Первый период

Двадцать третье декабря Я думала, что самое волнительное — это утро после поцелуев с Джорданом. Настоящих поцелуев. Я была уверена, что всё будет неловко, что я буду избегать его взгляда, что мои щеки вспыхнут, едва он прикоснётся ко мне. Возможно, я даже захочу сбежать, если он не сделает этого первым. Возможно, я буду искать в его поведении намёки на сожаление, пытаться угадать, что он думает обо всём этом. Но вместо этого утро оказалось удивительно лёгким. Джордан разбудил меня мягкими, ленивыми поглаживаниями по спине, водя тёплыми пальцами по моей коже, пока я не зашевелилась. Его прикосновения были непривычно нежными, неторопливыми, словно он наслаждался моментом, а не просто выполнял ритуал фиктивного бойфренда. На этот раз он не исчез из нашей постели раньше, чем я успела открыть глаза, не убежал в душ или на завтрак, оставляя меня в одиночестве разбираться со своими мыслями. Он просто был рядом, и в этом не было ни капли напряжённости. За завтраком он снова воровал мои панкейки с шоколадом, как будто ничего не изменилось, но я ощущала каждое его прикосновение особенно остро. Когда его колено случайно коснулось моего под столом, я вздрогнула — не потому, что это было неожиданно, а потому, что внезапно поняла, что мне нравится это ощущение. Он держал меня за руку, лениво переплетая наши пальцы, большим пальцем водя по моему запястью, и я ловила себя на том, что не могу сфокусироваться ни на чём, кроме его теплоты. В моей голове это не должно было значить ничего, но где-то внутри разрасталось чувство, которое я не могла описать. В аэропорту он помог мне выгрузить чемодан, а потом, не раздумывая, заключил в крепкие объятия. Его руки крепко сжали мою талию, будто он действительно не хотел меня отпускать, а не просто играл свою роль перед окружающими. Секунда — и его губы коснулись моего лба, оставляя после себя приятное покалывание, которое не исчезло, даже когда он отстранился. Это было почти буднично, но в то же время слишком естественно, чтобы быть частью нашего спектакля. Как будто он делает это не потому, что нужно. Не потому, что таковы правила нашей игры. А потому, что хочет. Я ждала неловкости позже. Ждала, что она настигнет меня, когда он позвонит мне вечером или на следующий день, когда я буду слышать его голос и думать о том, как его губы касались моих. Но он звонил, и мы говорили как обычно — перебрасывались колкостями, обсуждали как прошли наши дни, смеялись над чем-то глупым. Я спрашивала, как он себя чувствует, ассистируя тренерам после отстранения от игры, и он, к моему удивлению, был доволен. Даже взволнован. Он больше не винил себя за проигрыш в прошлом матче, не зацикливался на своих ошибках, и в его голосе больше не было той хрипловатой горечи, которую я слышала раньше. Я ждала этого чувства, когда Джордан вызвался встретить меня в аэропорту Лос-Анджелеса после своей утренней тренировки. Думала, что сердце заколотится быстрее, когда я увижу его, стоящего в зале прилёта, ждущего меня. И оно действительно заколотилось. Он был там, опершись на колонну, с накинутым на голову капюшоном и букетом белых кустовидных роз в руках. Чертовски горячий в этом своём спортивном костюме, с ленивой полуулыбкой, будто бы знающей обо всех беспорядочных мыслях в моей голове. Как будто одного его присутствия было мало, и он хотел добить меня окончательно. Мне не нужно было видеть его глаза, чтобы понять — он смотрит на меня именно так, как в те моменты, когда я не могла определить, шутит он или говорит серьёзно. Он просто подошёл ко мне, не спеша, будто смакуя этот момент, будто проверяя мою реакцию. Медленно заключил меня в объятия, и от его запаха у меня закружилась голова — чистый, чуть терпкий, с нотками свежего древесного одеколона, который всегда оставался на моей коже после того, как он меня обнимал. Джордан чмокнул меня в уголок губ, так быстро и невесомо, что это можно было бы назвать случайностью, если бы не то, как он задержался на секунду дольше, чем нужно. Как если бы его что-то удерживало. Но даже тогда я не была так взволнована, как сейчас. Сейчас, когда я стою на пороге дома его родителей, наблюдая, как Джордан заносит мой чемодан внутрь, и ощущаю прилив тревоги такой силы, что меня слегка подташнивает. В груди что-то неприятно сжимается, и я не могу взять себя в руки, несмотря на все доводы разума. Что если я им не понравлюсь? Что если они сочтут меня недостаточно хорошей для их сына? Они знают, что наши отношения ненастоящие. Джордан сказал, что объяснил им всё. Но даже если это так, я не хочу, чтобы у них сложилось обо мне плохое мнение. Не хочу, чтобы они смотрели на меня с недоверием, с сомнением, с вопросами, на которые у меня не будет правильных ответов. Я не хочу быть чужой в их доме, когда они позволили мне провести с ними семейные праздники. Позволили, потому что Джордан уговорил их. Сначала я собиралась провести каникулы в одиночестве в Бостоне — все разъезжались по домам, а мне не особо хотелось к своей семье. Харпер и Винс звали меня к себе, но это их последние праздники в статусе «не муж и жена», и я не хотела мешать им наслаждаться этим временем вместе. Я уже продумывала план вечеров: список фильмов, встречи с Кайей, когда она приедет в Бостон двадцать седьмого декабря... Но потом Джордан предложил мне поехать с ним. Я полчаса доказывала ему, почему это плохая идея. Почему я не могу провести праздники с его семьёй. Почему ему не стоит звать меня. Но он просто отменил мой обратный билет в Бостон и сказал, что тогда поедет со мной. Я знала, как он скучал по семье. И не хотела, чтобы он выбирал между мной и ними, поэтому согласилась. И вот теперь я