Первый период

Тридцать первое декабря И он больше не медлит. Не даёт мне шанс передумать. Не морочит голову играми в стиле "заслужи меня". Он просто берёт. Так, будто знает, как сильно я этого хочу, даже раньше меня. Его губы накрывают мои резко, как грёбаный ураган, которому плевать на предупреждения. Поцелуй глубокий, грубый, затягивающий — я тону в нём, как в воде с камнем на шее, и, чёрт, не хочу всплывать. Он прикусывает мою нижнюю губу, и я вздрагиваю, потому что это слишком — слишком чувственно, слишком интимно. Слишком реально. Он целуется так, будто я — единственное, что его держит на плаву. Как будто всё это время он ждал именно этого момента, чтобы сорваться. Его язык скользит внутрь, не прося разрешения. Просто входит и делает меня своей. Я сжимаю пальцами ворот его рубашки, и этот контроль, которого я так яростно держалась — ускользает. Я больше не могу дышать без него. Не хочу. Мне страшно, до судорог в животе, потому что он целует, как будто выбирает. Меня. Здесь. Сейчас. Но в этом и проблема — я не уверена, что он выберет меня завтра. Или когда всё это станет слишком настоящим. Он сжимает мою талию, впечатывая меня в себя, и я чувствую его твёрдость сквозь одежду так ясно, что от этого дрожат колени. Я отвечаю инстинктивно, судорожно, потому что это уже не просто желание. Это голод. Его язык двигается в моём рту медленно, с напором, с такой уверенностью, будто знает, как я целуюсь, как я стону, как я таю, и чёрт, возможно, он действительно знает. Потому что он ведёт, а я — следую. Он слегка отстраняется, чтобы посмотреть на меня, и в его взгляде нет ни тени сомнения. Только это бешеное, неукротимое «я тебя хочу». Он снова целует. Долго. Глубоко. Я чувствую, как его губы двигаются по моим, медленно, будто он пробует вкус. Его дыхание смешивается с моим, и я не могу отделить себя от него. Его язык касается моего, мягко, и я ловлю себя на том, что сжимаю бёдра. Он обхватывает моё лицо руками, большими, горячими, такими надёжными, и мне хочется раствориться. Потому что если он выберет меня — по-настоящему — я сдамся. Полностью. Без остатка. И это пугает. Он может уйти. Может передумать. Может выбрать кого-то другого. Я не знаю, что у него в голове. Не знаю, насколько он готов к тому, что между нами. Но несмотря на страх, я продолжаю. Потому что он здесь. Потому что сейчас он целует меня, как будто мир перестает существовать. Мои пальцы скользят по его груди, к ремню, и я чувствую, как он замирает, а потом перехватывает мою руку. — Я ещё не закончил, — хрипит он, и этот голос делает с моим телом неприличные вещи. Я могла бы съязвить. Могла бы оттолкнуть его. Сделать то, что умею лучше всего — отстраниться. Но, чёрт, мне не хочется. Не сейчас. Его ладони снова на моей талии, и он поднимает меня, легко, будто я ничего не вешу. Сажает на холодную мраморную поверхность, и мне приходится ухватиться за него, чтобы не потерять равновесие. Он встаёт между моих ног, скользит пальцами по бёдрам, не спеша, изучая. Его прикосновения не дерзкие, а осознанные. Как будто он берёт своё. Я чувствую, как его член давит на мою лобковую кость сквозь ткань трусиков, и во мне поднимается такая волна желания, что мне нужно зажмуриться, чтобы не застонать в голос. — А теперь смотри, — говорит он, его губы касаются моей щеки, подбородка, шеи, — мы на одной из этих чертовых вечеринок, куда он не хотел идти, но пошёл ради неё. Он повторяет мои слова. Как будто забирает их себе. И использует против меня. Только теперь это не просто слова. Это прелюдия. Он говорит это так, будто всё это — наша игра. Наш мир. — Они оба не пили, потому что это не то, что им нужно. Атмосфера и так накалена. Им нужны только её чертовы мокрые трусики. Он глядит прямо в меня, будто заглядывает