Первый период

Двадцать пятое декабря Это неприятно. Даже больно. Хотя, казалось бы, не должно. Но тем не менее — это так. Это сидит внутри, тяжелым комом, сжимает грудную клетку, заставляет меня стискивать зубы. Мне не нравится это ощущение. Не нравится осознание, что ее слова задевают меня глубже, чем должны. Что какая-то часть меня все еще надеется услышать от нее нечто иное. Победа с хет-триком, триумф в родном городе, теплое празднование с командой в кругу семьи — ничего из этого не помогает. Ни разговор с Винсом, ни его попытки убедить меня, что все не так однозначно. Что она не хочет отталкивать меня, что ей просто нужны доказательства. Доказательства того, что я выберу ее. Что не исчезну. Она настолько сломлена, в ней столько усталости и боли, что я понимаю — одних слов недостаточно. Я должен доказать, что всё, что чувствую к ней — по-настоящему. Потому что слишком долго ей твердили, будто она — запасной вариант. Не первая. Не та, ради которой остаются. Не та, которую выбирают. И теперь, даже когда кто-то говорит искренне, она не может просто взять и поверить. Она не может просто взять и поверить мне. И мне даже не столько обидно, сколько... горько. Почему ей так сложно просто поверить, что на этот раз всё по-другому? Что я — не они? Но самое сложное — я готов. Готов дать ей эту уверенность, готов показать, что никуда не собираюсь уходить. Готов сказать ей об этом прямо. И это пугает. Я не привык бороться за кого-то. Не привык объяснять, что мне можно верить. Мне никогда раньше не приходилось заслуживать чье-то доверие. Я просто был. Меня либо принимали, либо нет. Но она... Она делает все таким сложным. И я злюсь. Не на нее, даже не на ситуацию — я злюсь на себя. Потому что мне не все равно. Потому что я хочу, чтобы она чувствовала себя с моей семьей как дома. Чтобы не ждала подвоха, не искала в каждом жесте возможную угрозу. Чтобы просто поверила, что ее здесь любят. Просто так. Без условий. Потому что я хочу ее. Хочу, чтобы моя семья радовалась ей больше, чем мне. Хочу, чтобы она чувствовала себя здесь не просто уютно, а по-настоящему, безоговорочно желанной. Чтобы ее руки легко находили мою ладонь за разговорами с моей семьей, чтобы она прятала улыбку, когда кто-то из моих сестер или брата отпускал очередную дурацкую шутку. Хочу, чтобы она дрожала от моих прикосновений, чтобы глядела на меня лукаво из-под ресниц, пока ее рука медленно скользит по моему бедру под столом. Хочу слышать ее голос, приглушенный, охрипший, когда я запускаю язык в ее рот. Хочу все это. А не чертову паузу. Но я могу уступить. Могу дать ей время. Могу отступить на шаг назад, если ей нужно. Но только пока. Только пока она не увидит то, что очевидно для меня. Только пока не поймет, что первый раз в своей чертовой жизни я готов стараться. Потому что она — это все, что мне нужно. Поэтому я следую очередному плану Винса. Раз его первый был настолько хорош, что привел нас сюда, к этому моменту, то, возможно, стоит довериться ему и дальше. План прост: во-первых, вплести Планету в свою личную, не связанную с карьерой жизнь. Во-вторых, раскрыть свою романтическую натуру. Заставить ее влюбиться в меня. Чтобы она выбрала меня, так же как я выбираю ее. Но этим утром я выполняю только первый пункт — без давления и лишних слов. — Нам точно не влетит за это? — хмыкает Планета, в очередной раз оглядываясь на выход из гаража. — Мы всегда это делаем перед Рождеством, — отмахивается Финн, приклеивая очередной стикер на капот папиного автомобиля. Я краем глаза ловлю выражение ее лица — смесь сомнения и любопытства. Она здесь, она участвует, но я вижу, что в ее голове крутится тысяча мыслей. Что она все еще анализирует, все еще ищет подвох. — Ага, — подтверждаю я, продолжая обклеивать крышу машины неоново-желтыми стикерами. — В прошлом году мы завесили стены его домашнего кабинета нашей рождественской фотографией. В позапрошлом — обстреливали его из водных пистолетов каждый раз, когда мама говорила кому-то из нас «следи за словами». Два года назад мы обернули всю гостиную в упаковочную бумагу. — Нет, — вмешивается Лавли, открывая новую пачку стикеров. — Это было три года назад. Два года назад мы спрятали сотню крошечных фигурок Санта-Клаусов по всему дому. Он собирал их до Пасхи. — Вам должно быть было весело расти вместе, — хмыкает Планета, кутаясь в свою толстовку. — И раздражающе, — говорим мы хором. Я почти уверен, что она снова уйдет в свои мысли. Что вспомнит свое детство и начнет нас сравнивать. Начнет сомневаться в том, что ей действительно есть место среди нас. Но нет. Она все еще выглядит расслабленной. Чертовски сонной. Уютной. И мне жаль, что никто из команды не остался у нас с ночевкой. Жаль, потому что тогда у меня было бы оправдание. Оправдание, чтобы обнять ее. Чтобы почувствовать ее тепло, уткнуться носом в ее волосы, вдохнуть кокосовый аромат. Но я не делаю этого. Я остаюсь на месте. Не выбиваюсь из нашего с Винсем плана. И продолжаю клеить стикеры, потому что через сорок минут отец спустится к машине. Мы стараемся быть тихими, но с самого начала ясно, что это бесполезно. Нас пятеро, и даже если мы только проснулись, даже если у нас еще слипаются глаза, даже если кто-то все еще зевает, мы все равно умудряемся генерировать бесконечные шутки и подкалывать друг друга. Сдерживать смех? О, нет, мы бы с радостью, но получается только хуже. Чем больше кто-то пытается сделать серьезное лицо, тем громче в итоге раздается чей-то сдавленный смешок, а за ним, как снежный ком, накатывает новый