Первый период

Двадцать пятое декабря — Можно я посмотрю, как ты красишься? — его голос звучит неуверенно, но в нем нет смущения. Я замираю у двери ванной, уже собираясь полноценно скрыться за ней, но эти слова заставляют меня выглянуть обратно. Джордан стоит посреди моей комнаты, его лицо кажется расслабленным, но я замечаю, как он нервно чешет затылок, будто сам не уверен в том, зачем вообще спросил. — В смысле? — я непонимающе смотрю на него, пока мои пальцы все еще лежат на дверной ручке. — Я никогда этого не видел, — объясняет он, вскидывая брови, словно удивлен моей реакции. — Лавли и Бекка были еще маленькими, когда мы жили вместе, они не красились. Это... просто интересно. Что-то в этих словах заставляет меня улыбнуться. Возможно, потому что в них нет ничего нарочитого, просто искреннее любопытство, словно он хочет понять часть моего мира, которой раньше не касался. — Конечно, — я киваю, возвращаясь в ванную, передвигаю косметичку ближе и выкладываю на раковину тюбики и кисти. — Хочешь, чтобы я рассказала об этом? Я не знаю, почему это кажется мне милым, но это так. Хотя сегодняшний лимит милоты уже давно должен был исчерпаться, ведь все, что связано с Джорданом, этим домом и его семьей — слишком теплое, слишком уютное, слишком неправильное для нас двоих. Мы договорились, что между нами будет пауза, но он ведет себя так, будто ничего не изменилось. Почти. Он не отдаляется, не ведет себя холодно, но я чувствую, как он избегает меня, когда мы остаемся наедине. И это, наверное, правильно. Больно, но правильно. Потому что я не должна терять голову, не должна путаться в своих чувствах, не должна надеяться. Но затем его семья впускает меня в их мир по-настоящему. Они втягивают меня в свои вечера, в разговоры, которые обычно делятся только с самыми близкими, в розыгрыши, в традиции, в которые, казалось, никогда не впускают чужих. Они подарили мне их рождественскую пижаму, как будто я была частью их семьи с самого начала. Это было слишком тепло, слишком правильно, слишком опасно. Я знала, что не должна была позволять себе это, но не смогла удержаться. На один вечер я просто закрыла глаза на реальность и разрешила себе быть там, где мне всегда хотелось быть. А потом мы смотрели этот чертов мультфильм, который я видела миллион раз, но который все равно доводил меня до слез. Потому что он был добрым, настоящим, жизненным. Потому что в нем было то самое тепло, которое я ощущала рядом с ними. Я думала, что душ поможет мне успокоиться. Что горячая вода смоет весь этот комок эмоций, который застрял внутри меня, не давая дышать. Но слезы не прекращались, а сердце все так же неприятно сжималось, пока его не пронзил страх, когда я услышала стук в окно. В мое чертово окно на втором этаже. Я мечтала об этом — о самом действии. О том, что кто-то ради меня сделает что-то подобное. Что кому-то будет настолько не все равно. И мне нравилось это. Мне нравилось то, как это казалось интимным, как это напоминало сцены из книг, как это было романтично. И в то же время мне хотелось ненавидеть Джордана за это. Потому что для него это ничего не значит. Потому что если бы значило, он бы не согласился на эту паузу. Потому что если бы значило, он бы не сделал вид, что между нами ничего нет. Но он все равно сделал это. А потом он подарил мне подарок. Надеюсь, серебряный, а не из какого-нибудь белого золота, кулон в виде Сатурна с гравировкой внутри. На одной части планеты маленькая клюшка с шайбой. На другой — книга с моими инициалами. А позади... маленькая «Д». Чтобы я не забыла, от кого этот подарок. Как будто я могла. Как будто мое сердце не сжалось от осознания того, что он сам это сделал. Что он подумал обо мне, выбрал что-то