внутрь. Видит, что я уже трещу по швам. Что я уже сделала выбор. И пусть я боюсь. Пусть сердце колотится, будто сейчас выпрыгнет из груди. Но я не ухожу. Потому что хочу. Его. Несмотря на всё. Несмотря на то, что он может уйти. — И вот как бы я это сделал, — шепчет он, медленно скользя ладонями вверх по моим бёдрам, будто заново рисует контуры моего тела, — сначала бы я начал с ленивых прикосновений. Чтобы не спешить. Чтобы насладиться ею. И он делает это. Его ладонь скользит вверх по моему бедру — так медленно, что кажется, будто время замирает. Каждый миллиметр этого движения — пытка, слишком тонкая, чтобы закричать, слишком сладкая, чтобы не раствориться в ней полностью. Его пальцы поднимаются под ткань платья, тёплые, твёрдые, уверенные, и мои мышцы невольно сокращаются, будто отвечая ему без слов. Воздух между нами становится тяжелым, натянутым, как струна, и каждый мой вдох будто царапает грудную клетку. — Когда я бы достиг первого рубежа, — он шепчет, и его губы касаются моих почти неощутимо, не давая поцелуя, но обещая его, — я бы повторил эти движения... и перешёл бы к поцелуям. Его голос становится ниже, тише, вкрадчивее, и я чувствую, как он проходит вибрацией сквозь мою кожу. Он держит меня в плену, не торопится, будто смакуя каждую секунду, в которой я не знаю, что будет дальше. Он склоняется ближе, но не туда, куда я ожидаю — не к губам. А к шее, туда, где пульс так отчётливо бьётся под кожей. Когда он касается меня губами — не спеша, едва ощутимо — это не поцелуй, а дразнящее касание, слишком лёгкое, чтобы насытиться, слишком тёплое, чтобы не отозваться всем телом. Его дыхание обжигает, как пар, он не делает ни одного резкого движения, и от этого желание только сильнее. Мне хочется затаить дыхание, но оно всё равно срывается короткими, влажными вдохами, как будто я теряю контроль даже над собственными лёгкими. — Сначала я бы поцеловал её здесь, — он прижимается губами к коже под ухом, и от этого простого жеста всё внутри меня откликается, поднимается волной изнутри. — Потому что знаю, как она дрожит от этого. И я правда дрожу — мелкой, неконтролируемой дрожью, которая начинается где-то в животе и растекается вниз, к бёдрам. Моё тело будто открыто ему, без защиты, без фильтров, каждая точка чувствует его ближе, чем воздух. Я ощущаю, как соски напрягаются под платьем, как грудь будто тянется к нему сама, без разрешения. Он двигается ниже, губами прочерчивая линию от уха к шее, к ключице, к самой грани, где терпение может закончиться. — А потом, — его губы на моём пульсе, медленные, ленивые, — я бы провёл языком вот здесь. И он делает это. Осторожно, но с точной дозой намерения — как будто ставит метку, свою, на моей коже. Я чувствую, как его язык скользит по тонкой коже, следуя ритму, будто изучает карту, на которой отмечены все мои самые уязвимые места. Мои пальцы сжимаются в мраморе столешницы, ногти царапают гладкую поверхность. Я не могу не двигаться, не могу не выгибаться навстречу, не могу молчать. Моё дыхание сбивается, в груди всё тесно, будто воздух закончился, и осталась только жажда. Его рука продолжает путь вверх по ноге — медленно, уверенно, так, будто каждая секунда стоит тысячи. Он дразнит, не даёт больше, чем нужно, касаясь кожи так, будто запоминает её вкус кончиками пальцев. Его ладонь становится ближе к бедру, к самому краю трусиков, и сердце грохочет в ушах, оглушающе. — А потом я бы дотронулся вот так, — его большой палец скользит по внешней стороне бедра, задерживается, а потом подныривает под ткань трусиков. Не резко, а мягко, как будто это не вторжение, а предупреждение. Он не касается самого интимного — но я ощущаю, насколько близок он. Всё внутри пульсирует, будто кричит, будто просит. Мне становится жарко и влажно между