Первый период

Тридцать первое декабря — Как думаешь, — голос Планеты тянется из гардеробной, мягкий, чуть неуверенный, — не слишком короткое? Я поднимаю взгляд и вижу, как она, стоя у зеркала, прикладывает к себе голубое платье, искрящееся мелкими пайетками. Оно действительно короткое, даже через отельный белый халат видно, как высоко будет заканчиваться его подол на её бёдрах. И всё во мне сжимается — не от осуждения, от желания. — Это проблема? — спрашиваю я, откидывая телефон на кровать и складывая руки на груди, чтобы не позволить себе подойти ближе. Она пожимает плечами, и её бигуди забавно подпрыгивают, но на лице — никакой лёгкости, только странное напряжение. — Не хочу выглядеть чересчур вызывающе, — бормочет она, копаясь среди других платьев. — И что это нахрен значит? — голос срывается тише, чем хотелось бы. Потому что это звучит неправильно. Так, будто она должна оправдываться. — Ну... — она закатывает глаза и перебирает вешалки, делая вид, что говорит легко. — Если кто-то узнает вас — будут фотографировать. А потом начнутся комментарии о том, что я выгляжу неподобающим образом. Что тебе должно быть неловко находится рядом со мной, потому что девушка «в отношениях» должна одеваться скромнее. Я слышу каждое её слово, как будто остриём в кожу. Как будто кто-то уже вбил ей в голову, что её нужно стыдиться. — Планета, — тихо, но очень резко произношу я, и она оборачивается ко мне. — ты можешь надеть все что захочешь, любой длины которой ты захочешь. Если будет нужно — я дам в морду любому, кто рискнет подойти к тебе или косо посмотрит. Её глаза моргают несколько раз, чуть расширяясь, будто она впервые слышит от кого-то такую безусловную поддержку. — Думаешь, стоит применить? — голос её срывается на смешок, неуверенный и очень трогательный. — Я думаю, ты не должна ни перед кем оправдываться за себя, — выдыхаю я. — Ни за платья, ни за что либо другое. Она неуверенно кивает и скрывается за дверью ванной, а я сжимаю пальцы в кулак, чтобы не разнести чёртов гардероб, потому что ненавижу саму мысль о том, что она хоть на секунду усомнилась в том, что достойна быть собой. Но все же этот вечер будет чертовски хорошим, я это чувствую. Уже не важно, сколько там будет взглядов или кто что подумает — они все могут катиться к чёрту. Потому что сегодня она будет моей. Яркой, сияющей, неприкасаемой для всего остального мира. Я снова беру телефон, но разблокировать его не решаюсь. Потому что знаю, стоит увидеть ту фотографию — где она в рождественской пижаме стоит рядом со мной между моими родными, обнимает меня, смеётся так, как будто всегда была частью нас — и меня накроет слишком сильно. Рождество прошло по-настоящему хорошо. Если не считать Тори. Её слова — оброненные будто мимоходом, с вечной наигранной легкостью — явно застряли у Планеты в голове. Я видел это сразу: как она чуть ссутулилась, как хотела отпустить мою руку и отступить назад. Но это была полная чушь, но даже чушь, если вбить её достаточно глубоко, может отравить всё вокруг. Но потом мы всё равно танцевали. Смеялись, носились по дому, как будто нам было по семнадцать. Музыка лилась из колонок, Лавли крутилась с Беккой, Калеб пытался устроить танцевальный баттл с тётей, и даже бабушка вдруг пустилась в пляс. Я снова ловил себя на том, что не могу отвести взгляда от Планеты — как она смеётся, как поднимает волосы с шеи, как её глаза мерцают в огнях гирлянд. А потом снова убегал. Потому что у меня был чёртов стояк, и объяснить это бабушке за ужином — идея сомнительная. Когда вечер подходил к концу, я зашёл в ванную. И застыл. Поперек ванны — настоящей, чугунной, моей — Лавли и Планета лежали в своих праздничных платьях, как будто это была сцена из фильма. Обе раскинувшись, с распущенными волосами, мокрыми ресницами, тихо плачущие. Мне не нужно было спрашивать, о чём они говорили — я итак это знал. Лавли весь вечер не могла прийти в себя после очередной выходки Сэма в стиле «мы друзья, но может ты мне и нравишься». А Планета... у неё всё было сложнее. Последние дни вытянули из неё слишком многое. Она старалась быть с нами, быть в моменте, смеяться, танцевать, дарить подарки, но внутри — я чувствовал — она снова погружалась в себя. Она сравнивала наши семьи. Неосознанно. Смотрела на маму, на Калеба, на Лавли с Беккой, на весь этот идеальный хаос, в котором я вырос. И отталкивала меня — не потому что не хотела быть со мной, а потому что её тревожный мозг шептал ей: «Ты не подходишь». Я видел, как она борется. Как возвращается ко мне, как