здесь, стою на пороге его дома, а внутри будто кто-то выключает звук. Самая младшая сестра Джордана, взгромоздившаяся на спину второго брата, вдруг замирает, переставая теребить его волосы. Он тоже замирает, готовый сбросить её со спины, но не делает этого. Другая сестра, что постарше, сидящая на полу, замолкает, перестаёт размахивать руками в знак поддержки, будто забывает, что хотела сказать. Она — первая, кто приходит в движение. Молодая девушка-подросток вскакивает и несётся к нам через весь дом, её волосы развеваются, а лицо сияет от восторга. Я думаю, что она обнимет брата. Это же логично, да? Но вместо этого она бросается ко мне. Я не успеваю даже моргнуть, как её руки обхватывают меня, сбивая с ног, когда из лёгких выбивает весь воздух. — Господь, — хмыкает она, звуча как женская версия Джордана. — Ты настоящая. Я встречаюсь с Джорданом взглядом поверх её плеча, но он лишь ухмыляется. Ни капли напряжения. Как будто ему нравится всё это. Как будто он не сомневался ни на секунду, что так будет. — Привет, — тянет брат Джордана с ленивой улыбкой, подходя к нам вместе с сестрой, когда первая девушка отпускает меня. Он высокий, худощавый, с выразительными чертами лица и темными кудрями, которые слегка падают на его лоб, придавая образу небрежную притягательность. В его глазах играет лукавый огонек, и он держится с расслабленной самоуверенностью, словно точно знает, что каждое его слово прозвучит идеально. — Неа, — поддельно хмурится Джордан, — не флиртуй с ней. Он звучит скорее устало, чем угрожающе, но в его взгляде проскакивает что-то предупреждающее. Кажется, этот обмен репликами между братьями — обычное дело, и мне остается лишь наблюдать за этим, не зная, как реагировать. — Она даже не твоя настоящая девушка, — хмыкает второй. В его голосе скользит явное веселье, но мне кажется, что он намеренно проверяет границы, наблюдая, как Джордан отреагирует. — Это не имеет значения, если я привел ее в этот дом, — ровно отвечает он, и что-то в его тоне заставляет всех вокруг среагировать. Я чувствую, как тепло разливается по моей коже, но не от стыда или смущения, а от чего-то другого, чего я пока не могу понять. — Принести вам линейку? — младшая из детей мило хлопает глазками и тоже обнимает меня. Я не успеваю понять, как оказываюсь в её объятиях, тёплых и дружелюбных, словно мы уже давно знакомы. — Это Лавли, — Джордан указывает на старшую из сестер, примерно шестнадцати лет. Она держится с легкой надменностью, но в глазах у неё видно любопытство. — Это Бекка, — добавляет он. Девочка в моих объятиях тихо хмыкает, произнося: — Мне почти десять. — Ага, — всё так же отзывается второй брат, — будет через одиннадцать месяцев. Я Финн, — заключает он, протягивая мне руку. Финн невероятно похож на Джордана, но в нём есть что-то более беспечное, свободное. Его тёмные глаза чуть прищурены, а губы постоянно тронуты тенью ухмылки, словно он нашёл в этом мире нечто, что забавляет только его. Он деликатно пожимает мне руку, будто наблюдая за реакцией Джордана, но ничего не говорит, когда из кухни выходит женщина с удивленными глазами. — Нова, дорогая, — почти восклицает она, обтирая руки полотенцем, — как я рада познакомиться с тобой. Она заключает меня в объятия быстрее, чем я успеваю протянуть ей руку и назвать своё имя. Это всё... странно хорошо. Волнение отступает от меня с каждым новым объятием, и я стараюсь избежать своего сентиментального состояния. Потому что это всё так отличается от того, к чему я привыкла в собственном доме. В двух разных домах, если быть точнее. Никто из моей семьи или ее остатков так не реагировал на гостей... да даже на собственных членов семьи. В доме всегда было холодно — не физически, морально. Мы никогда не обнимались просто так, без причины, не показывали лишних эмоций. Даже если мне было страшно или грустно, я знала, что никто не станет меня успокаивать. Только с годами я поняла, что тепло, которое так легко раздают другие семьи, в моей всегда было дефицитом. — Я Тереза, — представляется женщина, отстраняясь и увлекая меня за собой в кухню. Все, кроме Джордана, идут за нами, и я чувствую, как их любопытные взгляды направлены на меня. — Джордан так много рассказывал о тебе. Я приготовила твой любимый мятный чай. Обед будет готов через пару минут, но я хотела уточнить на будущее, есть ли у тебя какие-нибудь особые предпочтения, может быть аллергия или что-то такое? Женщина усаживает меня за кухонный остров, и я не могу не отметить, как заботливо она ко мне относится. Лавли садится слева от меня, Финн о чём-то перешёптывается с Беккой возле холодильника, когда они ставят мои цветы в холодную воду, а сама Тереза возвращается к плите с обратной стороны мраморного острова, периодически бросая на меня тёплые взгляды. — Нет, что вы, — отмахиваюсь я, — я ем абсолютно всё. — Она любит картофель и рыбу, — хмыкает Джордан позади меня, обходя кухню к чайнику. — Это вовсе не обязательно, — уверяю я, чувствуя, как в груди расползается странное тепло от того, что он помнит такие детали. — Отлично, — кивает Лавли, — мы правда рады, что ты приехала и всё такое, но у меня тысяча и один вопрос и ещё столько же возмущений. Я на секунду замираю, потому что не прошло и пяти минут в доме, как я создала себе проблемы. Удивлена ли я? Ничуть. — Мне нужно как минимум три совместные фотографии, — продолжает она, взмахнув волосами, — семь автографов для подруг и письменное объяснение на десяти листах, какого чёрта «Пепел Аэлории» имеет открытую концовку?! Я тут же выдыхаю и прыскаю, когда Тереза бросает строгое, но всё ещё чрезмерно доброе: — Следи за словами, дорогая. Джордан ставит передо мной мой чай и