ног, и это состояние — почти невыносимо. — Я бы позволил себе быть вот здесь, — он не уходит, палец всё ещё под тканью, рисуя круги, лениво, сдержанно. — Чтобы она знала, как легко я могу коснуться. Но ещё не сейчас. Он не дразнит. Он демонстрирует, что полностью владеет ситуацией, и этим одним жестом — неспешным, контролируемым — он будто открывает во мне то, чего я раньше не чувствовала. — Джордан... — вырывается у меня. Это не просьба, не мольба — это срыв, граница, крик без звука. Я хочу его. Больше, чем можно выразить словами. Я расплавлена и разбросана, и только он может собрать меня обратно. Но он смотрит на меня и медленно, будто с наслаждением, улыбается. — Тсс, — его губы снова на ключице, горячие, мягкие, — не перебивай, Планета. Я всё ещё рассказываю тебе, как бы снял трусики с девушки, которая мне чертовски сильно нравится. И он продолжает. Он наклоняет меня назад, и спина касается холодной поверхности зеркала — как вспышка льда в разогретом теле, но я не успеваю даже осознать это по-настоящему. Потому что в тот же миг его большой палец касается меня между ног. Не уверенно, не жадно — а с точной, извращённой медлительностью, от которой внутри всё сжимается в ожидании большего. Он проводит по самому краешку, едва ощутимо, как будто проверяет не только мою готовность, но и то, насколько сильно я уже принадлежу ему — телом, дыханием, этой дрожью под кожей. Он будто играет. Касается чуть сильнее, будто дразнит саму суть моего желания, и я не выдерживаю — выгибаюсь, прижимаюсь к его пальцу, без просьб, без слов, просто телом требуя большего. Инстинктивно, будто это уже не я — а чистое, безвольное желание. Он скользит пальцем чуть ниже, чуть глубже, и этот путь, эти несколько сантиметров — как целая вселенная между жизнью и растворением. — Я бы посмотрел, как ты реагируешь, когда я трогаю тебя здесь, — шепчет он, и в этих словах больше власти, чем в любом прикосновении. И он делает это. Двигается медленно, но не неуверенно — наоборот, с дьявольской точностью. Его палец находит клитор, не торопится, надавливает ровно настолько, чтобы сердце остановилось, а потом снова сорвалось с места. Я не знаю, как он знает моё тело так, будто уже был здесь. Может быть, был — в своих мыслях. А теперь делает их явью. Моя голова откидывается назад, губы раскрываются сами собой, но голос застревает в горле. Звуки — влажные, рваные, нескладные — вырываются, пока он продолжает этот медленный, неумолимый ритм. Его палец не отрывается от клитора, скользит по нему, чертит круги, будто изучает, как быстро он может меня сломать. Он не торопится. Он исследует, как я изгибаюсь, как сжимаю бёдра, как стону, даже не открыв глаз. — Ты невероятная, Планета, — его голос чуть хрипнет, будто он сам сгорает изнутри. — Как будто создана, чтобы я довёл тебя до точки, где ты забудешь даже своё имя. Он всё ещё дразнит клитор, ни на мгновение не отпуская, нажимая, скользя, чуть замедляясь, чтобы потом снова ускориться. А свободной рукой он скользит вдоль моего бока, сжимает грудь через платье, сначала нежно, потом крепче — и я срываюсь, захлёбываясь ощущениями. Его взгляд на мне — горячий, сконцентрированный, и я чувствую, как он ловит каждую мою реакцию, как будто питается ею. — Вот так, — шепчет он, и палец чуть смещается в сторону, нажимая с другой стороны, добавляя новое ощущение. — Ты просто таешь. Он целует меня в шею, влажно, с нажимом, прикусывая кожу чуть ниже уха, и в этот момент я уже не знаю, от чего меня трясёт — от пальца на клиторе или от его рта на моей коже. Всё сливается в одно — жар, дрожь, пульсация. Я качаюсь в этом ритме, между толчками пальца и влажными поцелуями, и всё тело просит ещё. — Хочешь, скажу, что бы сделал дальше? — его голос звучит, как последний удар в