будто просит прощения, и снова убегает, как будто не имеет права. Но в тот вечер, в ванной, когда она всё же подняла на меня глаза — всё изменилось. В этом взгляде было что-то другое. Глубже, чище. Как будто она впервые по-настоящему увидела меня. Всего. Не только Джордана, у которого всё хорошо. А Джордана, который тоже боится, который иногда не справляется, которому больно. Она увидела — и не отвернулась. Не испугалась. Она будто прочитала все мои секреты, и спрятала их в себе, чтобы сберечь. И, чёрт, мне ещё никогда не хотелось кого-то защитить так, как в этот момент — её. На следующее утро я проснулся с ощущением, что могу дышать по-другому. Легче. Планета сидела на полу у ёлки, закутавшись в пижаму, ту самая, которую мы по традиции носили всей семьей. Горячий шоколад с маршмеллоу, её смех, мои подарки — всё было правильно, всё было на своих местах. Особенно, когда она вручила мне свой второй подарок — набор чистящих средств с лаймом из отеля её отца. Я смеялся, как идиот, вспомнив, как мы спорили в подсобке, а она сказала: «Может быть, Санта учтёт твои пожелания». Но он не совсем точно их учел, потому что когда начались подарки от моей семьи, я знал — она не готова. Но она старалась. Её глаза начали блестеть уже на первом — рисунки от Бекки, продолжили на спортивном костюме, похожего на форму Селиан, сертификате на татуировку в её любимую студию в Нью-Йорке. Она улыбалась, кивала, благодарила, делала глотки горячего шоколада, будто это могло удержать слёзы. А я сидел рядом и ждал нужный момент. И когда он наступил — просто протянул ей конверт. Маленький, ничем не примечательный. Она удивлённо на меня посмотрела — мол, мы ведь уже обменялись подарками. Но взяла. Осторожно вскрыла. Её пальцы дрожали чуть больше обычного. Глаза побежали по строчкам внутри. Она моргнула. Ещё раз. И потом замерла. Я увидел это изменение. Как будто её дыхание остановилось. А потом — слёзы. Она не сдержалась. Не пыталась быть сильной. Просто вскочила с пола, рванула ко мне и обняла так крепко, что я чуть не уронил кружку. — Ты не должен был... — бормотала она, пряча лицо в моей груди. — Ты правда не должен был... Но я хотел. Хотел, чтобы она знала, что её мечты важны. Что я слушаю её. Слышу. Что я запоминаю. Потому что там, в её руках, были два бессрочных билета в Монтерей, Калифорния. Место, где можно увидеть китов, поплавать рядом с ними, дышать воздухом океана и, может быть, на мгновение почувствовать себя частью чего-то большего. Неделя проживания, перелёт — всё уже было оформлено. Она могла поехать с кем угодно: с Харпер, с Лавли, с кем захочет. Главное — чтобы она поехала. Чтобы она позволила себе мечтать. И жить. — Что думаешь? — Планета возвращается в нашу спальню, и единственное, о чём я могу думать, так это о том, что я чертовски благодарен Тео. Мы собирались остаться в Лос-Анджелесе с моей семьёй вплоть до четвёртого января, и я был уверен, что так и будет. Но Тео внезапно предложил сорваться в Вегас на празднование Нового года, и, если честно, я почти сразу собирался отказаться — слишком много забот, слишком мало желания мотаться куда-то ещё. Но когда я увидел, как у Планеты загорелись глаза, хоть она ни слова вслух и не сказала, я понял, что это важно. Она скучала по Харпер, хотела нового мини-путешествия, чего-то, где ее тревожный мозг мог бы не надумывать и не анализировать. Поэтому я решил, что нам определённо стоит поехать, даже если для этого мне придётся собирать чемодан в последний момент и терпеть шутки Тео. И сейчас, наблюдая, как она стоит в центре нашей комнаты, встречать Новый год с Винсом, Харпер, Тео и новичком Спенсером кажется чертовски хорошей идеей. Планета выглядит так, будто создана для таких ночей — ярких, лёгких, полных музыки и блеска. Я не могу оторвать от неё глаз, и это грозит стать проблемой гораздо раньше, чем я ожидал. — Ты невероятна, Планета, — вырывается у меня, и требуется максимум силы воли, чтобы остаться сидеть на постели, а не подскочить и не повалить её на кровать. Я хочу зарыться лицом в её шею, впиться поцелуями в кожу, доказать ей без слов, насколько сильно я её желаю. Всё её существо зовёт меня, манит, и я чувствую, как с трудом сдерживаюсь. Её платье действительно запредельно короткое — и это ни разу не минус. Голубые пайетки ловят каждый луч света, переливаются на её фигуре так, что я едва могу сосредоточиться. Ноги длинные, загорелые, с лёгким мерцанием от крема, волосы мягкими локонами падают на плечи, а до меня даже отсюда доносится запах кокоса. — Определённо