важное, что-то, что действительно имеет значение. Я не ждала этого. Я не думала, что заслуживаю этого. Мне даже не приходило в голову, что он мог бы сделать что-то подобное. И, наверное, именно поэтому мне было так страшно дарить ему свой подарок в ответ. Я написала три новые главы. Для него. Я сделала это сразу после того, как он спросил меня о счастливом конце. Он правда звучал расстроенным, когда я сказала, что его нет. Но я написала его. Я дала шанс Аардену и Селиан. Я позволила им обрести свое «долго и счастливо». Слова и эмоции лились из меня слишком быстро. Я плакала, пока писала. Плакала, пока перечитывала. Плакала, когда подписывала книгу. «Для самого лучшего реального Аардена. Однажды ты тоже получишь свое "долго и счастливо".» И я верила в это. Пусть оно будет и не со мной. Но когда я увидела, как он снимает обертку, как его глаза загораются благодарностью — настоящей, искренней, живой — мне стало больно. Потому что он действительно любит Аардена и Селиан. А не меня. Джордан молча кивает, усаживаясь на край ванной позади меня, так чтобы ему было удобно видеть происходящее в зеркале. Я поворачиваюсь к раковине и первым делом умываюсь ледяной водой, пытаясь избавиться от следов слез, которые сегодня лились слишком часто. Холод бодрит, но внутри меня все еще тянет неприятной тяжестью, как будто моя грудная клетка сжалась и не хочет отпускать эмоции. — Самое главное, — начинаю я, вытирая лицо бумажным полотенцем, — это плейлист. Он слишком сильно влияет на твое настроение и на удачность нанесения макияжа, можешь выбрать что-нибудь сам. Я передаю Джордану телефон, пока наношу увлажняющий крем, стараясь не смотреть на его отражение в зеркале, но все равно ловлю, как он быстро листает экран. Он почти сразу ставит мой стандартный макияжный плейлист, и комната наполняется знакомыми нотами Love Me Like You от Little Mix. Мелодия мягко заполняет пространство, но я все равно делаю музыку тише, когда он возвращает мне телефон, чтобы меня было слышно. — Сначала нам нужно увлажнить кожу, иначе все скомкается и будет выглядеть неестественно, — объясняю я, передавая ему тюбик с кремом для лица. — После него можно сразу наносить тональное средство. — Оно же телесное, — хмыкает он, держа в руках маленький тюбик, словно изучает что-то совершенно незнакомое. — В этом его суть, — я закатываю глаза с легкой улыбкой, выдавливая немного тонального крема на руку. — Он делает лицо одного цвета, хотя в моем случае он скорее для сияния, я все еще не умею наносить что-то плотное ровным слоем. — И ты всегда делаешь это? — спрашивает он, рассматривая мое отражение в зеркале так пристально, что у меня слегка перехватывает дыхание. — Нет, — качаю я головой, вбивая тон мокрым спонжем, чувствуя, как кожа становится чуть влажной от его прохлады. — Обычно только его. Я передаю ему консилер, и он принимается разглядывать новый флакон, как будто изучает научный экспонат. — Но если хочу что-то более существенное, то сначала использую тон. Я постепенно объясняю ему все этапы своего макияжа, погружаясь в процесс, как в привычный ритуал. Сегодня он плотнее, чем мой повседневный вариант, но все же недостаточно вечерний, чтобы смотреться идеально под вспышками камер и искусственным светом на каком-нибудь мероприятии. Я просто делаю то, что умею лучше всего, следуя привычной технике, а Джордан неожиданно не только не торопит меня, но и слушает с неподдельным вниманием. Он задает вопросы, наклоняется ближе, изучает кисти и текстуры, и это кажется таким абсурдно милым, что я с трудом сдерживаю улыбку, особенно когда замечаю, как он едва заметно пританцовывает под поп-музыку, от которой обычно не в восторге. — Ты уже решил, что наденешь? — спрашиваю