присаживается справа, едва ощутимо касаясь моего бедра своим коленом. — Я сделаю всё что угодно, — уверяю я, — если ты пообещаешь не бить меня. — Зависит от твоей объяснительной, — хмыкает она, и в её глазах сверкает неподдельный интерес. — Разве тебе есть 18? Не рановато для подобных книг? — синдром старшей сестры вырывается из меня быстрее, чем я успеваю его затормозить. — Мне семнадцать, — кивает она, — технически, будь это фанфик, всё было бы законно. Тем более как я должна была игнорировать это, когда Джордан, мама и половина школы говорят об этом? — Вы тоже читали это, Тереза? — морщусь я с улыбкой. — Определённо да, — смеётся она, — это слишком хорошо, чтобы игнорировать. — А это больно? — Бекка появляется из ниоткуда между мной и Джорданом, когда он кладёт руки ей на плечи, едва раскачивая вперёд-назад. Я моргаю, осознавая, что она внимательно рассматривает мою руку с маленькими татуировками. — Нет, — уверяю я, — пока тебе не называют цену за это. — Я тоже хочу такие, — мечтательно протягивает она, дотрагиваясь до моей кожи кончиками пальцев. — Думаю, — вместо меня отвечает Тереза, — это будет возможно, как только ты станешь совершеннолетней. — Или у меня есть альтернатива, — едва улыбаюсь я, поднимаясь со своего стула и направляясь в прихожую к своей сумке. Я выуживаю из неё необходимое, предвкушая реакцию: — Я увидела это в небольшой лавке в аэропорту, — хмыкаю я, возвращаясь в кухню, где сидят Найты. — Мне показалось это забавным. В руках я держу небольшой лист с переводными татуировками и разворачиваю его, пока все за столом вытягивают шеи, чтобы рассмотреть рисунки. Первым смеётся Джордан, когда я передаю лист ему. — Я определённо воспользуюсь одной, — он качает головой, но ухмыляется, передавая татуировки Бекке, пока сам встаёт и уходит за ножницами. — Я тоже хочу, — тут же кивает девочка, с энтузиазмом выбирая понравившиеся варианты. — Наклеим все вместе, — предлагает Лав, подзывая нас всех к раковине и начиная смачивать полотенце, пока Джордан сосредоточенно вырезает картинки. В кухне уютно и шумно. Из духовки доносится запах чего-то ароматного, стол завален тарелками и остатками позднего завтрака. Где-то за окном слышны голоса соседских детей, а здесь, внутри, царит та самая семейная атмосфера, которую я привыкла наблюдать только в фильмах. — Почему с космосом? — вдруг интересуется Финн, изучая несколько маленьких татуировок, которые его брат уже успел вырезать. — Потому что её зовут Планета, — хмыкает Джордан, даже не поднимая головы. — Ты же знаешь, что это не её настоящее имя, милый? — уточняет Тереза, оборачиваясь к нам с тёплой улыбкой. Я вижу, как Джордан напрягает плечи, но затем медленно поднимает на меня взгляд. Его губы чуть поднимаются в той самой ухмылке, от которой у меня по коже всегда идёт лёгкая дрожь. — Оо, — лукаво тянет он. — Я знаю. И я понятия не имею, почему это звучит так чертовски горячо. Может быть, потому что я вспоминаю ту ночь, когда он впервые назвал меня по имени. Или потому, как оно тогда слетело с его губ, медленно, насыщенно, с особым оттенком в голосе. А может, всё дело в том, что после этого он действительно поцеловал меня. По настоящему. Но даже сейчас, спустя время, это всё ещё заставляет низ живота сжаться в тугой узел. В груди нарастает что-то тёплое, мучительное, одновременно сладкое и болезненное. Меня окатывает волна желания — медленно, размеренно, настойчиво, как прилив, накрывающий берег. Я быстро отвожу взгляд, делая вид, что меня не задевает его тон, и перевожу внимание на Бекку. — Бекка, — зовёт её Джордан. — Ты первая. Какие хочешь? — Я хочу три, — решает девочка, выбирая картинки, когда Лавли протягивает мне влажное полотенце. Я переношу татуировки на её запястья, чуть дольше задерживаясь на процессе, просто чтобы отвлечься. Затем аккуратно прикладываю одну к плечу Финна, а Лив оставляет рисунок на своём затылке и четыре по рукам, делая их в похожем на моё расположение настоящих тату. Бекка смеётся, когда я позволяю ей перенести мне одну падающую звезду за ухо. Остаётся один лишь Джордан. Он хмыкает, стягивая с себя через голову толстовку, оставаясь в чёрной футболке. Моя грудь сжимается от его движений, когда ткань чуть задирается, обнажая узкую полоску кожи на животе. Я стараюсь не смотреть, но это бесполезно. Я чувствую его взгляд на себе ещё до того, как он заговорит. Не просто взгляд — пристальный, изучающий, обжигающий кожу. Он передаёт мне свой листок, и я наклоняюсь, чтобы взять его, но замираю, когда вижу рисунок. — Ты серьёзно? — фыркаю, приподнимая бровь. Джордан наклоняется чуть ближе, его голос низкий, обволакивающий, будто он шепчет нечто запрещённое. — Я хочу иметь тебя на себе, Планета. Где-то в другой части кухни всё ещё слышатся разговоры и смех, но я их почти не различаю. Мой мозг цепляется только за смысл его слов, и что-то в груди сдавливает, как от слишком туго завязанного узла. Секунду я просто смотрю на него, а затем чувствую, как внутри расползается тёплая, ноющая волна желания. Воздух между нами становится плотным, почти осязаемым. Грудь тяжелеет, и я ощущаю, как невидимое напряжение тянет меня к нему. Мой живот сжимается, а где-то внизу вспыхивает жар, от которого становится сложно дышать. — И где именно ты хочешь, чтобы я обосновалась на тебе? — вырывается прежде, чем я успеваю обдумать свои слова. Джордан моргает, но не отводит взгляд. Его челюсть слегка сжимается, и я замечаю, как он напрягает мышцы руки, будто пытаясь взять себя в руки. Несколько секунд он просто смотрит на меня, а затем облизывает губы — медленно, вдумчиво, и от этого движения у меня по позвоночнику пробегает электрический разряд. — Ты не