будет оправдание пропустить очередной тверк-баттл Харпер и Тео, — хмыкает она, вытаскивая из шкафа в прихожей белые туфли. Её голос звучит легко, почти игриво, но я ловлю каждую её интонацию, как будто пытаясь сохранить этот момент в памяти. Я вижу, как она ненадолго задерживается у шкафа, выбирая каблуки, и мне хочется подойти и просто прижать её к себе. Она садится на край кровати ко мне спиной, и даже это оказывается испытанием. Голая спина с лёгким изгибом кажется совершенством, каждая её мышца будто создана для того, чтобы я сошёл с ума. Она медленно наклоняется, возясь с ремешками туфель, и я едва удерживаюсь от того, чтобы не потянуться к ней. — Чёртова пряжка, — раздражённо бормочет Планета, но быстро справляется и поднимается, как ни в чём не бывало. Она окидывает себя быстрым взглядом в зеркало напротив кровати, взмахивает волосами и словно окончательно собирает себя в единое целое. В этом движении столько силы и лёгкости, что я снова теряю дыхание. — Я готова идти, — говорит она, оборачиваясь ко мне с едва заметной улыбкой. Её глаза блестят в мягком свете лампы, и я понимаю, что не готов. Не готов к тому, как сильно буду хотеть её весь вечер. Не готов к тому, как больно будет притворяться, что я могу держать дистанцию. Потому что именно так теперь выглядят наши границы — странная пауза, которую она установила, и план Винса, к которому я цепляюсь из последних сил. Я буду касаться её, буду смеяться с ней, буду слушать, как она что-то шепчет мне на ухо, чувствуя, как сердце взрывается от каждого прикосновения. Я буду целовать её в макушку, рисовать круги на её коже кончиками пальцев, делать вид, что это всё по-дружески, но внутри меня будет разрываться настоящая жажда. И всё равно это будет хороший вечер. Я буду рядом. Я буду с ней, даже если не так, как хочу. Поэтому я поднимаюсь с кровати, выпрямляясь, стараясь не смотреть на её идеально очерченные ноги и круглый зад в этом убийственном платье. Позволяю ей взять меня за руку, позволяю вывести нас из номера — и изо всех сил стараюсь справиться с чертовым стояком в своих штанах. И я позволяю себе просто быть рядом с ней весь оставшийся вечер — без мыслей, без попыток остановиться или взять паузу. Я держу её за талию, пока мы идём по казино, и смотрю, как она смеётся, кидая фишки на стол с такой лёгкостью, будто делает это каждый день. Каждый раз, когда крупье выкладывает победную комбинацию, она загорается ярче неоновых вывесок, и я понимаю, что даже если бы мы проиграли, мне было бы всё равно. Планета — центр моего внимания, мой личный выигрыш. Я почти не замечаю остальных: Спенсер хмурится у стойки, Тео шепчется с очередной красоткой, Винс и Харпер залипли друг в друга — но всё это будто за стеклом, фоном к её сиянию. Я стою за её спиной, пока она делает ставку, и мои пальцы касаются её талии — так невзначай, но достаточно, чтобы чувствовать её тепло. Я не думаю, просто действую: наклоняюсь ближе, чтобы что-то сказать ей на ухо, смеюсь вместе с ней, когда она отвечает. Всё будто само собой — я не строю планов, не анализирую, просто хочу быть к ней ближе. Мы идём на ужин, и я, не задумываясь, кладу ладонь на её бедро под столом, и она принимает это движение так естественно, будто и не было никакой паузы между нами. Её пальцы переплетаются с моими, и в этот момент мне не нужно больше ничего. За столом разговор льётся легко: мы вспоминаем Рождество, смеёмся над семейными историями, строим планы на мальчишник и девичник, которые вот-вот случатся. Спенсер поначалу молчит, но Планета снова и снова втягивает его в разговор — задаёт вопросы, делает лёгкие подколки, мягко улыбается, и он начинает понемногу оттаивать. Она умеет быть включённой, особенно если речь не о ней — умеет быть рядом, и это сводит меня с ума. Но я держу себя в руках, потому что знаю: её забота — часть её самой. Так она общается с этим миром, так она делает его безопаснее и теплее. И пока она смеётся с Харпер, я не убираю руки — продолжаю гладить её бедро, чувствуя под пальцами лёгкое мерцание блёсток от крема. Мне не нужно ни слов, ни жестов, чтобы знать — ей это нравится. Она не отстраняется, не делает вид, что занята — наоборот, будто становится ближе, будто притягивается. Когда она наклоняется к Тео, чтобы что-то обсудить, она не выпускает мою руку — просто сжимает её чуть сильнее, как будто прощупывает границы. Эти границы не чёткие, не определённые — и, может быть, именно это делает всё происходящее таким настоящим. Когда все заказывают алкоголь, мы с ней вдвоём