я, закручивая последнюю бигуди на высушенные волосы и бросая на него быстрый взгляд в зеркало. — Не хочу быть слишком нарядной. — Мама сказала надеть рубашку и джинсы, — отвечает он с легким хмыком, крутя в руках одну из оставшихся бигуди, как будто пробует понять, как она работает. — Хорошо, — киваю я, фиксируя укладку лаком и наблюдая, как мои локоны блестят в свете лампы. — Нарядно, но повседневно. — Нова! — раздается из спальни голос Лавли, прерывая момент. — Мы в ванной, — громко отвечаю я, когда в дверном проеме появляется сестра Джордана, чуть удивленная, но ничего не комментирующая. — Я принесла тебе каблуки, — говорит она, бросая взгляд то на меня, то на брата, прежде чем протянуть мне коробку с обувью. — О, — я киваю, принимая коробку и приподнимая крышку, чтобы заглянуть внутрь. — Спасибо. Думаешь, с тем платьем будет хорошо? — Думаю, да, — она пожимает плечами, чуть склоняя голову, как будто уже представляет образ. — Но может быть все-таки шелковое? Мне нравится коричневый. — Я примерю и посмотрим, — соглашаюсь я, переводя взгляд на Джордана, который теперь рассматривает меня так же, как его сестра. — Джордан? — переспрашивает Лавли, как будто его взгляд заставляет ее задуматься о чем-то еще. — О, да, — он спохватывается, быстро поднимаясь с ванной, как будто осознает, что задержался дольше, чем нужно. — Примерить платья, я понял, убираюсь к черту. Я хмыкаю, опуская голову, скрывая улыбку, когда он проходит мимо сестры, и она закатывая глаза, захлопывает за ним дверь. Мы с Лавли не говорим о нем, и я благодарна ей за это — у меня просто нет объяснений, которые могли бы хоть что-то прояснить. Мы просто перебираем наряды, пока я наконец не останавливаюсь на атласном шоколадном платье до середины щиколоток, которое идеально садится по фигуре. Оно выглядит элегантно, но не слишком вызывающе, особенно в сочетании с золотыми шпильками, которые она принесла. Лавли уходит переодеваться, а я дополняю образ последними штрихами, расплетая бигуди, расправляя волосы, распыляя любимый аромат на запястья и ключицы. Когда я выхожу из комнаты, стрелки на часах показывают половину шестого, и я оказываюсь лицом к лицу с Джорданом у лестницы. — Хей, — говорю я, игнорируя шум внизу, подходя чуть ближе. — Хей, — отвечает он с той же легкой интонацией, как будто просто стоял здесь и ждал меня. На нем белая льняная рубашка с подвернутыми рукавами до локтей, которая слегка облегает его плечи, подчеркивая рельеф рук. Черные свободные джинсы сидят идеально, небрежно, но стильно, будто он не придавал этому особого значения, а вышло так, что теперь выглядит чертовски привлекательно. Мне приходится сжать пальцы в кулак, чтобы не выдать себя — в этой простоте было слишком много обаяния, и это бесит меня больше, чем должно было. — Нам надо... — я не хочу говорить «притворяться», но и не знаю, всем ли в его остальной семье мы можем доверять. — Быть парой? — Не со всеми, — он хмурится, проводя рукой по затылку, словно сам не до конца доволен этим решением. — Будет одна единственная блондинка, Тори. Это третья жена моего дяди, при ней нужно будет... немного пообниматься. — Хорошо, — киваю я, опуская взгляд, словно изучая подол платья, хотя оно уже и так идеально выглажено. — Ты невероятна, Планета. Я перевожу на него взгляд, и мое сердце будто сбивается с ритма, когда Джордан произносит эти слова. Его голос звучит тихо, почти интимно, как если бы он хотел, чтобы эти слова остались только между нами. Я открываю рот, собираясь что-то сказать, но тут между нами вклинивается Финн, легко приобнимая нас обоих за плечи, и момент растворяется. — Я собираюсь как следует наесться и уснуть на какой-нибудь лавке в саду, — хмыкает он, даже