хочешь этого знать, Планета, — его голос становится чуть ниже, почти тёмным, и что-то в этом звучании вызывает у меня дрожь внутри. Я чувствую, как в груди нарастает сумбур. Горячий, сбивающий с толку, совершенно неправильный. Мы не должны так разговаривать, не здесь, не сейчас, не при его семье. И всё же я чувствую, как мои пальцы чуть дрожат, когда я беру трафарет из его рук. Мне нужно прекратить это. Напомнить себе, что всё это игра. Что между нами ничего нет, кроме договорённости, и он не хочет меня так, как моё тело жаждет его прямо сейчас. Но я уже не могу сделать вид, что не замечаю, как он напрягается, когда я касаюсь его руки. Как его грудь тяжело поднимается и опускается, как будто он борется сам с собой. Как его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на губах чуть дольше, чем должен. Я стараюсь не касаться его напрямую, когда прикладываю переводную татуировку чуть выше его локтя. Даже через тонкую бумагу я чувствую тепло его кожи, и внутри всё сжимается от осознания, насколько он близко. Я смачиваю полотенце, но мои движения становятся медленнее. Будто я нарочно растягиваю момент, в котором мы зависли, не в силах оторваться друг от друга. Я чувствую, как горячая влага пропитывает бумагу, как краска впитывается в кожу Джордана, и мне вдруг становится сложно дышать. Он не шевелится. Не двигает рукой, не пытается ускорить процесс, будто тоже хочет задержаться в этом моменте ещё немного. Я убираю полотенце, и он сам медленно снимает бумагу, разглядывая результат. — Как настоящая, — хрипло выдыхает он, и в его голосе звучит что-то, что заставляет меня проглотить подступивший к горлу ком. Почему-то эти слова звучат так, будто он говорит не о татуировке. Будто говорит обо всём, что происходит между нами. О том, как реально это вдруг начало казаться. — Чем заняты? — раздаётся низкий голос, и я вздрагиваю, оборачиваясь, когда хлопает входная дверь в дом. В дверном проёме стоит высокий мужчина средних лет с короткими тёмными волосами, немного тронутыми сединой, и строгим, но добродушным лицом. Я сразу узнаю его — даже если бы не видела фото в доме Джордана, было бы достаточно взгляда, жестов, той непоколебимой уверенности, что делает его старшего сына своей копией. — Нова бьёт нам татуировки, — Бекка подскакивает к отцу, сияя от восторга, и вытягивает перед собой руки, демонстрируя свежие рисунки на коже. Её энергия заразительна, а он смотрит на неё с такой теплотой, что у меня на мгновение сжимается сердце. Любовь, безусловная, естественная, спокойная — я чувствую её, даже просто наблюдая. — Ты выглядишь чертовски круто, Бекс, — мужчина одобрительно кивает, прежде чем без труда прижимает дочь к себе и целует её в макушку. В этом жесте столько нежности, что мне приходится отвернуться, потому что внутри что-то болезненно откликается. Я не привыкла видеть такие отношения между родителями и детьми — такие лёгкие, тёплые, без фальши и напряжения. — Следи за словами, дорогой, — пропевает Тереза, качая головой с лёгкой улыбкой. Она говорит мягко, но в голосе слышится ласковая строгость, и её муж лишь усмехается, прежде чем взять её за талию и притянуть ближе. — У вас теперь своя татуированная банда, — с ухмылкой замечает он, переводя взгляд на каждого из своих детей, прежде чем задерживается на мне и Джордане. Его глаза изучают меня — доброжелательно, но с вниманием, и я рефлекторно выпрямляю спину: — Думаю, мы с мамой должны присоединиться. Привет, Нова. Он улыбается, протягивая мне руку, и его голос звучит так тепло, будто мы знакомы не пять минут, а всю жизнь. Его ладонь большая, тёплая, крепкая, и я почти чувствую, какой он человек — уверенный, надёжный, спокойный, тот, кто никогда не дрогнет под давлением. — Здравствуйте, мистер Найт, — я пожимаю его руку. — Оо, моя фамилия Скиллар, вообще-то. Но это неважно, можешь звать меня Сэт, — он без раздумий выбирает два рисунка из оставшихся на листе. Большая и маленькая медведица. Я замираю, когда он разворачивается к жене, берёт её за руку и, не спрашивая, аккуратно переводит ей татуировку на внутреннюю сторону предплечья. Он делает это так естественно, так интимно, что мне кажется, я не должна на это смотреть. Он не просто выбирает рисунок — он выбирает символ их семьи — как признание, как напоминание, как клятву, которую они дали друг другу много лет назад. Тереза опускает голову, улыбаясь, и касается его пальцев на своей руке, а он в ответ целует её в висок, и внутри меня что-то болезненно сжимается. Я не знаю, как давно они вместе. Не знаю, сколько раз ссорились, сколько раз мирились, сколько раз думали, что не выдержат. Но я знаю одно — сейчас они по-прежнему смотрят друг на друга так, словно ничего другого в мире не существует. Меня захлёстывает чувство, которое трудно описать. Это не зависть, но что-то похожее на тоску — глубокую, тихую, непреодолимую. Я хочу этого. Я хочу, чтобы кто-то держал меня за руку, смотрел на меня так же, чтобы касался меня не просто потому, что может, а потому, что не может иначе. — Раздражающе милые, правда? — голос сбоку заставляет меня вздрогнуть, и я резко поворачиваюсь, сталкиваясь с ленивым, но пристальным взглядом Джордана. Он стоит слишком близко — настолько, что я чувствую его тепло, даже не касаясь его. В его глазах что-то тёмное, непроницаемое, и я не знаю, о чём он думает, но чувствую, что он видит меня насквозь. — Скорее счастливые, — я сглатываю, отводя взгляд обратно к его родителям, но осадок на коже остаётся. — Опять мечтаешь о своём «долго и счастливо», Планета? — он говорит это мягко, без насмешки, но в голосе скользит что-то изучающее. — А это запрещено? — я поднимаю подбородок, закатывая