быть здесь, в этом составе, на этом льду. Но сегодня нет привычного давления. Нет ярости в его голосе. Нет угрожающего "Найт, какого черта ты вообще творишь?" вместо приветствия. Сегодня мы просто говорим. И от этого мне становится неуютно. Я комментирую, киваю, вставляю свои замечания, но с каждой минутой все отчетливее чувствую, что не могу сосредоточиться на сути. Потому что меня сбивает с толку его тон. Его спокойствие. Его уважение. — Поэтому я жду тебя завтра в аэропорту со всеми. Нова полетит с нами? — наконец говорит он, когда рабочие моменты остаются позади. Я моргаю, отвлекаясь от собственных мыслей. — Нет, — выдыхаю, чуть помедлив. — Она улетит к Харпер, чтобы помочь с подготовкой к свадьбе, и прилетит сразу в Эл-Эй. Тренер кивает. — Хорошо. — Он делает шаг назад, скрещивая руки на груди, и смотрит на меня чуть внимательнее. А потом говорит то, чего я совсем не ожидаю: — Держись за нее, Джордан. Она хорошо влияет на тебя. У меня перехватывает дыхание. Я не уверен, что способен что-то ответить. Просто киваю, потому что не знаю, как еще реагировать. Мне не нужно слышать это от него, чтобы понимать, что он прав. Но слышать это от него... Это чертовски странно. Я стою в коридоре перед его номером, пытаясь осознать, что только что произошло. На меня не накричали. Меня не пытались пристыдить. Меня не обвиняли в том, что я эгоистичный придурок, который думает только о себе. Нет. Меня... поддержали? Эта мысль сбивает с ног. Я брожу по коридору до своего номера, чувствуя, как в груди разрастается что-то непонятное. Какого черта сейчас произошло? Он всегда давил на меня, всегда заставлял меня чувствовать себя хуже, чем я есть, всегда грозился обменять, всегда был жестким, бескомпромиссным... А сейчас он сказал мне, что я стал лучше. И мне даже не хочется доказывать обратное. — Хэй, — я нахожу Винса в гостиной, когда он кивает мне, открывая подносы с едой. — Нова уснула, — сообщает он, — так что ужинаем вдвоем. Я киваю, сажусь на пол, откидываясь на диван, хватаю свою порцию — картофель фри и жирный стейк. Я даже не замечал, насколько голоден, пока не почувствовал запах еды. — Как ты? — спрашиваю я, стараясь звучать спокойно, хотя сам все еще напряжен. — Поговорил с Харпер, и стало хорошо, — кивает он, приступая к ужину. — А ты? Я делаю паузу, обдумывая его слова. — Поговорил с Планетой, и стало хорошо, — признаюсь я, когда он одобрительно хмыкает. — Так где вы были? Я уже решил, что один из вас не сдержался и прибил второго, а теперь тратит оставшееся время на то, чтобы спрятать труп. — Мы целовались, — лениво улыбаюсь я, разглядывая что-то в своей тарелке с набитым ртом. — Да, — кивает он. — Я это видел. Я спрашиваю про сегодняшний вечер. — Мы сегодня целовались, придурок, — объясняю я, наблюдая, как он медленно опускает тарелку и его лицо растягивается в восторженном удивлении. — Чего? В смысле, для кого-то? — Да по-настоящему, — пихаю его в ногу рядом с собой, начиная злиться, что он ни черта не понимает. — И... как оно было? Я делаю паузу, вспоминая. Как оно было? Будто все внутри меня сложилось в правильный пазл. Будто я наконец-то оказался там, где всегда должен был быть. — Никаких подробностей, — сквозь улыбку говорю я. — Джентльмены так себя не ведут. Он прыскает со смехом и возвращается к еде. — Так значит, вы теперь вместе? По-настоящему? Я качаю головой. — Нет. Я не хочу торопиться. Она и так напугана до чертиков. — Хорошо, — кивает он. — Это правильно. Она останется с тобой на Рождество в Эл-Эй? Я немного напрягаюсь. — Я думал, она празднует с вами, — хмурюсь я. — Должна была, — кивает он. — Но мы собираемся семьями в доме родителей Харпер в Майами, поэтому она решила что будет мешаться, когда это наше последнее Рождество не в статусе «мужа и жены». Поэтому она останется в Бостоне. — Думаешь, она согласится? Он ухмыляется. — Думаю, если вы действительно целовались, а тебе это не приснилось, то вероятность высокая. Я хмыкаю. Нет, приятель. Такое даже в самых прекрасных снах не могло бы мне присниться. — Это не напугает ее? — Думаю, если правильно подать это приглашение, все будет в норме. Я раздумываю. Рождество с ней — сейчас это звучит как лучшее предложение на свете. — Ты будешь дарить ей подарок? — Винс даже не смотрит на меня, делает вид, что говорит случайную, неважную вещь. Господь, и этот человек ещё зовётся моим лучшим другом... а сам так напрягает мой мозг, что скорее пойдёт за врага. — Да, — бросаю я, отрывая взгляд от стакана с водой. — Думаю, я знаю, что хочу подарить. И это правда. Чёрт, у меня просто огромный список того, чего я хочу подарить ей, и я один из этих пунктов. Просто чтобы она была счастлива. Чтобы чувствовала себя особенной. Чтобы просто была моей и самой собой. — Хорошо, — кивает он, допивая пиво. — Тогда тебе следует