всплеск смеха. Но работа выполнена. Каждая поверхность папиного джипа теперь покрыта стикерами — ни единого свободного сантиметра. Мы так гордимся результатом, что стоим пару секунд, любуясь им, прежде чем рвануть в укрытие — за мамину машину в гараже. Сердце стучит чуть быстрее, чем должно, от предвкушения — ожидание всегда самое сладкое. Я слышу, как кто-то тяжело дышит рядом, кто-то чуть двигается, а кто-то даже зажмурился, чтобы не выдать себя смехом. Я выглядываю ровно в тот момент, когда папа открывает дверь гаража. Он замирает. Всего на секунду. Я замечаю, как его бровь чуть дергается вверх, и на мгновение мне кажется, что он рассержен, но потом... Он вдруг коротко фыркает, а затем разражается заливным смехом. — Мне следовало бы догадаться, — говорит он между смешками, когда мы едва сдерживаем себя, все еще прячась в нашем укрытии. — Когда я вышел из спальни, а в меня ничего не прилетело, это уже должно было меня насторожить. Финн поднимает руку, показывая пальцы, отсчитывая секунды. Один. Два. Три. И вот мы уже выпрыгиваем из-за укрытия с воплями «Сюрприз!», визгами и смехом, который невозможно остановить. — Это определенно чертовски круто, — папа качает головой, доставая телефон и уже прикидывая, как лучше снять это безумие. — Давайте кучнее. Я делаю шаг вперед, позволяя себе вдохнуть этот момент. Мы все толкаемся, кто-то уже умудряется снова шутить, но я краем глаза замечаю, как Планета остается в стороне. Она даже не делает попытки подойти ближе, будто это нечто чуждое для нее. Эти фотографии не пойдут в сеть — родители максимально приватны в своей личной жизни не смотря на их работу и я все таки не просто так играю под другой фамилией — поэтому по условиям нашего соглашения ей не обязательно быть на фото, которое не дойдет до публики. Но ей обязательно надо быть на фото для меня... Я уже собираюсь сказать ей об этом, но папа опережает меня. — Нова, — спокойно зовет он, кивая в нашу сторону. — Я понимаю, что тебя втянули в это насильно, но мне нужна фотография со всеми моими проказниками. Я вижу, как она замирает. Всего на долю секунды. Возможно, никто этого даже не заметил этого, но я — заметил. Ее плечи чуть опустились, а пальцы дрогнули, будто она сжала их в кулак, прежде чем принять решение. Она все же обходит машину и становится рядом с Беккой, осторожно приобнимая ее. И даже так, даже с этим крошечным движением я вижу, как она старается казаться естественной. Папа делает несколько снимков, а затем снова смеется. — Бекки, — говорит он, переводя взгляд на младшую. — Ты за старшую. Убедись, что все хорошо позавтракают. Бекка вытягивается в струнку и грозно отдает честь: — Есть, сэр! Все снова смеются. Финн и Лавли тут же начинают обсуждать, как будут украшать дом, пока один за другим исчезают в доме. Папа прощается с каждым из нас по очереди, заключая в короткие, но крепкие объятия. Когда доходит очередь до Планеты, она даже не думает отстраняться. Она принимает его объятие, и я почти физически ощущаю, как она напрягается. Она тяжело выдыхает, когда он желает ей хорошего дня, и этого едва заметного жеста хватает, чтобы понять: что-то внутри нее снова борется с чем-то. Она делает пару шагов к дому, но прежде чем скрыться за дверью, оборачивается ко мне, будто спрашивая ждать ли меня. Я лишь коротко киваю, что все в порядке. — Она хорошо держится, верно? — хмыкает папа, открывая дверь своей машины не снимая ни единого стикера. Я моргаю, возвращаясь к реальности. — Вроде того, — пожимаю плечами я. — Убедись, что она в норме, Джордан, — папа закатывает рукава, кивая, его голос становится чуть серьезнее. — Я не знаю, какая у нее обстановка в семье, но если она не проводит с ними семейные праздники... это многое говорит. Я медленно киваю, складывая руки на груди. — Там все сложно. Он вздыхает, кивает, прежде чем добавить: — Тогда я рад, что она с нами. Мы рады познакомиться с ней. Не знаю, кто рад больше — Лавли или твоя мама, они без ума от нее, особенно когда видят, как вы оба стараетесь друг для друга. Эти слова задевают меня сильнее, чем должны. Я отмахиваюсь, облокачиваясь на капот машины, чтобы хоть как-то удержать равновесие, будто этот разговор выбивает меня из него. — К сожалению, это только на публику. Папа недоверчиво прищуривается, будто в нем просыпается агент ФБР. — Правда? Разве вы не разговариваете о жизни, когда остаётесь вдвоем? Не делаете что-то друг для друга? Не поддерживаете друг друга? От его слов в груди что-то болезненно сжимается. От каждого из них вспыхивают обрывки воспоминаний: чертово торнадо, ужин с ее отцом, она в моей хоккейной джерси с еще одним двусмысленным плакатом на трибунах, ее готовка для меня и команды, стрельба из лука, поход в спа, ночные разговоры по душам... — Просто наш стиль общения, — грустно хмыкаю я, будто пытаясь отшутиться, но звучит это неубедительно. — Поэтому и «к сожалению»? Я поджимаю губы. — Она... Она просто борется со мной, пока я стараюсь не давить на нее. Папа задумчиво кивает: он не спорит, не делает лишних замечаний, просто хлопает меня по плечу. — Тогда просто не переставай стараться, сын. Но ты сам прекрасно знаешь, что можно бояться чего-то всю свою жизнь, пока однажды кто-то не придет и не надавит на тебя достаточно, чтобы ты наконец принял решение. Я смотрю на отца и понимаю, что он говорит не просто так. Он видит меня насквозь. Всегда видел. Я ненавижу это чувство — когда меня раскусывают, когда все мои страхи оказываются на ладони у человека, который слишком хорошо меня знает. Но он не давит, не