грудь, и я киваю — резко, дрожа, сжимая мрамор, будто только это и держит меня на месте. Он убирает большой палец — и это почти больно, как потеря, как выдох без вдоха. Но прежде чем я успеваю соскучиться по нему, он вводит в меня палец. Медленно. С плотным, глубоким скольжением, как будто раздвигает не только мышцы, но и границы моего терпения. Я всхлипываю, вслух, громко, и это уже не стыд — это освобождение. — Вот так, Планета... — шепчет он в шею, и второй палец входит в меня с такой же осторожной решимостью, — теплая, влажная... как будто ждала меня все это время. Он двигается внутри, точно, уверенно, зная, куда надавить, как изогнуть пальцы, чтобы меня свело изнутри. Я дёргаюсь, сжимаюсь на его пальцах, бёдра трясутся, будто они больше не мои. Он говорит что-то ещё, шепчет в ухо, а я слышу только одно: ритм. Давление. Мокрый звук его движений. Влажность между ног, которая становится безумной. Он отнимает у меня дыхание, рассудок, волю. И он не останавливается. Не даёт передышки. Его пальцы входят и выходят, нажимают, ищут, нащупывают точку, от которой внутри всё начинает пульсировать, будто в теле зажгли лампочку, и её свет разрастается до самых кончиков пальцев. Я извиваюсь под ним, не осознавая, что стону так громко, что, наверное, слышит весь отель. Он двигает пальцами, не останавливаясь ни на секунду, а большим пальцем снова касается клитора — дразня, лаская, доводя до края. Я чувствую, как волна поднимается внутри — медленно, тяжело, с каждым толчком всё ближе к краю. Он видит это. Чувствует. Его движения ускоряются, но не теряют точности — он знает, где я, где граница, и срывает её одним финальным нажимом изнутри. Я стону. Не сдерживаюсь. Моё тело содрогается, сжимается вокруг его пальцев, будто никогда не хочет отпускать его. Оргазм накрывает меня, как шторм, как ураган, как всё сразу — сводит мышцы, отнимает воздух, разрывает внутри. И только тогда он отстраняется. Резко, но без грубости — будто даёт мне секунду прийти в себя. — Самое время снять с тебя трусики, милая, — говорит он, склоняясь к моим бёдрам. Найт скользит ладонями по внутренней стороне ног, дотрагивается до влажной ткани, и тянет её вниз — медленно, нарочно, глядя мне в глаза. Потом резко срывает с бёдер, но оставляет их болтаться на щиколотке, когда ткань цепляется за пряжку туфли. — Ты только посмотри на себя, — он опускается на колени, медленно, с осознанием своей власти. — Вся раскрытая, вся для меня. Его взгляд тёмный, томный, он скользит по мне, как пальцы по струне, и я чувствую — всё только начинается. Он хватает меня за бёдра, и его хватка — не просто крепкая, а жадная, сдерживаемая, такая, от которой внутри вспыхивает жар. Джордан тянет меня к себе, сантиметр за сантиметром, как будто не может ждать ни секунды больше, как будто моё тело — единственное, что может его насытить. Его голова наклоняется, и горячее дыхание касается внутренней стороны моего бедра — я чувствую каждый его выдох, каждый миллиметр сближения, и уже не могу дышать ровно. Его губы касаются кожи — мягко, влажно, медленно, с нарастающим нажимом, как будто он целует не бедро, а душу. Один поцелуй — низко. Второй — чуть выше. С каждым прикосновением он приближается к центру, к самому сердцу жара между моих ног, и я чувствую, как пульс выбивается из ритма, как мышцы напрягаются, не выдерживая его неторопливости. Он будто рисует дорожку ртом, языком, дыханием, и каждый дюйм моего тела становится точкой напряжения. — Сейчас, милая. Сейчас я сделаю именно то, что тебе нужно, — выдыхает он, и его голос будто обволакивает меня изнутри, растекается по венам. И в следующую секунду он касается меня. Там. Язык — горячий, влажный, нестерпимо умелый — медленно скользит по самому краю клитора, как будто он не просто