пригласить её. — Ну и приглашу, — хмыкаю я, когда он смеётся, будто знает обо мне больше, чем я сам. А потом наступает пауза. Слишком комфортная. Родная. Уютная. Потому что это тишина с Винсом. С моим лучшим другом. Она всегда была такой. Но мне нужно узнать у него правду, чтобы этот день окончательно уничтожил меня. — Ты злишься на меня? — мой голос звучит тише, чем я ожидаю. Хрипло, срываясь на последнем слове. Я не смотрю на него, потому что боюсь увидеть подтверждение тому, что и так чувствую. — А должен? — Винс хмыкает, но в его голосе нет ни капли злости. — Ты не обидишь Нову, поэтому я спокоен. — Ты знаешь, о чём я, — мотаю головой, наконец оборачиваясь к нему. Он действительно просто хотел отшутиться? — Я не злюсь на тебя, Джордан, — говорит он, и это звучит как правда. — Никогда не злился и не собираюсь. Это чёртова игра. В жизни есть вещи важнее её. Ты останавливал шайбы быстрее, чем они успевали оказаться рядом со мной, хотя это моя работа, поэтому прекрати винить себя. — Просто... — Нет, — перебивает он меня, заставляя поднять на него взгляд. Винс смотрит прямо в душу, не давая мне отвернуться, не давая спрятаться за привычным сарказмом и упрямством: — Ничего не «просто». То, что ты берёшь на себя ответственность за то, что не можешь контролировать — не твоя лучшая черта. Поэтому заткнись, пошли всех нахер и вспомни, что ты — чёртов Джордан Найт, лучший нападающий НХЛ. И проиграй ты все игры в регулярке, не выйди в плей-офф — ничего не изменит твоего статуса, потому что это командная работа, и ты не можешь тащить всё на себе. Я молчу, пытаясь переварить его слова. Я знаю, что он прав. Он всегда чёрт возьми прав. Ходячая терапия и группа поддержки в одном лице. Это разрывает мне сердце и взрывает мозг. Потому что я всё равно чувствую, что подвёл его. Что подвёл команду. Даже несмотря на то, что этих мыслей и боли теперь меньше. Гораздо меньше, чем тогда, когда судьи объявили о моём отстранении. И я правда пытаюсь принять всю эту поддержку. Взглянуть на ситуацию по-другому. Заставляю сомнения проиграть, даже если всё ещё хватаюсь за них. Мы заканчиваем ужин так, как и положено его заканчивать после долгого, изматывающего дня — с бессмысленной болтовнёй, редкими смешками и полным комфортом. Нет ничего, что мне нужно доказывать Винсу. Он слишком хорошо меня знает, а я знаю его. Поэтому, когда мы хлопаем друг друга по плечу и уходим в свои комнаты, я чувствую себя легче, чем ещё час назад. Но как только я открываю дверь в свой номер, это лёгкость сменяется чем-то другим. Грудь сжимается, дыхание перехватывает, потому что я вижу её. Она спит на моей постели, заняв левую сторону, а мне оставила мою, как будто по умолчанию понимая, что оно для меня. На ее тумбочке горит лампа, мягкий свет касается её кожи, делая её ещё более тёплой, будто светящейся изнутри. Одеяло натянуто почти до самого носа, только плечо и рука видны из-под тяжёлой ткани. Я замираю в дверях, просто смотрю на неё, не зная, что делать с этим ощущением в груди. Я осторожно выключаю ее свет, скидываю одежду, натягиваю пижамные штаны и двигаюсь к своей стороне кровати, стараясь не издавать ни звука. Всё вокруг погружается в тишину, даже моё дыхание кажется мне слишком громким. Она спит ко мне лицом, дыхание медленное, ровное, губы чуть приоткрыты. Я ловлю себя на том, что мне хочется запомнить этот момент так, как он есть: без слов, без мыслей, без прошлого и будущего. Просто она и я. Просто ночь. Просто ощущение чего-то неизбежного. Я медленно, почти не дыша, наклоняюсь ближе, чтобы заправить выбившуюся прядь волос за её ухо. Она шелковистая, мягкая под моими пальцами, и мне хочется ещё, но я не смею. В ту же секунду я замираю, чувствуя, как внутри меня что-то ломается и складывается заново, когда я едва касаюсь губами её лба. Эта молодая женщина смертоносна. Она уничтожит меня, если я позволю. Но, чёрт возьми, это единственное, чего я действительно хочу. «Ты находишь поддержку там, где никогда её не искал. Где никогда не думал, что окажешься. Не с теми людьми. Но они жертвуют собой ради тебя. Отпускают свои страхи, эмоции, желания, чтобы доказать тебе что-то. Что ты не прав. Что ошибаешься. Что тебя любят или ненавидят. Что ты сам любишь или ненавидишь себя. Но что значит ненависть? Это значит, что ты проиграл? Ты винишь себя. За каждый просчёт, за каждую ошибку, за каждый момент, когда должен был сделать лучше, но не сделал. Это застревает в тебе, как заноза под кожей. Ты ненавидишь себя. До судорог в пальцах, до бешеного сердцебиения, до головокружения. Ты ненавидишь себя за то, что кто-то отдаёт тебе своё дыхание, свою поддержку. Потому что тебе кажется, что ты не заслуживаешь этого. Но что будет в конце? Что будет после того, как этот кто-то поймёт, насколько он ошибался по поводу тебя?»