глаза, но внутри всё равно что-то сжимается. — Это реально, — его голос становится тише, но глубже, будто он хочет, чтобы я услышала каждое слово. — Нужно просто попросить. Я замираю, ощущая, как от его слов по коже пробегает дрожь. Он говорит так, будто знает что-то, чего не знаю я. Будто у него есть ответы, которые мне нужны. — Хорошо, — я заставляю себя улыбнуться, но сердце бьётся слишком быстро. — Как только останусь с Финном наедине. Я вижу, как его плечи напрягаются. Едва уловимо, но достаточно, чтобы я это заметила. Это не злость. Не раздражение. Скорее... реакция. Он делает шаг ближе. Чуть ближе, чем нужно. Достаточно, чтобы его тело почти касалось моего, но ещё не пересекало черту. Я чувствую, как его тепло обволакивает меня, как его дыхание касается моей щеки, как в его глазах вспыхивает нечто опасное. — Хочешь заставить меня ревновать, Планета? — его голос низкий, вибрирующий, почти мурлычущий. Я забываю, как дышать. Я ощущаю его кожей, каждым нервом, каждым мускулом, который предательски напрягается в ответ. Мои губы чуть приоткрываются, неосознанно, а сердце стучит так громко, что, кажется, он тоже его слышит. — А у меня получается? — мой голос звучит тише, чем я хочу. — Слишком хорошо, — Джордан усмехается, и эта усмешка медленная, опасная, лениво-хищная. Я чувствую, как его рука медленно скользит позади меня, и в следующую секунду его пальцы касаются моей обнажённой кожи — там, где моей майке с открытой спиной не хватает ткани. Лениво, почти невинно, он начинает выводить на моей коже круги. Горячие. Обжигающие. Мои мышцы предательски напрягаются, но он не отдёргивает руку, не торопится. Его пальцы продолжают медленные, неспешные движения, точно он смакует этот момент, зная, что я чувствую каждый прикосновение слишком остро. Он знает, что делает. Его дыхание у самого моего уха. — Я думал, мы просто не торопимся, — его голос ленивый, но слишком внимательный, точно он изучает мою реакцию. — А не наоборот ускоряем процесс. Его пальцы замирают на моей коже. Я почти могу поклясться, что он чувствует, как в этот момент у меня пробегает дрожь. — Но если так... вызов принят. Я не двигаюсь. Но внутри меня всё плавится. — Опасная игра, ты не находишь? — я выдыхаю, но голос всё равно срывается. Он опускает губы к моему уху, и я ощущаю его тёплый выдох на своей коже. — Мне нравится, когда ты опасная, — его голос — шёпот, обещание, искушение. Его пальцы лениво скользят ниже. По мне пробегает горячая дрожь. Но прежде чем я успеваю что-то сказать, он отстраняется. Резко. Словно ничего не было. И это самое мучительное. Но обед проходит... слишком странно, потому что я не привыкла к такому. В моей семье за столом всегда царит напряжённая тишина или разговоры о работе даже в выходные. Здесь же стол ломится от еды и от разговоров, которые переплетаются друг с другом, создавая уютный хаос, и это сбивает меня с толку. Я ловлю себя на том, что смотрю на них слишком внимательно, пытаясь запомнить каждую деталь: как Тереза поправляет выбившуюся прядь Лавли, как Финн поддевает Бекки, а она закатывает глаза, но всё равно ухмыляется. Это нечто большее, чем просто семейная близость — это тепло, которое проникает под кожу, даже если ты не принадлежишь к этой семье. Я ощущаю его так отчётливо, что оно становится почти осязаемым, и мне от этого одновременно приятно и странно. А потом я узнаю, что Джордан играет под девичьей фамилией своей двоюродной бабушки, чтобы его заслуги не связывали с именем отца, владеющего частной авиакомпанией с джетами. Этот факт застаёт меня врасплох — я не ожидала, что он настолько... отстранён от своего наследия. В моей семье отец цепляется за фамилию и влияние, словно боялся, что без них его дети окажутся никем, а здесь, в этом доме, у детей есть свобода выбора. Финн занимается IT, Лавли обожает химию, Бекки мечтает о кино, и никто не пытается загнать их в рамки семейного бизнеса. Более того, родители поддерживают их интересы, помогают им, вместо того чтобы заставлять соответствовать каким-то ожиданиям. Я не могу не восхищаться этим, потому что мне кажется, что именно так и должна выглядеть любовь — настоящая, безусловная, та, что даёт тебе право быть собой. Этот обед мог бы стать самым уютным, что у меня был за всю жизнь, но Джордан не даёт мне забыть, что он здесь. Каждый раз, когда он якобы случайно касается моего уха или щеки, чтобы прошептать очередную просьбу, я ощущаю его дыхание на своей коже, и оно разогревает меня сильнее, чем можно было бы ожидать. Он делает это слишком ловко, слишком нагло, и я не могу не думать о том, насколько хорошо он знает эффект, который на меня оказывает. Он играет нечестно, но раз он развязал эту игру, я тоже могу в неё играть. Поэтому, когда разговор возвращается к «Пеплу Аэлории», я знаю, что Джордан будет внимательно слушать нашу дискуссию. Это мой шанс, и я не собираюсь его упускать. — Вся старшая школа загудела о ней, когда я только узнала о тебе и начала читать. А через пару недель я вижу, как Джордан называет тебя своей девушкой на Хэллоуин, и я чуть не подавилась собственной слюной, — смеётся Лавли. Я складываю руки на коленях под столом, пряча их под белоснежной скатертью, и пока Джордан отворачивается за соком, аккуратно кладу ладонь на его бедро у края его шорт. Я чувствую, как его мышцы мгновенно напрягаются, как коротко замирает его дыхание, прежде чем он делает вид, что ничего не произошло. Но я знаю, что произошло. Он не подаёт виду, но я вижу, как Найт чуть крепче сжимает стакан сока, как едва заметно напрягается линия его челюсти. Это вызывает во мне странное, опасное удовлетворение — я знаю, что застала его врасплох, и мне хочется