не пытаясь скрыть довольную ухмылку. Я закатываю глаза, уже зная, что в его словах, скорее всего, нет ни капли шутки. — Я думала, ты больше не пьешь, — напоминаю ему я его же обещание самому себе, когда он чуть не женился по пьяне в Вегасе. — Оо, — Финн расплывается в улыбке, — я и не собирался. Лавка будет вне зависимости от уровня алкоголя в моей крови. Так что идем. Он мягко подталкивает меня вперед, давая понять, что я должна первой спуститься вниз. Джордан идет за мной, а Финн замыкает процессию. И вот, стоя у подножия лестницы, я осознаю, насколько этот дом превратился в настоящий хаос. Людей здесь так много, что воздух наполнен нескончаемыми разговорами, смехом, звонким перебиванием друг друга. Повсюду раздается звон бокалов, кто-то переговаривается через всю комнату, кто-то подносит тарелки к столу, не переставая смеяться над какой-то шуткой, которую я не успела услышать. В этой суете, среди этих доброжелательных, радушных людей, я чувствую себя частью чего-то большого, но в то же время отдельной. Джордан не отходит от меня, физически оставаясь рядом, но при этом создавая между нами легкую дистанцию. Он представляет меня своим родственникам — кузенам и кузинам, которых у него аж восемь, дядям и тетям, которых три пары и бабушке с дедушкой. Он дает мне возможность самой назвать свое имя, потому что сам все еще избегает произносить его. Но и я, и он, похоже, негласно договорились не добавлять никаких дополнительных слов вроде «подруга» или «девушка». Каждый раз, когда он начинает фразу с нерешительного «это...», я подхватываю ее, уверенно добавляя: «Нова ДеМарс». Даже когда перед нами появляется Тори, третья жена его дяди, все остается неизменным. — Я думала, ты выше, — произносит она с притворной улыбкой. — Ну, у меня рост выше среднего, — отвечаю я, стараясь сохранить в голосе дружелюбие, но уже предчувствуя что-то неприятное. — Так где ты урвала себе такого красавчика? — неожиданно переключается она, резко наваливаясь на Джордана с объятиями, а я в этот момент напоминаю себе почему он держит меня за руку. Для нее. — Нас познакомили общие друзья, — отвечает он вместо меня, и я чувствую, как напряжение в нем нарастает. — Действительно? — тянет Тори, прищурившись. — И долго ты выпрашивала это знакомство? Джордан у нас нарасхват, все только и делают, что умоляют меня дать им его номер. Я чувствую, как мои пальцы невольно начинают ослаблять хватку, желание убрать руку становится почти нестерпимым. Мне не нравится этот разговор, не нравится это чувство, словно кто-то только что ткнул меня в самое больное место. Я только-только начала убеждать себя, что у меня все в порядке, что я хотя бы могу просто наблюдать за его жизнью, не испытывая боли, но тут появляется Тори и напоминанием, что я все еще недостаточно хороша для его мира. — У тебя нет моего номера как раз потому, что ты его всем раздаешь, — грубо отвечает Джордан, отстраняясь от нее и становясь ближе ко мне. — И это я уговаривал ее пойти со мной на свидание. — Да брось, — хмыкает она, закатывая глаза. — И чем она тебя так зацепила? Этот вопрос заставляет меня замереть. Я чувствую, как что-то неприятное скручивается в груди, растет, давит изнутри. Мне кажется, что Джордану сейчас потребуется какое-то время, чтобы придумать ответ и сделать его убедительным. Но вместо этого он сжимает мою руку еще крепче, как будто чувствует, что я хочу отстраниться. — Тем, что не ведет себя как сука, принижая других, — его голос режет воздух, словно лезвие. — Тебе следует выбирать выражения, Глория, когда ты говоришь о моей женщине. Эти слова... Это удар в самое сердце, потому что он произносит их так уверенно, как будто это правда. Как будто это не очередная ложь. Как