торопит, просто ждет, когда я сам сделаю выбор. Только вот легче от этого не становится. — Нова хорошая девушка, но не доводи ситуацию до этого. Вы взрослые люди и можете все обсудить, верно? Я киваю, но внутри все сжимается. Да, мы взрослые люди. Да, мы можем все обсудить. Но почему тогда мне кажется, что разговор с ней будет сродни прыжку с высоты? — Я просто боюсь все испортить, — признаюсь я. Слова даются с трудом. Признание в слабости всегда дается с трудом, но отец даже не удивляется, только пожимает плечами. — Ну, если не постараешься, то и портить будет нечего, потому что у нее появится тот, кто этого не испугается. Его голос ровный, спокойный, но в нем есть что-то, что ударяет прямо в цель. Как будто он только что выставил передо мной зеркало, и я вижу себя таким, какой я есть. Парнем, который боится. Парнем, который может упустить единственное, что действительно имеет значение. — Я понял, — говорю я. Отец молча кивает. Потом коротко обнимает меня, хлопая по спине, и этого простого жеста почему-то хватает, чтобы напряжение внутри немного ослабло. — Я надеюсь. Он отстраняется, усмехаясь, пытаясь разрядить обстановку: — Упустим всю эту речь про брак и внуков, поэтому сделаем вид, что я сказал это и сразу перейдем к делу. Я закатываю глаза, но он уже переключается на другое. — Доставка приедет к десяти, мама вызвала кого-то из декораторов, но елка все еще на вас. Я вернусь, как только подпишу кое-какие бумаги и во всем поучаствую. Я лениво киваю, провожая его взглядом. Только когда машина выезжает из гаража я позволяю себе выдохнуть. Но лишь на минутку, потому что на кухне полный хаос. Лавли жарит омлет с беконом, Финн и Планета замешивают тесто для вафель, а Бекка все это снимает на чей-то телефон, ведя запись в стиле кулинарного шоу. Все смеются, болтают, спорят о том, что лучше — сладкие или соленые топпинги, а я просто замираю у двери, запоминая этот момент. Мне нравится видеть их вместе. Но больше всего мне нравится, что Планета в центре всего этого. Она смеется с Финном, спорит с Лавли, уворачивается от Бекки, которая пытается снять ее лицо крупным планом. Она словно всегда была здесь. Словно всегда была частью нашей семьи. Я знаю, что Финн доверяет ей. Он не говорит этого вслух, но я вижу это в том, как он обсуждает с ней свою карьеру. Финн не любит показывать слабость, не любит жаловаться, но с ней — другое. Он рассказывал ей, как тяжело совмещать дополнительное образование с работой в крупной IT-компании. Как иногда ему кажется, что он не справляется, что требования слишком высоки, что он боится подвести людей, которые в него верят. И мне чертовски странно, что он говорил это ей, а не мне. Я узнал об этом случайно, спустя две недели его нового загруженного графика год назад, а она — спустя два дня их знакомства. Лавли тоже доверяет ей. Настолько, что уже спустя час после их встречи рассказала ей о своем лучшем друге, в которого влюблена. Сестра годами скрывала это от меня, от Финна, даже от Бекки, но Планете призналась сразу. Как будто она знала, что та не будет осуждать, не будет раздавать ненужные советы. Просто выслушает. И я даже не злюсь, что узнал об этом последним. Просто удивляюсь тому, насколько легко ей открываются люди. А Бекка... Бекка восхищается ей. Я вижу это в том, как она смотрит на нее, как спрашивает маму, можно ли покрасить хотя бы одну прядь волос в темно-бордовый. Всего пару месяцев назад она презирала все, что связано с копированием чужого стиля, а теперь... Теперь она хочет быть хоть немного похожей на Планету. И я понимаю, почему. Она не делает ничего особенного, просто она... такая, какая есть. Она умеет слушать. Умеет поддерживать. Она не осуждает и не торопит. Она дает людям пространство, но при этом заставляет их чувствовать себя важными. Я смотрю на нее и понимаю: я хочу, чтобы она знала, что я вижу ее. Что я ценю ее. Что я готов быть для нее тем, кто не испугается. — Ты собираешься помогать? — хмыкает она, вытягивая меня из мыслей. Я медленно улыбаюсь, лениво ступая в кухню. — Вы и без меня отлично справляетесь. Но я все равно оказываюсь рядом с ней — достаточно близко, чтобы почувствовать ее тепло, но не настолько, чтобы пересечь границы. — Чем я могу помочь? Мой голос становится ниже, когда я наклоняюсь ближе, почти касаясь ее плеча. Я жду, что она повернется, и если сделает это слишком резко, я поцелую ее. Она этого не сделает, но мне нравится сама возможность. — Кофе сойдет, не хочется есть сгоревшие вафли. Она даже не смотрит на меня, но я замечаю легкую улыбку на ее губах. — Тогда стоило Бекку поставить вместо Финна, — шепчу ей на ухо, зная, что Финн это услышит. — Чувак, — тянет он, притворно обиженно. — Я все еще как минимум раз в три дня готовлю себе еду, в отличие от некоторых. — Это не значит, что это съедобно, — парирую я, слегка отстраняясь от Планеты, но оставаясь рядом. Облокачиваюсь на кухонный остров, упираю руку в бок. — Позавчера ты ел мои буррито, — закатывает глаза Финн. — Когда ты в последний раз сам готовил себе еду? Я притворно задумываюсь. — Думаю, пару недель назад. — Правда? — Планета впервые действительно смотрит на меня, слегка удивленно. — Не знала, что ты умеешь готовить. — Что за стереотипы? — отмахиваюсь я. — То, что я хорошо зарабатываю, не значит, что я бытовой инвалид. Она фыркает, но в глазах проскальзывает интерес. И мне чертовски нравится этот интерес. — Серьезно? — Планета смотрит на меня с прищуром, в голосе отчетливо слышится насмешка. — На скольких градусах ты стираешь свое