проверить, как далеко я могу зайти. Даже если он не хочет меня по-настоящему, даже если он только играет со мной, сейчас он не контролирует ситуацию так, как ему хотелось бы. — И я держалась изо всех сил, чтобы не сказать каждому встречному, что мой чёртов брат встречается с самой Новой ДеМарс. — Следи за словами, дорогая, — уже чуть настойчивее произносит Тереза. — Потом, конечно, спустя десять миллиардов допросов, Джордан всё объяснил, но кого волнуют эти незначительные нюансы, верно? Поэтому обсудим более значимые... Будет ли продолжение? Прошло пару лет с выхода последней части, а меня не устраивает открытая концовка. Мне нравится её напор, но ещё больше мне нравится, как Джордан вынужден сделать глоток сока, когда я едва ощутимо веду ладонью вверх. Я чувствую его напряжение, чувствую, как он пытается сохранить невозмутимость, но предательское движение кадыка выдаёт его. Он хочет сделать вид, что ему всё равно, но я знаю правду. — На самом деле, — я пожимаю плечами, — концовки правда не будет. Я её не хочу. Как бы сильно я ни любила Селиан и Аардена, они закончились именно так, как и должны. Я добираюсь до опасного места на его бедре, и его реакция становится почти осязаемой. Джордан напрягается сильнее, но не отстраняется, и это говорит больше, чем любые слова. Он мог бы остановить меня в любую секунду, мог бы убрать мою руку, но вместо этого просто сжимает губы и прикладывает ладонь к лицу, словно это поможет ему сохранить самообладание. Ему приходится навалиться на стол, чтобы скрыть реакцию, и мне это нравится. Мне нравится, что он борется с этим, но не останавливает меня, словно ему любопытно, как далеко я зайду. Я позволяю себе скользнуть обратно вниз уже чуть настойчивее, ощущая, как его мышцы рефлекторно подрагивают под моими пальцами. Он может делать вид, что это ничего не значит, но я чувствую правду прямо под своими ладонями. — Но я сейчас в процессе написания новой книги, — говорю я, откидываясь на спинку стула. — Осталось буквально пара глав, и я могу прислать тебе черновики, если ты пообещаешь, что это останется между нами. — Господь, — Лавли резко выпрямляется, её глаза вспыхивают восторгом, а голос дрожит от волнения. — Ты серьёзно? Нова, я умру за это. — Это должен быть спортивный роман, верно? — уточняет Тереза с искренним интересом, и у меня на мгновение сжимается грудь от осознания, что моя ладонь всё ещё лежит на голом колене её сына. — Да, — я отмахиваюсь так, будто это ничего не значит, хотя мои пальцы, словно по своей воле, медленно скользят под штанину шорт Джордана, касаясь горячей кожи и едва-едва впиваясь в неё ногтями. — Моё издательство настояло на этом. Это будет мой первый более-менее реалистичный роман, так что я не знаю, насколько хорошим он выйдет. Джордан напрягается сильнее, его мышцы под моей ладонью становятся твёрже, как камень, и мне кажется, что он вот-вот отдёрнет мою руку, но вместо этого он просто сглатывает и опускает свои пальцы поверх моих. Его хватка твёрдая, почти контролирующая, но он не убирает мою руку — просто накрывает её, как будто даёт мне шанс передумать самой... Но я не передумываю. — Ну это же будет серия, верно? — спрашивает Тереза, и её голос тянет меня обратно в разговор. — Про хоккеистов? — хитро ухмыляется Лав. Джордан делает короткое движение — его указательный палец скользит между моих, сцепляя наши руки, прежде чем он аккуратно вытаскивает мою ладонь из своих шорт. Я уже жду, что он просто оттолкнёт её, но вместо этого он переплетает наши пальцы и оставляет руку поверх своей ноги. Без намёка на интимность, скорее просто как факт: она может быть здесь и это нормально. Но я вижу, как его губы едва заметно дёргаются в подавленной улыбке — потому что, несмотря на всё, он проиграл. — Да, первый будет про хоккеистов, а дальше посмотрим, как пойдут продажи. Если честно, я не думаю, что из этого выйдет что-то стоящее. — Она несправедлива, — негромко отзывается Джордан. — Он прав, милая, — кивает Тереза. — Ты прекрасно пишешь, и сам жанр никак не влияет на твой талант. — Видимо, — протягивает Сэт, бросая взгляд на Финна. — Нам тоже стоит почитать это. «Пепел Аэлории», верно? — Я читал, — признаётся Финн, отмахиваясь. — А потом плакал, — выдаёт его Бекка, сдавленно усмехаясь. — И что? — Джордан лениво рисует круги на тыльной стороне моей ладони. — Я тоже плакал. — Ты плакал? — я даже выпрямляюсь на своём месте, потому что это... чертовски удивительно. — Конечно, — он пожимает плечами, будто это нечто очевидное. — Не смотри так, будто для тебя это шок. Это ведь ты сделала это со всеми нами. — Поэтому сегодня ночью я подготовлю список из тысячи и одного вопроса и загляну к тебе перед сном, — Лавли встаёт из-за стола с решительным выражением лица. — Буду ждать, — смеюсь я, поднимаясь, чтобы помочь убрать со стола, хотя честно говоря, мне совсем не хочется терять контакт с Джорданом. Я ожидаю, что, как в моей семье, уборкой займутся женщины — мы начнём собирать тарелки, мыть посуду, вытирать стол, пока мужчины останутся сидеть, но всё происходит совсем иначе. Финн и Джордан убирают остатки еды, Бекка помогает папе загружать посудомойку, Лавли разливает чай для мамы. А я... я на секунду теряюсь, потому что мне не дают полноценно включиться в процесс. Сэт хлопает Джордана по плечу и говорит: — Покажи Нове комнату, пока не уехал на арену. Я благодарю Терезу за чудесный обед, обещая спуститься вниз после душа, и следую за Джорданом, который берёт мой чемодан и сумку, легко закидывая их на плечо. Дом оказывается ещё больше, чем я думала. Светлый, просторный, но при этом уютный и... дорогой, но сдержанный. Мы проходим через огромную гостиную с