берём холодный чай. Почти одновременно, не сговариваясь. И внутри у меня всплывает тот вечер, когда она рассказала, почему больше не пьёт — сдержанно, спокойно, но с таким надрывом в голосе, что я тогда даже не знал, как правильно дышать. С тех пор я больше не пил — просто потому что не хотелось. Потому что если ей нужен был союзник — я хотел быть им. Потому что она уже была всем, что мне нужно, чтобы чувствовать себя живым, трезвым, счастливым. Она — тот, кто лечит. Кто умеет замечать, чувствовать, давать. Она не делит себя по частям, не оставляет кому-то крохи — она отдаёт сразу всё, если чувствует, что это нужно. И я хотел быть тем, кто даёт ей это в ответ. Не громко, не напоказ, не с надрывом — а просто, через прикосновения, взгляды, молчаливую поддержку. Я хотел, чтобы она знала: даже если мир сломается, я останусь на её стороне. Я отпускаю её лишь однажды за весь вечер — когда мы переходим из ресторана в бар и девушки уходят в уборную. Винс первым занимает высокий стул у стойки, Тео сразу заказывает себе виски, Спенсер садится немного поодаль, будто всё ещё не до конца уверен, что его здесь действительно ждут. А я просто наблюдаю за толпой, в которую ушла она, и чувствую, как весь мир замирает до её возвращения. — Ты действительно собираешься сжечь это и выпить? — хмыкаю я, лениво откидываясь на спинку стула и качая головой, глядя на Тео, который трепетно крутит в руках два листа А4, словно держит в руках святую реликвию. Он демонстративно закатывает глаза и начинает скручивать бумагу в тугую трубочку, а его пальцы мелькают быстро и привычно, будто это не первый раз. — Конечно, — отвечает он так буднично, будто обсуждает прогноз погоды, — мне нужны все мои желания. — Не пробовал сам их исполнить? — смеётся Винс, бодро пихая меня в бок. — У меня нет столько времени, — с серьёзностью, непохожей на его обычную расхлябанность, бросает Тео, отмахиваясь, словно эта тема ему уже наскучила. — Но я могу передать свой списочек Джордану Найту — лучшему человеку на земле. Я запрокидываю голову назад и глухо смеюсь, чувствуя, как расслабление прокатывается по мышцам, а смех застревает где-то в груди, подогретый виски. — Неа, приятель, — выдыхаю сквозь смех, — это не список желаний, это чертова летопись. Что ты вообще туда написал? Тео молча протягивает мне свои драгоценные листы, и я разворачиваю один, взгляд скользит по корявому почерку и абсурдным пунктам, где один безумнее другого. — Ты должно быть шутишь, — слышу за спиной смех Винса, заглядывающего через моё плечо. — Зачем тебе гоночный буллит? — хрипло усмехаюсь я, чувствуя, как брови сами собой ползут вверх. — Я хотел вертолёт, — фыркает Тео, делая глоток виски, — но для него нужна лицензия и ангар. Буллит проще: поставил в гараж — и забыл. — Ты серьёзно считаешь это оправданием? — недовольно хмурится Спенсер, качая головой так, словно Тео только что оскорбил все его жизненные принципы. — Мне и не нужно оправдание, — беззаботно бросает Тео, — я просто наслаждаюсь холостяцкой жизнью. — По-твоему, — смеётся Винс, — я не покупаю себе вертолёт, потому что через пару недель женюсь? — Думаешь, Харпер бы это одобрила? — ехидно тянет Тео, наклоняясь вперёд. — Я бы сам не одобрил, — морщится Винс, делая глоток и кривя губы. — На кой мне вообще буллит? Я лениво киваю: — Лучше лодку купить. Или поезд. — На них нужны лицензии, — вставляет Спенсер, многозначительно приподнимая брови. — Оо, — тяну я, ухмыляясь, — у Планеты они есть. — Черт, — смеётся Винс, качая головой, — она все таки отучилась водить поезд? Смех греет меня изнутри, ощущение лёгкости обволакивает, пока Тео не роняет фразу, сбивающую дыхание: — Я всё ещё считаю, что вам нужно расстаться. Она слишком хороша для тебя. Я фыркаю, закатывая глаза и с трудом сдерживая улыбку: — Я всё ещё считаю, что тебе нужно заткнуться. И найти себе девушку. Тео тяжело вздыхает, опуская голову, будто на его плечи вдруг обрушилась вся тяжесть мира: — Я не знаю, где её искать. Все нормальные люди встречают любовь в колледже. Тренер Зальцман с Викторией, Винс и Харпер, Дерек и Анна... — Но мы с Планетой — нет, — тихо напоминаю я, невольно позволяя её имени зазвучать в моём голосе особенно нежно. — Да, но она всё равно подруга Винса и Харпер. А значит — колледж, — бурчит Тео, не сдаваясь. Я только закатываю глаза, и в этот момент это случается. Холод. Чья-то чужая рука ложится на моё колено. Всё внутри меня моментально сжимается. Мой организм реагирует быстрее разума — мышцы напрягаются, дыхание сбивается. Это не её