постельное белье? Я приподнимаю брови, словно раздумываю над ответом, хотя на самом деле просто тяну время, наблюдая за тем, как ее губы медленно растягиваются в победной ухмылке. Она уверена, что поймала меня, что я сейчас запнусь, отвернусь или придумаю что-то на ходу, но я просто пожимаю плечами, нарочито лениво. — Я его не стираю, у меня есть помощница по дому, очевидно, — произношу ровно, но с трудом удерживаю улыбку, особенно когда вижу, как ее глаза чуть расширяются от удивления. Мне хочется оставить ее с этим чувством, позволить ей поверить, что я действительно ничего не знаю, но я не могу не добавить: — Но я знаю, что шелковые и атласные вещи нужно стирать при тридцати градусах. Планета закатывает глаза, тяжело вздыхая, но уголки ее губ все равно приподнимаются в улыбке, и, черт возьми, это самое приятное зрелище, которое можно наблюдать в такое время утра. Я позволяю своей улыбке появиться в ответ, хотя делаю это медленно, будто не хочу признаваться, что мне нравится эта перепалка так же сильно, как и ей. Финн с Лавли что-то бурно обсуждают на другом конце стола, а Бекка все еще держит камеру, не упуская ни секунды из происходящего, из-за чего завтрак превращается в очередное шоу, в котором теперь участвуют все. Когда мама появляется в столовой, Бекка наконец выключает съемку, но в комнате все равно не становится тише — кто-то переспрашивает, кто-то смеется, а я просто накладываю маме омлет и вафли, пока Планета разливает остатки кофе. В этом есть что-то удивительно естественное, будто она давно стала частью всего этого, вплетается в нашу утреннюю суету так же легко, как свет, пробивающийся сквозь занавески. Мне хочется удержать этот момент, замедлить его, чтобы запомнить, как она стоит здесь, рядом, как наливает кофе так, словно делала это сотни раз, как моя семья даже не задумывается, что она здесь — просто принимает это как будто так и должно быть. К десяти утра, как и обещал папа, приезжают декораторы, врываясь в дом шумной толпой в новогодних колпаках. Они заполняют собой практически все пространство, развешивая гирлянды, расставляя свечи, добавляя к каждому уголку дома немного уюта и праздника, и даже я, не особо впечатлительный в таких вещах, замечаю, как все вокруг становится теплее. Мы с Финном возимся с двухметровой елкой, накладывая слой за слоем, пока мама не объявляет, что пора переодеться в рождественские пижамы — это семейная традиция, и мы не нарушаем ее уже много лет. Мы никогда не украшаем дом заранее, делая это в последний момент, прямо перед Рождеством, но оставляем декорации до пятого января, так что это более чем разумно. Я не хочу подниматься наверх, не хочу тратить время, поэтому просто захожу в ближайшую гостевую ванную, переодеваюсь там, а потом выхожу и... на секунду замираю. Первое, что я вижу, — это Планета. Она стоит в центре комнаты, в такой же пижаме, как у всех нас, с чуть великоватыми штанами и свободной рубашкой, из-за чего выглядит еще уютнее, чем должна была. Бекка надевает ей на голову рождественский колпак, а сама Планета в этот момент в шутку спорит с Финном, отбиваясь от него руками, пока Лавли смеется где-то на фоне. Я не знаю, почему именно этот момент бьет по мне сильнее всего — почему мне вдруг становится тяжело дышать, почему в горле встает ком, будто я вот-вот скажу что-то, о чем потом пожалею. Она здесь, с моей семьей, в такой же пижаме, в окружении людей, которые за несколько месяцев уже привыкли к ней, даже не встречаясь с ней. Они приняли ее как свою, и это все чертовски правильно... потому что я хочу, чтобы так было всегда. — Ты незаконно неотразим, что нереально в подобных образах, — усмехается Планета, когда я подхожу ближе, и ее голос выводит меня из этого странного ступора. Я смеюсь, чуть пихаю ее в бок, но чувство в груди никуда не уходит — остается там, оседает чем-то тяжелым, заставляя задумываться о том, чего я никогда не должен был хотеть. Финн вскрывает новую упаковку игрушек для елки, Лавли включает рождественский плейлист, вернувшийся папа встречает кейтеринг, и все двигается по привычному сценарию, но я больше не могу выбросить из головы эту картинку — Планету в рождественской пижаме, в центре всей этой суеты, будто она всегда была ее частью. Декораторы заканчивают с гостиной, позволяя нам самим заняться елкой, и именно в этот момент я замечаю, как в Планете что-то меняется, когда Бекки просто упоминает что «совместное украшение елки — это семейная традиция». Ее плечи напрягаются, пальцы сжимаются, и она медленно, едва заметно, делает шаг назад, будто хочет исчезнуть из этого пространства, затеряться среди подушек на диване. Она садится в самый дальний угол, притворяясь, что просто наблюдает за нами и не хочет мешаться. — Давай, Нова, — добавляет мама, и в ее голосе столько теплоты, что мне самому хочется отвернуться. — Это семейный праздник, ты должна быть с нами. Что-то мелькает в глазах Планеты, что-то тонкое, но острое, будто она не понимает, правда ли она может в это поверить. Она не двигается, не отвечает, просто сидит, и я чувствую, как напрягаются мои собственные плечи, потому что я знаю, что ее семья была другой. Там не было традиций, не было теплых слов, не было таких моментов, когда ты просто часть чего-то большого, где тебе рады. Там ей приходилось защищаться, отстраняться, привыкать к тому, что для нее не будет места. Но здесь для нее есть место. И меня убивает то, что она до сих пор не верит в это. Я смотрю на нее, на то, как она сидит, будто не знает, можно ли ей подняться и