ласкает, а наказывает своей нежностью. Его прикосновение не резкое — нет, оно тягучее, полное намерения, и я чувствую, как первая волна разгорается внизу живота, взрываясь искрами в позвоночнике. Джордан облизывает меня медленно, точно, с таким вниманием, будто не спешит никуда, будто готов проводить здесь вечность. Его язык скользит по чувствительной плоти кругами, по спирали, вверх и вниз, и каждый раз он будто находит новые углы, новые точки, о которых я и не подозревала. Он втягивает клитор губами, а потом выпускает, облизывает снова, меняя давление, пока я не начинаю дрожать всем телом. Я слышу его хриплый стон удовольствия, чувствую, как он сжимает мои бёдра крепче, впиваясь пальцами в кожу, будто хочет не просто удержать, а слиться со мной. — Ты вся дрожишь для меня, — шепчет он, и его голос ломается от возбуждения, — такая тёплая, такая сладкая... Чёрт, ты даже стонешь так идеально для меня, будто тебе нравится быть на грани. Я чувствую, как его язык становится быстрее. Он точно знает, что делает. Его движения становятся резче, но всё равно — не теряют плавности. Язык обводит мой клитор по кругу, будто дразня, будто оттягивая кульминацию. Он втягивает пульсирующую точку в рот, прикусывает её губами — не больно, а просто остро — и я теряю контроль. Моё тело подскакивает от внезапной вспышки удовольствия, и я не успеваю за своими реакциями — только стоны, только дрожь, только желание. — Кончи для меня. Прямо на мой язык, детка, — хрипит он. Его голос становится почти звериным. — Я хочу тебя почувствовать. Всю. И я не выдерживаю. Моё тело взрывается изнутри, как будто он вырвал из меня всё тепло, всю энергию. Мышцы сжимаются в спазмах, волны оргазма накрывают одну за другой — глубокие, тягучие, бесконечные. Я не сдерживаю стонов — они срываются с губ громко, отчаянно, как будто я вся разваливаюсь от его языка. Он остаётся между моих ног, даже когда я уже не могу больше — облизывает меня медленно, жадно, как будто хочет впитать в себя всё. До последней дрожи, до последней судороги, до последнего вздоха. Найт поднимается — плавно, уверенно, с хищной ухмылкой, как будто знает, что только что сотворил со мной. Его взгляд прожигает, и в следующую секунду он резко ставит меня на ноги. Мои колени подгибаются, тело подрагивает, но он поддерживает — его руки крепкие, как опора, и я понимаю, что без него бы просто осела на пол. Он разворачивает меня спиной, и я падаю в его грудь — горячую даже через ткань рубашки, напряжённую от желания. Он поворачивает меня лицом к зеркалу и держит за талию, притягивая к себе, чтобы я чувствовала каждый миллиметр его возбуждённого тела позади. Его грудь — как раскалённая плита за моей спиной, его руки — как тиски, надёжные, жадные. — Смотри, — хрипит Джордан, его голос проникает прямо в ухо, горячий, тёмный, хищный. — Посмотри, как ты выглядишь после того, как я тебя вылизал. Я поднимаю глаза и вижу отражение. Волосы — растрёпанные, губы — распухшие и блестящие от прикусов, глаза — влажные, затуманенные. И за мной — он. Его лицо, его голодный взгляд, его широкие плечи, и ладони, жадно скользящие по моим бёдрам. — Ты вся сотрясаешься от меня, — рычит он, целуя меня в шею, оставляя влажный след. — Только я могу делать с тобой это. Только мой язык, мой рот, мои пальцы. Ты это понимаешь, Планета? Я не могу ответить. Просто киваю, быстро, молча, потому что язык будто онемел. Потому что я вся — как нерв. Джордан держит меня крепко. Его ладонь остаётся у меня на талии, сильная, властная, будто напоминание, что я в его руках. А вторая рука — медленно, намеренно медленно — скользит вниз по внутренней стороне бедра, снова туда, где ещё пульсирует мой оргазм. — Смотри на нас, — шепчет он, губы касаются щеки, дыхание обжигает кожу. — На