прикосновение. Нет тепла, нет легкости, нет той дразнящей искры, от которой обычно сводит живот. Вместо этого — липкая холодная настойчивость, от которой по спине пробегает неприятная дрожь. Медленно, будто сквозь вязкий сон, я поворачиваю голову и встречаюсь взглядом не с тёплыми карими глазами, а с выцветшими голубыми, прикрытыми тяжёлыми веками. Передо мной стоит девушка в откровенном алом платье, слишком обтягивающем, слишком коротком, которое скорее кричит, чем соблазняет. Её волосы золотистыми волнами спадают на плечи, а губы растянуты в ленивой, пьяной улыбке, будто весь мир должен пасть к её ногам. — Привет, красавчик, — тянет она, наклоняясь ближе, и я ощущаю сладковатый запах дешёвого парфюма, бьющий в нос. Я резко отстраняюсь, отодвигая колено назад, стараясь не применить силу, но ясно дать понять: "Не трогай меня." Мои пальцы инстинктивно сжимаются в кулак, а челюсть сводит от напряжения. Она медленно скользит между моими ногами, облокачивается руками о мои бёдра, цепляясь за них так, будто хочет оседлать меня здесь и сейчас. Моё сердце бешено стучит, но не от возбуждения — от ярости и отвращения. — Просто хотела составить тебе компанию, — мурлычет она, её пальцы лениво ползут вверх по внутренней стороне моего бедра. — А потом, может быть, ты поцелуешь меня в полночь... ну а дальше посмотрим. Я резко перехватываю её запястья, сжимаю их сильнее, чем нужно, но аккуратно убираю её руки прочь от себя, как от чумы. — Не интересует, — бросаю я глухо, но без грубости, чтобы не создать сцену. Чувствую, как Винс за моей спиной становится каменным, как Спенсер напрягает плечи, готовый в любой момент вмешаться. Девушка не отступает. Она снова смеётся, тянется вперёд, и, прежде чем я успеваю полностью убрать её, одной рукой сжимает моё бедро, другой цепляется за ворот рубашки. Я с силой, но все еще аккуратно высвобождаюсь из её захвата, оборачиваясь в вбок бара, стараясь не задеть её резко, но полностью освободить пространство между нами. — Всё ещё неинтересно, — повторяю я холодным голосом, переполненным напряжением, скользя взглядом по её лицу, которое всё ещё излучает самодовольство. — Он уже занят, подруга, — резко бросает Тео, решительно взяв девушку за плечи, пытаясь оттащить. Но она упрямо вцепляется в мою ногу, скользя пальцами выше, отчего моё тело откликается омерзением — снова перехватываю её руки, убирая прочь. — Что было в Вегасе, остаётся в Вегасе, — вульгарно смеётся она, всё ещё пытаясь выцепить хоть крошку внимания. — Я не... — Джордан? — тихо, но звонко раздаётся сбоку. И чертов мир останавливается. Я оборачиваюсь на голос, на эту хрупкую ноту в воздухе, и встречаюсь взглядом с ней. С Планетой. Её глаза — океан эмоций. Удивление. Ранимость. Ревность? Я вглядываюсь, судорожно цепляясь за каждую черту её лица, за тонкую линию губ, за дрожь ресниц. И в этот момент я понимаю окончательно, до боли, до хруста в костях: я не хочу, чтобы ко мне прикасалась кто-то другой. Никогда. Только она. Только Планета. Незнакомка смеётся коротко и мерзко, сильнее наваливаясь на меня всем телом, когда я, уже почти потеряв терпение, пытаюсь убрать её от себя, ощущая на коже чужое, неприятное тепло, от которого хочется вымыться до крови, и тогда она тянет, почти шепчет в ухо: — Извини, подруга, но этот член сегодня занят. Я замираю, стиснув зубы так сильно, что хрустит челюсть, и прежде чем я успеваю хоть что-то сделать, голос Планеты звучит рядом — спокойный, хищный, такой родной, что по позвоночнику проносится ток: — Да. — кивает она, откидывая за плечо свои идеальные волосы так, будто ставит печать на каждом своём слове, — Мной. И этого достаточно, чтобы мой член напомнил о себе, пульсируя в брюках почти болезненно, напоминая, как сильно я хочу её, только её, всегда её, черт возьми. Блондинка не отступает, её дерзкая ухмылка царапает кожу как наждачка: — Боюсь, ты что-то перепутала, — она внаглую скользит глазами по Планете, оценивающе, мерзко, — он явно предпочитает блондинок. — Это вряд ли, — спокойно хмыкает Планета, скрещивая руки на груди, и я чувствую, как жар поднимается в груди. — Я серьёзно, — мурлычет блондинка, чуть наклоняясь вперёд, и её слова будто ножом по сердцу, — он весь вечер не сводил с меня глаз, заказал мне выпить через бармена и раздевал глазами через весь чертов бар. Мы хором — я, Винс, Тео и даже Спенсер — выплёвываем: — Это неправда. Но черт возьми, её ложь звучит так правдоподобно, так мерзко убедительно, что я физически ощущаю тупую боль где-то в груди, где-то там, где до