подойти к нам, и от этого все внутри сжимается, болит так, как не должно. Мне хочется просто протянуть к ней руку, сказать что-то, что развеет все ее сомнения, но слова застревают где-то в горле. Потому что это она. Моя Планета. Та, что застряла у меня под кожей, как чертово клеймо, и от которой мне не избавиться, даже если бы я захотел. Но я не хочу. Я хочу ее здесь. Сейчас. И навсегда. Украшение елки — это хаос, но приятный. Повсюду коробки с игрушками, открытые, перепутанные гирлянды, Финн спорит с Лавли, какие огоньки лучше, Бекка снимает на телефон, а я в какой-то момент просто стою, прислонившись к лестнице, наблюдая за тем, как Планета медленно растворяется в этом шуме. Сначала она осторожна, берет в руки игрушки с каким-то отстраненным видом, будто ждет, что кто-то сейчас скажет ей, что этого достаточно, что больше можно не участвовать, но этого не происходит. Бекка вовлекает ее в процесс, шутит, передает шарики, Финн отвлекает дурацкими вопросами, мама дает советы, и постепенно я замечаю, как ее плечи расслабляются. Она даже открывается им — пусть и медленно, возможно даже неохотно, но она уже продолжает, слишком спокойно, словно ей все равно. Она рассказывает, что у нее неплохие отношения с мамой, просто та живет в Сингапуре с новым мужем, и они не празднуют Рождество или Новый год. Она не особо близка с братом и сестрой из-за давления их отца, поэтому те уехали на каникулы к семьям друзей, так что она осталась одна. Я жду, что она расскажет им и про отца, но она ничего не говорит. В комнате становится на мгновение тише, но никто не спрашивает, и, к счастью, это остается за чертой. Мама только тепло улыбается, как будто хочет сказать, что теперь у нее есть семья и здесь. Финн шутит, Бекка с Лавли заваливают ее вопросами, отвлекают, смеются с ней, и она улыбается в ответ, искренне, так, что у меня перехватывает дыхание. Я просто рад, что она здесь со мной. Так у меня больше шансов доказать ей, что она мне нужна, что я выбираю ее, несмотря ни на что. Поэтому, когда елка наконец наряжена, мама просит одного из декораторов сделать несколько снимков, и все послушно собираются у дерева. Я замечаю, как Планета пытается незаметно отступить, обходя меня, но прежде чем она успевает это сделать, я ловлю ее за руку. Чуть сжимаю пальцы, чтобы она почувствовала уверенность в моем жесте, и тихо, но четко произношу: — Это семейные фото. Нам нужны все, Планета. Я не жду ответа, просто притягиваю ее к себе и обнимаю за плечи, позволяя губам едва коснуться ее макушки — так, что она, скорее всего, даже не замечает этого. Но я чувствую ее, когда она привычно обнимает меня в ответ, легко, естественно, как будто делала это тысячу раз. Ее рука медленно скользит по моей спине, останавливаясь на резинке пижамных штанов, и я ощущаю, как напряжение все еще держится в ней. Но потом она чуть сильнее прижимается ко мне, ее голова касается моей груди, и в этот момент она, кажется, расслабляется. Я позволяю себе улыбнуться, когда она вдруг пихает меня в бедро, тихо хмыкнув: — Позируй, Джордан. — Пытаюсь изо всех сил, — уверяю я, наконец поднимая взгляд в камеру. — Отлично, — довольна мама, пролистывая снимки, потом она поднимает голову и привлекает всеобщее внимание: — Сейчас час дня, гости соберутся к семи, поэтому я хочу, чтобы к половине все были готовы к ужину. Все послушно кивают, и я в том числе. Она добавляет, что можно уже спустить подарки, чтобы завтра устроить типичное утро после Рождества, когда вся семья собирается вместе, чтобы открыть подарки, но при этом просит нас не мешать декораторам завершить работу. Все начинают расходиться, и я перехватываю брата, прежде чем он уходит в другую комнату: — Финн, я возьму твою машину? — Ключи в прихожей, — кивает он, исчезая за дверью в домашний кинотеатр. — Ты уезжаешь? — тихо спрашивает Планета, подходя ближе, и в ее голосе звучит легкое непонимание. — Да, — я неуверенно чешу затылок. — Нужно кое-что забрать. Ты сможешь остаться одна? На самом деле я надеюсь, что да, потому что мне нужно забрать ее подарок, а брать ее с собой — не вариант. — Я не буду одна, — хмыкает она, кивая в сторону двери, за которой скрылись Финн и девочки. — Мы собираемся посмотреть что-нибудь, я думала, ты пойдешь с нами. — Да, — все еще говорю я неуверенно. Я не хочу врать, если она начнет расспрашивать, но и раскрывать план тоже нельзя: — Я к вам присоединюсь позже. — Хорошо, — кивает она, но прежде чем уйти, ухмыляется: — У меня будет время нарыть на тебя компромат. Я смеюсь, глядя, как она отступает назад спиной, не сводя с меня взгляда, прежде чем скрыться за дверью кинотеатра. А я, все еще в этой дурацкой пижаме, беру ключи Финна из прихожей и отправляюсь за подарком. Не то чтобы я был тем парнем, который вспоминает о таких вещах в последний момент. Наоборот — я был слишком хорош в этом, и подготовил сразу два подарка. Один купил еще полторы недели назад, когда Винс напомнил мне о праздниках в целом. Второй заказал уже на следующий день, потому что Винс скинул мне ее виш-лист вместо нее самой — просто мне нужно было мое собственное участие, чтобы доделать кое-что важное. Я не знаю, будет ли она что-то дарить мне. Я этого и не жду. Мне достаточно, что она просто рядом. Но если у меня есть шанс сделать ее хоть немного счастливее, я не упущу его. И даже не выйду за рамки придуманного ею бюджета на подарки. Ну, почти... Когда я подъезжаю к дому, часы на приборной панели показывают почти четыре вечера, и, к счастью, грузовиков с декораторами уже нет. Двор чист, как