то, как ты выглядишь, когда хочешь меня. Когда понимаешь, что я — твой. Только твой. Я поднимаю взгляд — и вижу отражение. Себя. Его за моей спиной. Наши тела. Нашу близость. Он двигает пальцами вдоль внутренней стороны бедра, медленно подбираясь к самому центру, но не касается — просто держит напряжение между нами, как будто наслаждается этим ожиданием больше, чем чем-либо ещё. — Такая красивая, — его голос становится чуть ниже. — Такая покорная. Такая невероятная для меня. Хорошая девочка, верно? Я вздрагиваю от этих слов. Что-то в его тоне цепляет меня сильнее, чем его пальцы. Это не просто ласка — это как будто его способ дать мне почувствовать себя нужной. Особенной. Его. Он слегка наклоняется ко мне, пока я чувствую его губы у своего уха. — Нова, — произносит он моё имя медленно, как будто смакует его. — Ты слышишь, как оно звучит, когда ты дрожишь у меня в руках? Я не отвечаю. Не могу. Горло перехватывает, дыхание сбивается, и он это знает. — Нова, — повторяет он, чуть грубее, чуть настойчивее. Его пальцы на секунду замирают, прежде чем, наконец, войти в меня. Медленно, но глубоко. Я срываюсь на стон, а он целует меня в шею — не торопясь, с напором. — Вот так, — выдыхает он, двигаясь внутри меня пальцами. — Моя хорошая девочка. Такая тёплая, такая мокрая... Ты идеальна для этого. Для меня. Он не ускоряется. Он дразнит, держит в этом медленном, сладком ритме, где я вся напряжена и почти не дышу. — Смотри, — хрипит он снова, — как ты принимаешь мои пальцы. Как красиво ты пульсируешь для меня, Нова. Он продолжает говорить. Не прекращает двигаться. Он будто ведёт меня туда, где я окончательно растворяюсь в его руках, в его голосе, в каждом «Нова», что срывается с его губ. — Помнишь, что ты сделала с Аарденом и Селиан? — его голос становится ниже, опасно хриплым, когда он всё ещё двигается внутри меня. Пальцы двигаются глубоко, точно, зная каждую мою реакцию: — Страницу сто восемьдесят шесть. Я замираю, сердце пропускает удар. Горячая волна пробегает от затылка к пояснице. Я знаю, о чём он. — Ты описала, как он сжал её горло. Лёгкое давление. Не до боли. Но чтобы она почувствовала — кто держит власть. Он отводит мои волосы на бок, обнажая шею, и продолжает, всё так же держась плотно за мою талию. Он наклоняется, прижимается ко мне всем телом, и теперь его пальцы во мне двигаются чуть быстрее, чуть глубже, заставляя меня дрожать на грани. — Мне тогда захотелось это попробовать. На тебе. И тогда он делает это. Его ладонь ложится мне на горло — горячая, широкая, почти тяжелая. Пальцы обхватывают кожу с такой точностью, будто он знал, где именно нужно коснуться, чтобы я перестала дышать не от страха, а от желания. Давление не пугает — оно держит. Уверенно. Мягко. Мой вдох застревает в груди, между горлом и ртом, застревает от этой власти, которой он дотрагивается до меня — и будто забирает всё. Время, голос, волю. Всё замирает. Комната стирается, стены исчезают, даже зеркало будто плывёт в тумане — но его движения внутри меня остаются ясными, неумолимыми. Его пальцы всё ещё двигаются во мне — медленно, сильно, настойчиво — и кажется, что я чувствую их уже каждой клеткой тела. И его дыхание рядом. Его голос. Его одержимость мной. — Вот она, — выдыхает он, и голос дрожит от напряжения. — Моя хорошая девочка Нова. Я не могу говорить. Не хочу. Всё, что есть — это жар в груди, дрожь в животе и пульсирующее ощущение быть в его руках, целиком, без остатка. Я подчинена, но не сломлена. Я живая, пока он держит. Пока он не отпускает. Мои глаза цепляются за отражение, за то, как мы выглядим — и оно сводит меня с ума. Его взгляд, его тело, его рука, сжимающая мою шею, и пальцы, не покидающие меня даже на миг. — Я хочу, чтобы ты кончила именно так, — голос его становится