этого было тепло, согретое мыслями о Планете. Она разрушает всё, срывает с меня кожу, подрывает каждый крошечный шаг, который я сделал, чтобы вытащить нас из этой чертовой паузы. Планета стоит уверенно, но я вижу, как её пальцы чуть сильнее сжимаются, как взгляд меняется — что-то сжимается внутри неё, и меня душит ярость. — Думаю, — её голос звучит ровно, даже когда Харпер осторожно берет её за руку сзади, давая поддержку, — ты что-то перепутала. Этот парень весь вечер был со мной, и... — Он явно собирался тебе изменить, — вставляет блондинка с гаденькой улыбкой, и я вижу, как Планета моргает, как на её лице появляется лёгкая тень боли, как будто её ударили. — Думаю, он просто ждал случая, чтобы подцепить кого-то стоящего, — продолжает та, пожимая плечами, — ну знаешь, кого он реально захочет. Блять. Эта девушка говорит именно то, что может добить Планету, бьёт по её самым уязвимым местам, разрушает всё, во что я клялся. Я никогда не был изменником и черт возьми никогда бы не стал — особенно с ней, особенно после того, как услышал, через что она прошла с Морганом. Я поклялся ей, в самом начале нашей чертовой игры, что не трону ни одну, но уже тогда — уже тогда я хотел только её, даже когда она бесила меня до дрожи. И теперь она не верит. Она думает, что я лгал. А эта чертова блондинка внушает ей, что она была права. — Это уже через чур, — выдавливаю я, с трудом вставая с барного стула, так что нечаянно наступаю незнакомке на ногу, и даже этого недостаточно, чтобы она отстала. Я чувствую, как она цепляется за меня, вцепляется когтями, стараясь удержать возле себя хоть иллюзию победы. — Думаю, стоит позвать охрану, — коротко бросаю Спенсеру, и тот, не задавая лишних вопросов, начинает осматриваться в поисках сотрудников. — Не думай, что он бы выбрал тебя, — шипит она, приподнимая бровь, — однажды найдётся та, кого он предпочтёт тебе. — В любом случае, это будет не сегодня, — уверенно отрезает Планета, но я слышу в её голосе что-то тонкое, сломанное, что-то, что никто другой не замечает. Блондинка, словно желая оставить последний след, резко хватает мой стакан с чаем и, пока я тянусь к нему, чтобы остановить её, проливает часть напитка на платье Планеты. Только тогда Спенсер и двое охранников появляются рядом, выдирая эту сучку из моей зоны досягаемости. — Господь, — выдыхает Харпер, копаясь в сумочке в поисках салфеток, когда вокруг начинается суета, оправдания, попытки объяснить, что только что произошло. — Всё в порядке, — тихо, устало выдыхает Планета, останавливая всех своим голосом. — Ничего не произошло. Но я знаю — произошло. Всё. Её голос звучит ровно, почти неестественно спокойно, но я вижу, как она тяжело дышит, будто берёт воздух с усилием, заставляя себя не сорваться. Она делает паузу. Одна секунда. Вторая. Я даже чувствую, как она будто заглатывает эмоции обратно. — Время ещё есть. Я просто поднимусь в номер, переоденусь и мы продолжим празднование, — наконец произносит она и делает полшага назад, не встречаясь со мной взглядом. Что-то в этом «просто» ломает мне позвоночник. В её голосе — ни капли настоящего. Только ровная, стерильная формальность, будто она отыгрывает сценарий, чтобы не упасть. — Сходить с тобой? — неуверенно хмурится Харпер, бросая быстрый взгляд на неё. — Я в порядке, — отмахивается Планета, отходя на шаг назад, и прежде чем я успеваю хоть что-то сказать, она исчезает в толпе, растворяется в ней так легко, будто стирает наше сегодняшнее "мы" одним движением плеча. Я стою, каменея, не в силах пошевелиться, пока Винс не толкает меня локтем в бок с такой силой, что воздух вырывается из лёгких: — Тебе лучше пойти с ней. И этого толчка хватает, чтобы вернуть меня к жизни — я срываюсь с места, не думая, на автомате пробивая себе дорогу через людей, догоняя её как раз в тот момент, когда двери лифта начинают закрываться: я врываюсь внутрь, ловлю на себе её холодную тень, пока она, не обращая на меня ни малейшего внимания, судорожно вытирает салфетками мокрое пятно на платье. — Я не... — начинаю я, захлебываясь в оправданиях, но она даже не даёт мне закончить. — Не нужно, Джордан, — обрывает Планета, голос её ровный, но я слышу трещины под этой хрупкой оболочкой, — это недоразумение и всё такое. Я поняла. Но я вижу, что она не поняла. Она держит этот фасад для себя и для меня, но я вижу, как напряжены её плечи, как мелко дрожат пальцы на салфетке, как она избегает смотреть в мою сторону — как будто одно слово может обрушить всю её внутреннюю крепость. — Ты же понимаешь, что