будто и не было того хаоса, который они здесь развели, а это значит, что я могу спокойно припарковаться на привычное место Финна — чуть дальше у ворот. Заглушив двигатель, я остаюсь сидеть в машине пару секунд, рассеянно глядя на окно второго этажа, где горит свет. Планета наверняка уже вернулась в комнату после фильмов и, скорее всего, собирается к вечеру. Но прежде чем выйти, я вытаскиваю подарок из бардачка, кручу его в пальцах, словно проверяя вес, а потом прячу в карман пижамных штанов. Я выхожу наружу, вдыхаю прохладный воздух, задерживаясь у машины чуть дольше обычного. Потому что в голове неожиданно выстраивается идея — дерзкая, нелепая, но до смешного правильная. Если она писала об этом, значит, хотела этого. Значит, мечтала. А если мечтала, то, черт возьми, почему бы мне не сделать это реальностью? Я бесшумно, насколько это возможно, направляюсь в гараж, отыскивая то, что мне нужно. Через пару минут вытаскиваю оттуда строительную стремянку — чертову громоздкую штуковину, которая гремит так, будто хочет выдать меня всем, кто есть в доме. Но я все равно ее раздвигаю, проверяя, хватит ли длины до второго этажа. Потому что я собираюсь быть чертовым Ромео. Вернее, чертовым Аарденом. Тем самым, которого она сама придумала. Пусть он лез на башню ради любимой, но в этом доме второго этажа вполне достаточно. Она описала сцену так, как будто чувствовала ее до мелочей — каково это, когда кто-то лезет к тебе в окно, чтобы просто быть рядом. Это было в «Пепле Аэлории», в мире, где существовали белые кустовые розы, стрельба из лука, лошади в исполнении Пегасов и даже чертовы летающие киты. И там была башня. Башня, в которую лезли ради нее. Поэтому я действительно лезу по этой чертовой стремянке, молясь всем богам, чтобы не навернуться вниз. Краем сознания замечаю, как метал под моей ногой поскрипывает, но выбора уже нет. Я цепляюсь в боковые опоры, напряжение отдается в плечах, ладони холодеют на металле. Господь, пожалуйста, пусть она будет одна. Если в этой комнате кто-то еще, я окажусь в самой тупой ситуации в своей жизни. Я поднимаюсь выше, пока не оказываюсь на уровне окна. Замечаю, как за белым тюлем движется тень, и через секунду стучу в окно. И первое, что я вижу — ее лицо. Заплаканное. Глаза блестят от слез, губы чуть приоткрыты от удивления, мокрые волосы спутаны и липнут к щекам. У нее покрасневшее лицо, и я мгновенно напрягаюсь, потому что крутится только один вопрос: почему она плакала? — Джордан? — она выдыхает так, будто не верит, что я настоящий, а потом быстро открывает окно, практически хватаясь за мои предплечья. — Что ты здесь делаешь? — Ты в порядке, Планета? — это первое, что слетает с губ, хотя должен был быть совсем другой вопрос. — Что? — она моргает, словно только сейчас осознает мои слова, а потом качает головой. — Да, я же не на чертовой стремянке. Ее пальцы все еще держат меня, крепко, так, как будто боятся, что я сорвусь. Я подтягиваюсь чуть выше, так, чтобы оказаться на уровне ее лица, но пока не пересекать границу между «еще снаружи» и «уже в ее комнате». Мне нужно понять, почему ее глаза такие влажные, почему она не просто растерянная, а явно подавленная. — Почему ты плачешь? Что-то случилось, Планета? — Умоляю, Джордан, — она не ослабляет хватку, почти впиваясь пальцами в мою кожу. — Давай ты войдешь вовнутрь, и мы поговорим. Я на секунду зависаю между решением, но в итоге выбираю очевидное — перехватываю подоконник, переношу вес вперед и забираюсь внутрь. Стою прямо перед ней, ощущая теплый воздух комнаты, и только тогда понимаю, что не успеваю сказать ничего, потому что она бросается ко мне с объятиями. — Что случилось, Планета? — шепчу я, проводя рукой по ее спине и наклоняясь, чтобы оставить легкий поцелуй на макушке. — Ты будешь смеяться, — ее голос приглушенный, когда она прижимается ко мне. — Обещаю, что нет. — Мы смотрели «Как приручить дракона», — она отстраняется, начиная ходить взад-вперед по комнате. — Последнюю часть. Это самая смертоносная часть на планете. — Ее голос срывается, и в глазах снова появляются слезы. — Я буквально начала плакать с самого начала и до конца, черт, да все начали плакать. Зачем мы вообще согласились с Лавли? Это даже не рождественский мультик. И я видела его сотни раз. И я все равно плачу. Я просто не понимаю, зачем такое снимать для детей. Я смотрю на нее и осознаю, что не знаю, как реагировать. Потому что это самое прекрасное и самое ужасное, что я видел в своей жизни. Она так искренне переживает за этот мультфильм, за его героев, как будто они настоящие. Но ведь так со всем в ее жизни: она плачет над видео с китами, потому что чувствует их силу, плачет из-за собственного мнения о себе, потому что ему нельзя доверять, плачет от счастья, когда получает цветы, потому что не привыкла, что кто-то делает для нее что-то просто так. И мне хочется сохранить ее такой — чувствительной, открытой, настоящей. Но в то же время мне хочется оградить ее. От всех этих слез, от всей этой боли, от всего, что может хоть как-то ранить ее. Чтобы она не плакала. Чтобы не чувствовала эту тянущую, сжимающую сердце боль. Я делаю единственное, что могу прямо сейчас: снова притягиваю ее к себе, крепко обнимаю, позволяя ей уткнуться в меня и просто стою так, ощущая, как ее дыхание постепенно выравнивается. — Они там все падали и разбивались, и снова падали, — продолжает она, утирая слёзы, — а потом всё закончилось, но этот осадок... Я думала, душ поможет, но, чёрт... А потом ты на этой чёртовой высоте, а если бы ты упал и