будто это не просто спектакль. И от этого становится только больнее. Я замираю, сердце сжимается, и я не знаю, чего хочу больше: закричать, развернуться и уйти или просто позволить себе поверить в то, что он говорит, хотя бы на несколько секунд. Тори фыркает, резко разворачивается и, взмахнув волосами, уходит, оставляя нас среди остальных родственников Джордана. — Извини ее, — произносит он сразу же. — Она немного поехавшая. Я все еще пытаюсь переварить произошедшее, когда слышу голос Найта. — Почему Глория? — спрашиваю я, когда Джордан отпускает мою руку. — Это имя второй его жены, — ухмыляется Найт. — Она ее терпеть не может, потому что Глорию в семье любили больше, чем саму Тори. Я киваю, цепляясь за любые слова, которые помогут мне отстраниться от всего, что только что произошло. Я цепляюсь за приглашение Сэта пройти к столу, потому что мне нужно что-то, что позволит отвлечься. Когда все родственники неспешно переходят в столовую, я позволяю Джордану увести меня за собой, но внутренне чувствую, что мне нужно пространство. Нужно что-то простое, легкое, что не будет давить на меня этим спектаклем. Поэтому, когда мы оказываемся рядом с Лавли и Финном, я почти чувствую облегчение. Они просто относятся ко мне как к Нове. К человеку, который существует отдельно. Не как к девушке Джордана, которой я не являюсь. И никогда не буду. И сейчас это единственное, что мне действительно нужно. А это правда помогает. Ужин шумный, но в этом нет ничего раздражающего — только уют. Люди перебивают друг друга, спорят о том, чей рождественский свитер хуже, смеются над тем, как дядя Джек опять что-то поджег в духовке, хотя каждый год обещает, что в этот раз все будет под контролем. Я смотрю на них и чувствую, как внутри разливается тепло, даже если мне все еще кажется, что я здесь не по-настоящему. Если бы три месяца назад я не притворилась девушкой Джордана, меня бы тут просто не было. Я бы не смеялась над очередным скандалом, который устроила Тори, не дурачилась бы с кузинами Джордана, пытаясь перетанцевать их в гостиной, не сражалась бы с ним против Байрона в импровизированной битве на спинах. Дети носятся по дому, бегая между гостиной и кухней, пока бабушка Джордана раздает им имбирные пряники, а его мама пытается напомнить, что перед сладким они должны были доесть ужин. Его бабушка, Меги, усаживает меня рядом с собой и заваливает комплиментами, называя меня красивой и доброй, а потом показывает крошечную татуировку, которую набила в молодости, подмигивая, что в следующий раз мы обе набьем что-нибудь новое вместе. Джордан обещает ей это, и его уверенность звучит так искренне, что я на секунду ловлю себя на мысли: а если бы это было правдой? Если бы я действительно была частью этого, а не просто чужой, случайно попавшей в круг их семьи? Но он все равно держится на расстоянии. Уходит болтать с кузинами, и я понимаю, что они редко видятся, но внутри все равно что-то неприятно сжимается. Они такие близкие, такие теплые, и я завидую этому. В моей семье Рождество всегда было формальностью, чем-то обязательным, но не радостным. Нужно было сидеть за столом, держать осанку, делать вид, что ты счастлив быть здесь, даже если все знали, что это ложь. Праздники у нас напоминали экзамен — не будь слишком громким, не говори лишнего, следи за тем, как ешь, иначе потом услышишь упреки об этом. Здесь все по-другому. Они смеются, они кричат через весь стол, они перебивают друг друга, не боясь, что кто-то осудит их за это. Они принимают друг друга такими, какие они есть... и они принимают меня. Когда ужин заканчивается, все плавно заполняют гостиную — кто-то садится перед камином, кто-то несет настольные игры, кто-то растягивается на