всё, что она говорила, полная чушь? — я не сдаюсь, голос срывается с горла срывающимся шёпотом. — Я так и сказала, Джордан, — Планета чуть щурится, не глядя на меня, продолжая растирать пятно, будто если будет достаточно тереть, сотрёт не только чай, но и всё, что только что произошло. — Мы сидели вчетвером с парнями и обсуждали чертовы буллиты и вертолеты, — я цепляюсь за каждую деталь, за каждый факт, чтобы достучаться до неё, даже не понимая насколько нереалистично это звучит. — Хорошо, Джордан, — её голос слишком ровный, отстранённый, как будто я — это шум за окном, который она больше не слушает. — Потому что Тео выкатил список желаний на два листа А4 и собирался сжечь его в своём бокале, — продолжаю я, как идиот, вцепившись в пустые объяснения, лишь бы не дать ей уйти от меня мысленно. — Подумываешь сделать так же? — хмыкает она холодно, обходит меня, едва касаясь плечом, словно я ничто, когда мы выходим на наш этаж. — Я просто говорю, что она появилась из ниоткуда и начала на меня вешаться, — я почти бегу за ней по коридору, наблюдая, как её волосы касаются обнажённой спины. — Я это уже поняла, — холодно бросает Планета, открывая дверь нашего номера, и не останавливается ни на секунду, сразу же исчезая в ванной, где включённый шум воды словно отсекает меня от неё. Я стою в проёме, судорожно пытаясь подобрать слова, но их нет — только чувство, что если я не докричусь до неё сейчас, потеряю навсегда. — Я не хотел этого, — наконец выдавливаю, шаг за шагом подходя ближе, когда её спина напрягается под тонкой тканью платья, — я сказал ей, что мне это неинтересно. Я застываю за ее спиной, смотрю через зеркало на её отражение, надеясь найти в её лице хоть намёк на понимание, хоть каплю веры в меня. Но она тяжело выдыхает, срывает воду резким движением и резко оборачивается, ловя меня взглядом, который режет острее ножа. — Я поняла тебя, Джордан, — говорит она быстро, слишком быстро, как будто сама не верит своим словам, — вышло недоразумение. Ты не должен за него объясняться. Нет ничего страшного, что ты в реальности хочешь кого-то другого. Я замираю. Сердце больно сжимается. Внутри меня что-то рвётся и рушится одновременно. Все мышцы становятся каменными, напряжение сжимает меня в тиски, а через мгновение я чувствую, как во мне поднимается злость — горячая, обжигающая, потому что она блять не видит. Она, чёрт возьми, не видит, что я хочу только её. — В реальности хочу кого-то другого? — повторяю я медленно, чувствуя, как каждое слово обжигает язык, наблюдая, как меняется её лицо — сначала растерянность, потом сожаление, потом страх. Как будто только сейчас она осознаёт, что сказала. Что не должна была даже думать об этом. Что осмелилась произнести это вслух. — Я не... — начинает она, торопливо, захлёбываясь. — "Ты не" что, Планета? — я не даю ей договорить, шаг за шагом приближаясь, чувствуя, как во мне пульсирует злость, как желание просто встряхнуть её, чтобы она наконец увидела, — не то имела в виду? Не хотела сказать то, что сказала? — Я не должна была просить тебя об этом, — бросает она, голос дрожит, и я мгновенно вспоминаю тот вечер, тот чёртов разговор, когда она попросила меня пообещать, что я не буду с другими. Будто я вообще когда-то этого хотел. Будто кто-то ещё имел для меня хоть малейший смысл после неё — колкой, взрывной, реальной. После её первых прикосновений. После первого поцелуя. После первого взгляда, который выбил землю из-под моих ног. Как будто я вообще мог хотеть кого-то ещё. Как будто в этой реальности была хоть одна другая, кроме неё. — Ты не должна была просить меня об этом, только потому что в этом не было необходимости, — выдыхаю я глухо, голос садится, пока я иду на неё, злость и желание переплетаются в каждом моем движении, — потому что всё, чего я, блять, хотел — это тебя. — Не нужно говорить то, что ты не имеешь в виду, Джордан, — её голос дрожит, а взгляд пытается удержать границы, но трещины уже идут по её уверенности. — То, что не имею в виду? — почти шепчу я, накрывая её собой на расстоянии одного вдоха, чувствуя, как живот напрягается до боли, как член болезненно давит на молнию штанов, стремясь вырваться наружу. Она сжата в комок, напряжена до предела, но всё равно остаётся стоять, распахнув губы, и от этого я теряю последнюю каплю сдержанности. Я хватаю её, вжимая в себя, вбивая её в холодную столешницу так, что наши тела будто склеиваются в единое. Мой стояк такой твёрдый, что я ощущаю его острую боль от любого прикосновения, от любого движения, когда