камином, от которой веет теплом, а второй этаж открывается длинным коридором с множеством комнат. — Моя комната напротив твоей, — хмыкает Джордан, бросая взгляд на соседнюю дверь, прежде чем открыть ту, что предназначена мне. Я переступаю порог и на мгновение замираю. Комната оказывается гораздо больше, чем я ожидала, почти по размеру как моя кухня-гостиная в Бостоне. Светлая, но не стерильная — в ней есть что-то тёплое и уютное, что делает её живой. Джордан ставит мой чемодан у небольшой гардеробной и жестом указывает на отдельную ванную. — Там полотенца и всё необходимое, если что-то понадобится — просто спроси. — Спасибо, — киваю я, уже делая шаг назад, но он вдруг хватает меня за запястье. Рывок — и я врезаюсь в него, ладонями упираясь в его твёрдую грудь. Напряжение между нами становится ощутимым, воздух сгущается, а сердце вырывается из груди. Его пальцы всё ещё обхватывают моё запястье, и он не ослабляет хватку, словно борется с собой, решая, отпустить или нет. Я смотрю на него, а он смотрит на меня, и в этот момент мир будто бы сужается до одного-единственного вопроса: кто из нас первый отступит? — Ты играешь нечестно, Планета, — его голос тихий, но обволакивающий, будто тянет меня в ловушку, из которой я не хочу выбираться. Джордан стоит слишком близко, его дыхание горячими порывами касается моей щеки, и это не должно действовать на меня, но я чувствую, как что-то в груди сжимается, едва ли позволяя мне вздохнуть. Его ладони скользят вверх по моим рукам — неспешно, лениво, как будто ему нравится чувствовать, как напрягается моя кожа под его прикосновением. Я даже не замечаю, когда они оказываются у меня на спине, на голой коже чуть выше пояса, а затем прижимаются крепче, прогреваясь на моей коже. — Ты не объясняешь правила, Джордан, — мой голос звучит ровно, но внутри меня разгорается что-то жаркое, пугающе необратимое. Я должна бы сделать шаг назад, но вместо этого мои ладони опускаются ему на пресс — сначала осторожно, будто пробуя, но потом увереннее, пальцы сжимаются в легком намёке. Мне просто нужно почувствовать, что он настоящий, что это не какая-то глупая фантазия в моей голове. — Не думаю, что новые правила или условия пойдут нам на пользу, — его голос становится хриплее, темнее, проникая прямо в мои кости. — Поэтому я просто поцелую тебя, ты ответишь мне на это и даже заткнёшь меня своим чёртовым стоном, хорошо? — И что потом? — вопрос вырывается у меня слишком быстро, а язык увлажняет пересохшие губы в предвкушении, которое нарастает внизу живота. — Потом я поеду на арену, выиграю для тебя матч, и тогда ты уже поцелуешь меня, — он выдыхает это медленно, так, будто смакует каждое слово, будто заранее знает, что мне это нравится. Одна его ладонь скользит выше, к моему затылку, его пальцы обхватывают мои волосы у основания, но не тянут — просто держат, заставляя меня смотреть ему в глаза: — Если захочешь этого, конечно. — А после этого? — А после этого мы отпразднуем победу дома за ужином, но когда все уйдут, я тайком проберусь к тебе в комнату и снова заставлю тебя целовать меня. — А если меня не нужно заставлять? — мой голос почти дрожит, но не от страха, а от жара, который поднимается внутри меня. — Тогда я чертовски жду твоего стона в моём горле, — он произносит это твёрдо, с подкупающей уверенностью, прежде чем его губы срываются с места, встречаясь с моими. Джордан целует меня резко, жадно, будто этого момента он ждал слишком долго, будто за одну секунду хочет забрать всё, что мог бы получить за те дни в разлуке. Его язык проскальзывает между моих губ, не спрашивая разрешения, а просто беря своё, но мне не нужно уговаривать себя отвечать ему. Меня затягивает в этот поцелуй так глубоко, что я забываю о том, где нахожусь. Я прижимаюсь к нему ближе, позволяя его руке сильнее вжаться в мою спину, от чего мои мышцы невольно сокращаются, будто стремясь к нему. Он звучит низко и сдавленно, когда я делаю то, чего он ждал — мой стон растворяется прямо в его рту, и это, чёрт возьми, влияет на него слишком сильно. Его губы становятся требовательнее, язык сильнее двигается против моего, а пальцы с затылка плавно скользят вниз, пробираясь под ткань моего топа. Он касается моей голой кожи, и это ощущение настолько интимное, что мне становится мало простого поцелуя. Я запускаю руку в его волосы, запутывая пальцы в густых прядях, оттягивая их назад, заставляя его чуть приглушённо застонать в ответ. Второй ладонью я опускаюсь вниз по его груди, едва сдерживая желание сорвать с него эту чёртову футболку. Моё тело дрожит от напряжения, от жара, который скапливается внизу живота, и мне кажется, что если бы он прямо сейчас прижал меня к ближайшей стене, я бы просто позволила ему делать со мной всё, что он хочет. Я готова потянуть его за собой в ванную, закрыться там хотя бы на десять минут, чтобы он смог провести рукой между моих ног, снять с меня трусики и выжать из меня тысячу стонов. Мой клитор пульсирует от одной только мысли об этом, от того, как он прижимает меня к себе, от того, как его дыхание становится тяжелее, от того, что его рука скользит вверх, приближаясь к моей груди, и я... — Джордан, — голос Терезы с первого этажа, приглушённый, но всё же слишком громкий, больно врезается в этот момент, как резкий холодный душ, — Пора выезжать. Он разочарованно рычит мне в губы, прежде чем отстраняется, но не отпускает меня. Его дыхание тяжёлое, горячее, пересекается с моим, когда он снова скользит взглядом по моему лицу, будто пытается удержать этот момент в памяти. — Я... — он прочищает горло, его голос звучит сипло, с нотками ярости на обстоятельства. — Это определённо лучше, чем я запомнил. — Тренируюсь, — я