диванах, устав от еды. Я хочу поболтать с Меги, но замечаю, что Лавли выглядит расстроенной. Она сидит на подлокотнике кресла, крутя в руках пустую салфетку, и что-то в этом заставляет меня остановиться. — Не поможешь мне с прической? — спрашиваю я тихо, кивая в сторону лестницы. Она смотрит на меня немного растерянно, но кивает, и мы поднимаемся наверх. В доме слишком много людей, каждая комната занята детьми, и я не хочу проверять, есть ли кто-то в моей гостевой. Поэтому девушка заводит меня в комнату Джордана, не задавая вопросов, и мы сразу направляемся в ванную, где она включает точечное освещение у зеркала. — Что делать? — спрашивает она, скрещивая руки. Но я прохожу прямо к ванне Джордана посреди комнаты и забираюсь во внутрь, садясь поперек. Лавли морщится, стараясь скрыть улыбку. — Ты же хотела поправить прическу, — замечает она. — Да, но сначала — разговоры, — пожимаю плечами. Она смотрит на меня несколько секунд, потом медленно залезает в ванну напротив, устраиваясь поудобнее. — Все в порядке? — спрашиваю я. Лавли хмыкает, смотрит в сторону, потом снова на меня. — Нет, — признается она. — Это из-за Сэма. — Что такое? — я сразу хмурюсь, но стараюсь не звучать слишком обеспокоенной. — Ничего, — пожимает плечами Лавли. — И в этом-то проблема. Я ему не нравлюсь. Я смотрю на неё, ожидая продолжения, потому что пока это звучит неубедительно. — Он сам сказал это? — Нет, — она грустно хмыкает. — Я просто знаю это. Она избегает моего взгляда, а потом резко поджимает губы, как будто сдерживается, чтобы не сказать что-то слишком злое. — Он ведёт себя как... — она бросает короткий взгляд на стену, потом снова на свои руки, явно подбирая слово. — Как придурок. Я чуть усмехаюсь, но Лав не смеётся. — Это ещё почему? — Не знаю, — признаётся она, и впервые за весь вечер её голос звучит устало. — Он просто странный, вот и всё. Я молчу, ожидая, что она продолжит. — Сначала он делает какие-то милые, даже романтические вещи, а потом ведёт себя так, как будто это ничего не значит... а я соглашаюсь на это, потому что он правда мне нравится, но если я спрошу об этом прямо... Она замолкает, как будто её голос предательски дрогнул, и я только сейчас понимаю, насколько сильно её это беспокоит. — Это может ранить тебя? — неуверенно спрашиваю я, осторожно беря её за руку. Лавли хмыкает, но её пальцы крепче сжимают мою ладонь. — Это и есть самое паршивое, что я боюсь не этого, — говорит она тихо. — Я боюсь, что если это не взаимно, это разрушит нашу дружбу. Я понимаю её. Чёрт возьми, слишком хорошо понимаю. — Но ты не сможешь всю жизнь скрывать это, — после короткой паузы тихо говорю я. — В смысле, тебе придётся видеть, как он влюбляется в кого-то другого, кто не побоялся сказать ему об этом. А это будет гораздо больнее, поверь мне. Лав опускает взгляд, явно обдумывая мои слова. — Тем более, ты не знаешь, взаимно ли это, — добавляю я. — Я не хочу тешить тебя ложными надеждами, но то, что ты рассказывала о Сэме, скорее подтверждает, что ваши чувства взаимны. — Хотела бы я думать так же, но я не хочу переживать то же самое, что и Джордан. Я напрягаюсь. — О чём ты? Мой голос звучит ровно, но внутри всё замирает. Лавли пожимает плечами, будто говорит о чём-то совершенно незначительном, а я чувствую, как по позвоночнику пробегает холод. Я не должна этого знать. Если Джордан сам не рассказал мне, значит, это его личное. Значит, я не та, кому он хотел бы открыться. Не та, кому он доверяет. Но я хочу это знать. Как будто понимание его прошлого поможет мне лучше его понять настоящего. Как будто это сможет объяснить, почему он никогда не выберет меня. Я хочу знать, что ранило его когда-то. Что сделало его таким, какой он есть. Чтобы я никогда