разбился? Господь, я бы возненавидела себя за это. — Максимум сломал бы руку, — стараюсь отшутиться я, когда она наконец отлипает от меня, выглядя через чур суровой. — Это не смешно, Джордан. — Верно, извини, ты права, — поспешно соглашаюсь я. — Я... я просто хотел подарить тебе подарок. — Нельзя было войти иначе? — Она скрещивает руки на груди. — Господь, Планета, — хмыкаю я, — тебе следует перестать говорить это слово. Я просто хотел сделать красивый жест. — Но почти довёл меня до сердечного приступа, — отбивается она. — Планета, — говорю я уверенно, сжимая её плечи в своих ладонях, чтобы она заземлилась в спокойствии, — я в норме. Уже в твоей комнате. Пытаюсь вручить тебе свой подарок. До неё как будто только сейчас доходят мои слова, когда она замирает, чуть приоткрывая губы в удивлении: — Ты не должен был, — сразу же реагирует она, качая головой. — Ты даже не знаешь, что это, — грустно хмыкаю я. — Может, там жвачка за доллар или грязный носок Тео. — Тогда тем более не стоило, — её губы чуть дёргаются в улыбке. — Но я захотел, — киваю я, отпуская её. И я чувствую себя тем же неуверенным в себе ботаником-школьником, каким был в шестнадцать лет, когда собирался позвать ещё тогда не свою девушку на танцы. Планета не оттолкнёт меня, не из-за моего подарка или моих чувств, она оттолкнёт меня из-за своих собственных мыслей и страха, но не потому, что я сделаю что-то неправильно. Планета не посмеётся надо мной, не предаст меня, она даже не пожалуется на меня. Она никогда этого не сделает. Она только поддержит меня, скажет правильные и правдивые вещи. Она заставит меня почувствовать себя особенным, и я желаю этого же для неё. Поэтому я игнорирую небольшой мандраж, когда выуживаю из кармана рождественских пижамных штанов небольшую длинную коробочку в тёмно-синем бархате. — Это не совсем то, что было в твоём виш-листе, — хриплю я, вглядываясь в неё, — но я хотел, чтобы... что-то напоминало тебе обо мне и этом нашем сумасшествии, как бы ты к нему ни относилась. Потому что... надеюсь, тебе было весело со мной. Что ты хорошо провела со мной время. Что ты хоть немного почувствовала себя особенной, потому что я сделал всё это благодаря тебе. С Рождеством тебя, Планета. Я не знаю, следует ли мне открыть коробку, поэтому просто передаю ей, когда она даже не сразу берёт её, изучая меня. Новая порция слёз подступает к её глазам, но она сдерживается из последних сил и наконец берёт бархатную коробку из моих рук. Она колеблется, словно боится, что, открыв её, ощутит ещё один эмоциональный толчок, который в этот вечер может оказаться последним. Но её пальцы всё же принимают подарок, чуть дрожат, когда проводят подушечками по мягкому бархату, замирая на мгновение, прежде чем с осторожностью приподнять крышку. Глаза её расширяются, и на лице вспыхивает смесь удивления, трепета и чего-то неуловимо тёплого, будто она внезапно осознала, насколько значим этот жест — не просто подарок, а попытка оставить частичку себя рядом с ней. Она медленно вынимает кулон, держа его на ладони, и белое золото вспыхивает в мягком свете её комнаты, отражая дрожащий блеск в её глазах. В первый момент она просто смотрит, будто пытается понять, что именно чувствует, пока тонкие пальцы осторожно касаются кулона, словно проверяя, настоящий ли он. А затем на её лице мелькает какое-то узнавание, может быть, осознание, что этот кулон — не просто украшение, а символ, и что он сделан специально для неё, с вниманием к каждой детали. — Я сам его сделал, — мой голос ломается, — открой его. Кулон в виде Сатурна — я не хотел делать планету огромной, её длинной и прекрасной шее идеально подходят миниатюрные украшения, но его размеров и объёма достаточно, чтобы внутри сделать гравировку о нас двоих и букву «Д» на обратной стороне. Когда она переворачивает его и замечает букву, её губы размыкаются в бесшумном выдохе, а подбородок чуть дрожит от нахлынувших эмоций. В её глазах застывает что-то хрупкое и дорогое, смесь благодарности, восхищения и почти детского восторга, который невозможно сдержать. — Это прекрасно, Джордан, — шепчет она, рассматривая кулон внутри, и я вижу, как слёзы всё же вытекают из её глаз, когда она прижимает кулон к груди. — Спасибо. — Тебе нравится? — зачем-то спрашиваю я, когда она подходит ко мне и передаёт кулон за цепочки. — Поможешь? — она оборачивается ко мне спиной, убирая мокрые волосы на макушку, оголяя свою шею. Я ступаю ближе, но всё ещё полноценно не касаюсь её, когда перекидываю цепочку вперёд и костяшками пальцев касаюсь её затылка, пока застёгиваю защёлку. — Он идеален, — она снова оборачивается ко мне, но ближе не подходит. — Ты хочешь, чтобы я сейчас вручила тебе твой подарок или завтра? — Я не думал, что ты что-то мне подаришь, — признаюсь, чувствуя себя немного глупо. Мы не обсуждали это, не договаривались о подарках, и, если честно, я не ожидал ничего в ответ. — Такого, значит, ты обо мне мнения? — с лёгким вздохом говорит она, отходя к тумбе у своей постели. Её пальцы ловко вытаскивают оттуда небольшой свёрток, завернутый в белую упаковочную бумагу с рисунком омел. — Это просто небольшая глупость, но она единственная в этом мире. Даже у меня её не было. Я беру подарок, удивлённый самим фактом того, что он у меня в руках. Он кажется неожиданно тяжёлым, или, может быть, мне только так кажется, потому что в этот момент я чувствую что-то странное. Я осторожно разглаживаю пальцами упаковку, стараясь не порвать бумагу, потому что внутри неё что-то действительно важное. Планета прижимает