через тонкую ткань брюк и её платья я будто вдавливаю всю свою ярость и страсть в неё, чтобы она лично почувствовала что я хочу только ее. — По-твоему, я не это имею в виду? — рычу я, держа её на месте, чувствуя, как сквозь штаны член болезненно пульсирует от её тепла, от её дрожащего тела, которое вот-вот сдастся. Я толкаюсь вперёд, не давая ей ни шанса ни на дыхание, ни на спасение от того, что между нами происходит. — По-твоему, это не происходит со мной каждый раз, когда ты оказываешься рядом? — мой голос дрожит на грани, я шепчу, почти царапая ее кожу своими словами. Я сжимаю её бедра своими ладонями, приподнимая её, заставляя чувствовать, насколько невыносимо тяжёлым становится мой член, настолько, что брюки уже как оковы. Её руки на моём прессе, такие крошечные, такие дрожащие, и от одного её прикосновения я сжимаю челюсть так сильно, что слышу собственный скрежет зубов. — Или когда ты обнимаешь меня? — продолжаю я, зарываясь в её волосы, вдыхая её запах, впечатывая каждую ноту её тела в своё ебаное сознание. Я тяну её волосы назад, заставляя её выгибаться, и стояк дергается внутри штанов так сильно, что я ловлю себя на мысли, что готов взять её прямо здесь, сорвав с неё всё к чертовой матери. Она царапает мою кожу сквозь ткань рубашки, но вместо боли я ощущаю вспышку дикого наслаждения, которое прожигает меня изнутри. — Или когда ты целуешь меня? — шепчу я ей в ухо, обжигая её кожу дыханием, толкая её в столешницу бедрами, будто этого недостаточно, будто я хочу стать частью её тела. Член болит от напряжения, от той адской пытки, которую она неосознанно устраивает своим присутствием, своим дыханием, своим горячим, трепещущим телом. Я медленно провожу языком по её шее, чувствую, как она дрожит, как её бедра подаются ко мне, вызывая новый всплеск боли и желания внизу живота. Я сжимаю её за талию так крепко, что наверняка оставлю следы, прижимая её живот к своему каменному стояку, заставляя её прочувствовать всё, что я скрывал, всё, что рвётся наружу. — По-твоему, ты — это не всё, что я когда-либо желал? — выдыхаю я ей на ухо, и в этом шёпоте столько боли, столько потребности, что я сам едва не захлебываюсь в этом наваждении. Я вжимаюсь в неё ещё сильнее, чувствуя, как влажность между моими ногами становится почти невыносимой, как ткань брюк впивается в кожу из-за того, насколько твёрдый и готовый я стою. — Посмотри на меня, Планета, — требую я, натягивая её волосы так, чтобы она не смогла спрятаться, чтобы она видела, до чего довела меня. — Джордан, — хрипит она, её голос дрожит, и я вижу, как в её глазах вспыхивает что-то дикое, что-то, что заставляет меня сжать её талию до белых костяшек пальцев. — Я выбираю тебя, — ломаюсь я, выдыхая в её губы, — каждый чертов раз, каждый чертов день, среди каждой ебаной толпы. Её глаза расширяются, и я вижу, как в ней рушится всё сопротивление, как она тянется ко мне, пусть ещё не телом, но душой. — Только тебя, Планета, — тяну я, будто признаюсь в грехе, наклоняясь так близко, что наши губы почти соприкасаются, — и если ты позволишь мне... Я хочу услышать это, чёрт возьми, хочу, чтобы она сама сделала этот выбор. — Я покажу тебе, насколько сильно я желаю только тебя, — обещаю я ей, скользя ладонью вниз, чувствуя, как её тело вздрагивает от ожидания, — Ты однажды спросила, как бы я снял трусики с девушки, которая мне нравится... Я шепчу, обжигая её губы своим дыханием, видя, как она едва держится на месте. Мой член так напрягся, что малейшее прикосновение — и я готов кончить прямо в штаны от одной её дрожи. — Я не хотел рассказывать тебе об этом, — признаюсь я, глядя в её глаза, в которых тонет весь мой мир. Я скольжу ладонью по её бедру, поднимая её платье выше, впиваясь пальцами в её горячую кожу. — Но я могу показать тебе это, — шепчу я, подтягивая её к себе ещё ближе, — потому что ты — та самая девушка, которая мне нравится. Планета кивает дрожащим кивком, но мне этого мало, мне нужно её слово, её признание. — Скажи это вслух, Планета, — требую я, вжимая её бедра в свои так, чтобы она чувствовала, каким отчаянным стал мой стояк. — Если ты назовешь моё реальное имя, — выдыхает она, и я почти срываюсь от одного её дыхания на своих губах. — Оо, — усмехаюсь я низко, почти зверино, сильнее натягивая её волосы и скользя второй рукой вниз к её ягодицам, — только так и буду называть, клянусь. — Тогда я хочу этого, — выдыхает она, и это всё, что мне нужно, чтобы сорваться, чтобы вбиться в неё без остатка, чтобы доказать ей всё, что словами было бы слишком мало.