ниже, почти рычит. — С моей рукой на твоей шее. С моими пальцами в твоей киске. Глядя на нас. Чувствуя, как сильно я нуждаюсь только в тебе. И я срываюсь. Без предупреждения. Без защиты. Взрыв желания проходит по телу, как удар волны — раз за разом, каждый толчок его пальцев пробивает меня насквозь. Я сжимаюсь, кричу его имя, хрипло, отрывисто, с надрывом, срывая дыхание. Колени подгибаются, но он держит — крепко, властно, не давая упасть, не давая исчезнуть. Он не отпускает моё горло сразу. Его рука всё ещё там — контроль, тепло, его обещание, что он рядом. И только когда он чувствует, как я выдыхаю, как возвращаюсь — медленно, захлёбываясь чувствами — он ослабляет хватку. Оставляет на моей коже следы, невидимые, но врезающиеся глубже любых слов. Он прижимается лбом к моему затылку — тихо, почти бережно, как будто сам нуждается в этой опоре. — Вот так, — шепчет он, дыхание всё ещё тяжёлое. — Вот она ты, настоящая. Единственная женщина, которую я когда-либо желал. Он чуть отстраняется. Отпускает мою шею, бедро, но не уходит. Найт разворачивает меня к себе — аккуратно, будто боится, что я исчезну, если потеряет из виду. Его руки на мне — одна на талии, вторая касается щеки, медленно, нежно, как будто очищает лицо от усталости, от дрожи, от того, что только что было. В его взгляде — всё. Всё, кроме игры. Там нет дразнящего жара. Только глубина. Только честность. Серьёзность, от которой хочется плакать, потому что она настоящая. Без защиты. Без фильтров. — Смотри на меня, Нова, — говорит он, тихо, почти шёпотом. Но от этого голос звучит сильнее, громче всего мира. — Ты — единственная женщина, которую я хочу. Единственная, чьё тело я хочу помнить по миллиметрам. Единственная, кого я когда-либо так сильно хотел. Он выдыхает резко, резко и громко, будто выталкивает из себя не воздух, а признание, которое жгло изнутри дольше, чем он готов признать. Слова выходят из него неуверенно, но с силой, будто каждое — это шаг через что-то, что держало его сдержанным слишком долго. — Я тебя выбираю. Не разово. Не просто на ночь. Не потому что ты рядом. А потому что ты — это ты. Ты должна это знать. И эти слова, такие простые, такие безоружные, входят в меня, как нож сквозь мягкое — не режут, но меняют всё. Я чувствую, как внутри что-то оттаивает, как будто целые стены, что я выстраивала, трескаются под натиском его честности. Грудь сжимается, дыхание перехватывает, и мне нужно коснуться его, прямо сейчас, снять эту дистанцию, стереть это мучительное почти. Я тянусь к нему — руки сами находят ремень на его брюках, будто между моими пальцами и его телом уже нет границ, нет пауз, нет нужды в словах. Это не просто желание — это буря, скопившаяся от слишком долгого напряжения, от всех раз, когда мы не говорили того, что хотели. Но он ловит мою руку — не грубо, нет. Осторожно. Быстро. Решительно. — Не сейчас, — говорит Джордан, глядя прямо в меня, как будто заглядывает глубже, чем я готова. Его пальцы поднимают мой подбородок, и я не могу отвернуться, не могу спрятаться: — Как бы сильно я сейчас ни хотел быть в тебе... мы этого не сделаем сейчас. Мир будто проваливается под ногами. Я моргаю, пытаясь понять, расслышать. Это не отказ — и всё же он звучит, как «нет». А внутри всё кричит: но ты же хотел меня... — Это будет наше наказание, — шепчет он уже мягче, и в голосе слышится печаль, настоящая, глубокая, будто он говорит это не только мне, но и себе. — Для тебя — за то, что думала, будто я хочу кого-то другого. Как будто мне нужен кто-то, кто не ты. Я хочу тебя. Не кого-то ещё. Не просто тело. Тебя. И когда он говорит это, я ощущаю каждую букву, как прикосновение. Его палец касается моей щеки, скользит вниз, замирая у уголка губ. Медленно. Почтительно. Как будто я для него — не