ладонь к моему кулону, и я ощущаю лёгкое тепло от этого жеста, пока мои собственные пальцы дрожат от неизвестности. Разворачивая бумагу, я не понимаю, чего жду, но сердце уходит в пятки, когда под ней обнаруживается книга. Не просто книга. Это «Пепел Аэлории». Вернее... её продолжение. Я моргаю, будто мои глаза играют со мной злую шутку, но название передо мной не меняется. Сто пятьдесят страниц. Продолжение, которого все так ждали. На мгновение я перестаю дышать. Мои пальцы цепляются за края обложки, но я не решаюсь открыть её сразу. Это невозможно. Это не может быть правдой. Я мечтал об этом, просил её снова и снова, умолял, спорил, убеждал, что история Аардена и Селиан не должна была заканчиваться так. Мне казалось, что если кто-то и сможет написать тот самый идеальный финал, то только она. — Ты не могла... — мой голос срывается на полуслове, потому что я до сих пор не верю в это. — Но я сделала, — произносит она чуть хрипло, с лёгкой улыбкой, в которой скользит что-то печальное. Она сделала это. Она написала его. Для меня. Не для Харпер, которая просила её тысячу раз на протяжении нескольких лет. Не для подписчиков, которые заваливали её комментариями и личными сообщениями с просьбами. Не для своей семьи, не для всех, кто когда-либо влюблялся в эту историю. Она написала его для меня. Только для меня. Я сглатываю, пытаясь подобрать хоть какие-то слова, но все они звучат слишком слабо по сравнению с тем, что я чувствую. Мне хочется сказать ей, что это больше, чем подарок. Что она даже не представляет, насколько сильно мне нужен был этот финал. Что я знал Аардена и Селиан, как будто они были частью меня, что я находил себя в их страхах, в их ошибках, в их любви. Что я читал эту книгу ночами, пока слёзы размывали буквы, и чувствовал себя так, словно прожил их боль вместе с ними. — Это... это лучший подарок на всём чёртовом белом свете, — наконец выдыхаю я, сжимая книгу в руках, как будто боюсь, что она исчезнет, если я ослаблю хватку. Она чуть склоняет голову, наблюдая за мной. — Ты правда сделала это? — Ага, — кивает она, ухмыляясь. — Но это только для тебя. Лавли или твоей маме лучше не читать. Я не выдерживаю. Делаю шаг вперёд и крепко обнимаю её, сильнее, чем когда-либо. В этот момент мне хочется передать ей всё — свою благодарность, свою радость, всю ту важность, которую этот подарок имеет для меня. Моё горло сжимается, как будто слова застряли внутри, и я просто держу её, позволяя этому моменту длиться. Она не сразу отвечает, но через пару секунд я чувствую, как её руки осторожно касаются моей спины. Может, она и не понимает до конца, что сделала, но для меня это больше, чем просто подарок. Это доказательство того, что она слышала меня. Видела меня. Знала, что мне было нужно больше всего. И именно поэтому этот подарок — самое ценное, что я когда-либо получал. — Я определённо успею прочитать это перед ужином, — хмыкаю я, когда наконец немного ослабляю хватку, потому что если не сделаю этого сейчас, то, возможно, не сделаю никогда. — Счастливчик, — ухмыляется она, закатывая глаза, но я вижу, как в уголках её губ дрожит настоящая улыбка. — Тебе не нужно собираться несколько часов подряд. — Тебе тоже, — говорю я, пытаясь вернуть голосу лёгкость. — Если ты не хочешь, пойди так, это же семейный праздник. — Всё в порядке, — отмахивается она, но я чувствую, что внутри у неё всё бурлит. — Я хочу нарядиться, просто... слишком много эмоций за один вечер, как будто у меня месячные. Я тут же напрягаюсь, ловя её взгляд. — О, — говорю я, быстро прокручивая в голове, что ей может понадобиться. — Тебе что-нибудь нужно? Обезболивающее? Прокладки? Мороженое? Она вдруг заливисто смеётся, так сильно, что выгибается назад, а её рука автоматически цепляется за моё запястье, словно она боится потерять равновесие. — Нет, Джордан, — выдыхает она, едва приходя в себя. — Я сказала «как будто», они уже были в этом месяце. Просто... твоя семья так отличается от моей, понимаешь? Я могу лишь кивнуть, ощущая, как что-то внутри снова сжимается. — Я рада, что у тебя есть твоя прекрасная семья, — говорит она, и её голос звучит мягко, искренне. — У вас чертовски сильные гены. Я усмехаюсь. — Следи за словами, дорогая, — пародирую я свою маму. — Именно об этом я и говорю, — усмехается она, закатывая глаза, но её взгляд на мгновение становится тёплым. Она делает пару шагов и скрывается за дверью ванной, а я всё ещё стою, сжимая в руках её подарок. Я хочу уйти, хочу дать ей пространство, но прежде чем я делаю шаг, слышу её голос. — Можешь остаться здесь, если хочешь, — неуверенно раздаётся из ванной. Я замираю. Она дала мне зелёный свет. И если так — я собираюсь спросить её о большем. «Ты сражаешься или защищаешься? Ты отступаешь или выбираешь стоять до конца? Война идёт внутри или с кем-то снаружи? Иногда сложно понять, от кого приходится закрываться сильнее — от чужих людей или от собственных мыслей. Защита становится рефлексом, броня — второй кожей. Каждый шаг выверен, каждое слово продумано. Держать дистанцию легче, чем разбираться, что скрывается за чужими взглядами. Потому что если не подпускать слишком близко, никто не сможет задеть по-настоящему. Но в какой-то момент что-то меняется. Чьи-то слова пробиваются сквозь стены, которые казались неприступными. Чьё-то присутствие больше не кажется угрозой, и привычка защищаться дает трещину. А потом вдруг понимаешь: это не просто расположение. Не просто доверие. Это чувство, от которого больше не хочется бежать. Потому что ты все таки влюбляешься в нее.»