киваю, облизывая свои губы, которые всё ещё горят от поцелуя. — Надеюсь, только на мне, Планета, — его губы растягиваются в ленивой ухмылке, но в глазах вспыхивает что-то тёмное. — Только на тебе, — я не даю ему повода сомневаться. — Хорошо, — он медленно кивает. — Рад потренировать тебя. Но всё ещё нужно больше практики. Я усмехаюсь, качая головой, пока он наблюдает за мной с этим самодовольным выражением лица, которое почему-то не бесит меня так, как должно было бы. — Но это только для меня, Планета, — он произносит это почти серьёзно, без шутливой нотки. — Не для любого другого мужчины. А для меня. Я замираю. Его слова звучат почти как признание, и я не знаю, как на них реагировать. Не потому что не знаю, что сказать, а потому что не хочу услышать, как во мне всё начинает рушиться. Его слова звучат слишком спокойно. Слишком точно. Словно он уверен в том, что между нами действительно что-то есть. Как будто всё, что происходило — и на людях, и без свидетелей — вдруг перестаёт быть просто игрой. Но именно это и страшно. Потому что если он говорит это всерьёз, значит, он забыл, что это не по-настоящему. А если не всерьёз — тогда он просто жесток. Я вспоминаю, как он говорил «мы же оба хотим, чтобы это скорее закончилось», когда мы были в Майами с семьёй Харпер. И «мы оказались здесь только из-за Зальцмана», когда мы были на дне рождения Тео и выбирали команды для пейнтбола. Эти фразы впечатываются в память, как напоминание: для него всё это — временно. Удобно. Безопасно. Спектакль. Мы просто притворяемся. Мы просто хорошие актёры. Он сам всё время это подчеркивал. Сам напоминал мне не путать настоящее с вымышленным. Но если это всё — фикция, то зачем он смотрит так, будто видит меня настоящую? Зачем целует, когда никого рядом нет? Зачем говорит такие вещи, которые нельзя будет взять обратно? Я пытаюсь найти этому объяснение, но всё сводится к одному: он просто заигрался. Втянулся. Ему нравится, как я реагирую. Нравится, что никто другой ему сейчас не доступен, а я — под рукой. Он не может позволить себе других девушек, потому что у нас договор — и, возможно, именно поэтому я теперь стала частью его развлечения. Новая эмоция. Временное увлечение. Но я не играю. Никогда не играла. Всё, что происходит между нами, я контролировала, пока он не начал говорить так, будто я — не прикрытие, а выбор. И теперь самое больное — не то, что он уйдёт, а то, что на какой-то момент я почти поверила, что он и не собирается делать этого. Почти решила, что он другой. Что он останется. Но нет. Он не выберет меня. Он просто лучше притворяется. И если он думает, что может бросаться такими словами и не оставить после них следа, значит, он не знает меня совсем. — Я думаю, что нам нужно вернуться к паузе, — произношу я, и эти слова звучат почти чужими. Они не похожи на то, что я действительно хочу сказать. Они не похожи на меня. Но мне нужно их сказать. Потому что если я этого не сделаю, то увижу, как он в какой-то момент просто уйдет. И тогда это будет больнее, чем сейчас. Мои сомнения громче его слов, громче его касаний, громче всего, что я пыталась себе придумать, чтобы поверить, что у нас есть хоть что-то. Потому что у нас ничего нет. Есть договор, есть игра, есть временные эмоции, которые сойдут на нет, как только наша сделка закончится. Я допишу книгу, он выложит пост, тренер Зальцман окончательно перестанет его запугивать обменом. Все. Мы просто перестанем быть частью жизни друг друга. И когда это случится, я останусь с этим дурацким привкусом горечи на губах и с пустотой внутри. Я смотрю на него и вижу, как его осанка напрягается, как его руки скрещиваются на груди, будто он пытается создать между нами барьер. И я понимаю. Он не ожидал этого. Он не думал, что я первая это скажу. Ему казалось, что он контролирует ситуацию, что может решать, когда уйти, а когда остаться. Но я забираю у него этот выбор. Я делаю его за нас обоих. — Я... Я думал, это то, чего ты хочешь, — говорит он, и я почти слышу в его голосе что-то похожее на разочарование. Да. Это то, чего я хочу. Только я, а не мы оба. Поэтому я говорю это. Потому что если я этого не сделаю, я разорвусь. Потому что это легче — уйти самой, чем ждать, когда тебя бросят. Потому что я знаю, как это будет. Однажды он просто перестанет целовать меня. Перестанет касаться. Начнет находить причины, почему не может провести со мной время. И в какой-то момент я увижу, как он смотрит на кого-то другого. На кого-то лучше. На кого-то, кого выберет сам. Я не могу этого выдержать. Я не могу быть временной. Не могу быть частью его обязательств. Не могу думать о том, что он сейчас не с другими, только потому что обещал мне это. Но это же изменится. Найдется та, кому не придется ставить условия. Кого он сам захочет. Кого он по-настоящему выберет. И это буду не я. — Я... — я чувствую, как у меня пересыхает во рту, — Я думала, что мы просто играемся. Игра. Вот и все, чем это было. Я снова ставлю между нами барьеры, потому что не могу позволить ему увидеть, насколько мне больно. Потому что если он увидит, это будет означать, что я проиграла. Что я поверила. Что я позволила себе хотеть невозможного. Он молчит. Просто смотрит на меня, сжав челюсть, и я вижу в его взгляде нечто болезненное. Что-то вроде ярости. Что-то похожее на сожаление. И это самое страшное. Потому что если он сожалеет, значит, он уже начал отпускать. Значит, он уже понял, что это ошибка. Что мы ошибка. — Я тебя услышал, Планета, — ровно говорит он, и его голос звучит чертовски пусто. — Увидимся на арене. И он уходит. Даже не хлопает дверью. Потому что это бы означало эмоции и чувства, а их у него ко мне нет.