не причинила ему такую же боль. Ему не должно быть больно. Только не из-за меня. — Наверняка ты наслышана, что в школе он был ботаником, — хмыкает Лав. — То, что он был спортсменом, мало кто знал. Быть хоккеистом в Лос-Анджелесе — это не то же самое, что быть капитаном футбольной команды, и всё такое. Она закатывает глаза, а я чувствую, как напрягаются мои плечи. — Поэтому все относились к нему как к зубриле, — продолжает она. — Если Винс ещё мог вписаться куда-то и тащил за собой Джордана, то сам Джордан не вписывался никуда. Я не перебиваю ее, хотя в голове всплывают десятки вопросов. — И одна девушка решила, что будет забавно предложить ему встречаться, — Лавли морщится. — Она манипулировала им, обвиняла во всех смертных грехах, внушала, что он недостаточно хорош для неё. Что-то холодное пробегает по моей коже. — Их отношения были в секрете. Но не потому, что он этого хотел. Я даже не хочу слышать продолжение. — Для неё это был розыгрыш. На школьном балу она пообещала Джордану рассказать всем, но вместо этого... Лавли запинается. — Она переспала с парнем, который доставал Джордана всю старшую школу, на парковке, — выдыхает она, — а потом обвинила Джордана в том, что из-за него она залетела в шестнадцать. Я замираю. — Потому что если бы он не был таким ужасным и никому не нужным, — продолжает Лав глухо, — они бы не решили его разыграть. А значит, она бы не переспала с тем парнем. Моё сердце сжимается. Такого не может быть. Я смотрю на Лавли, но перед глазами не её лицо, а сцены, которые мой мозг сам дорисовывает к её словам. Джордан, который верит, что впервые в жизни кому-то нужен. Джордан, который втайне улыбается, когда получает от неё сообщения, который, возможно, сомневается, но хочет верить, что и для него есть место в чьей-то жизни. А потом – всё это рушится. Разом. Одним вечером. И не просто рушится, а разбивается так, что ему дают понять: это он сам виноват. Виноват в том, что кто-то решил сломать его, виноват в том, что кто-то сыграл на его чувствах, виноват в том, что был недостаточно весёлым, недостаточно крутым, недостаточно... кем? Достаточно ли ты вообще, если кто-то решает, что твои чувства – это просто шутка? Это ужасно. Это хуже, чем я могла себе представить. Потому что одна вещь – просто потерять кого-то, а другая – узнать, что тебя и не любили, что ты был лишь развлечением, что тебя выбирали не потому, что ты это ты, а потому, что ты удобная мишень. И это не просто измена, не просто предательство – это уничтожение. Теперь всё встаёт на свои места. Его вечные шутки, его сарказм, его способность обесценивать всё, что касается него самого. Как будто если он первым скажет, что это неважно – никто не успеет сделать ему больно. Как будто если он будет смеяться – никто не заметит, что он когда-то плакал. Как будто если он откажется от настоящих чувств – они никогда не смогут его разрушить. А эта ложь... Теперь понятно, почему он её не выносит. Почему не терпит лицемерия, почему никогда не даёт второго шанса тем, кто предаёт его доверие. Потому что когда-то он уже поверил. Уже дал этот шанс. Уже позволил кому-то быть частью его жизни, впустил в своё сердце – и заплатил за это слишком дорого. И меня это разрывает. Потому что теперь я понимаю: ему не просто сложно доверять. Он не умеет. Он отучил себя. Он настолько хорошо запомнил этот урок, что, возможно, уже не позволит себе почувствовать что-то настоящее. А я ненавижу, что не могу изменить это. Ненавижу, что не могу взять и стереть его боль, не могу доказать ему, что не все люди такие. Ненавижу, что, возможно, он никогда в это и не поверит. И мне страшно, что я однажды могу стать для него ещё одним подтверждением того, что доверять нельзя.