женщина, а откровение. — А для меня... — голос срывается, но он продолжает, — за то, что я, видимо, слишком плохо это показывал. И наступает тишина. Она не пугает — она обволакивает, становится чем-то интимным, почти плотным. Его лоб касается моего, и я чувствую, как он просто есть. Не уходит. Не пытается заполнить паузу. Просто остаётся. Рядом. — Мы дождёмся, — его шёпот вибрирует между нашими лбами. — Но когда это случится, ты будешь знать. Будешь чувствовать, что это не просто желание. Это — я. С тобой. По-настоящему. И с этим обещанием, с этой бесконечной терпеливостью, он переворачивает всё. Это не жаркое прикосновение, не агрессия страсти — это другое. Это выбор. Это неожиданно... приятно. Странно. Почти пугающе. Мне горячо, но не от его пальцев — от слов. От того, как он не делает того, чего я жду. От того, как он смотрит на меня — не как на объект, не как на тело, а как на всё. Он будто говорит, что хочет меня не только разгорячённую, не только покорную, но — настоящую. Со всеми сломанностями, со всей горечью внутри, с этой колючестью, которую я сама себе прощаю редко. И всё равно... где-то глубоко внутри почти просыпается старый страх. Почти. Будто он говорит мне нет, и я снова становлюсь той, кого не выбирают до конца. Снова не та. Снова в стороне. Но потом... Он целует меня. Нежно. Осторожно. Словно проверяет — могу ли я это выдержать. Будто боится, что я исчезну, рассыплюсь прямо в его ладонях, если он надавит сильнее. И в этом поцелуе — не страсть, а сдерживаемая нежность, почти молитвенная. Как будто он не просто целует, а просит прощения за всё, что я когда-либо чувствовала до него. И я — чёрт побери — почти верю ему. Почти верю ему, когда он аккуратно, почти с благоговением, опускается передо мной, чтобы снять мои трусики, запутавшиеся в щиколотке. Его движения неторопливы, осторожны — будто бы он разминирует что-то опасное, а не просто прикасается к обнажённой ноге. И в этом — всё, что он не говорит словами: в его взгляде, в лёгком касании пальцев, в том, как он будто извиняется за то, что сейчас между нами не будет больше. Почти верю ему, когда он молча ведёт меня до гардеробной, не касаясь слишком близко, но оставаясь рядом — будто боится, что я снова закроюсь, если он исчезнет хоть на секунду. Дверь за мной мягко захлопывается, и я остаюсь наедине с собой. Только теперь я ощущаю, как гудит всё тело — как если бы по нему прошёлся поезд, не оставив ни одного целого сантиметра. Мне нужно время, чтобы собраться, буквально заставить себя снова стать цельной. Три оргазма за один вечер — слишком много для тела, привыкшего к одиночеству. Три года — столько я была одна. Столько времени никто не касался меня... Не просто жадно, а бережно, будто я — чудо света, которое может исчезнуть, если прикоснуться неправильно. Даже самый мощный вибратор не оставлял меня с таким ощущением наполненности и опустошённости одновременно. Я сажусь на край мягкой кушетки, позволяя ногам дрожать — не стыдно, не страшно. Просто нужно немного времени. Но я не позволяю себе оставаться одна слишком долго. Я знаю себя — достаточно пары минут, чтобы мой мозг начал ворошить всё, что произошло, переосмыслять, ставить под сомнение, искать подвох. Поэтому я поднимаюсь, медленно, будто учусь ходить заново, и тянусь к запасному платью — оливковое, кружевное, чуть длиннее предыдущего. Оно почти как голубое, но свежее, не запятнанное, как будто чертов символ нового начала. Я надеваю его с лёгким вздохом, позволяя ткани обволакивать кожу. Новые бесшовные трусики ложатся идеально, почти неощутимо. Я меняю сумку на подходящую по цвету и делаю глубокий вдох, прежде чем снова выйти в комнату — сдержанно, будто проверяю, готова ли я снова быть рядом с ним. Джордан стоит у окна, свет от лампы ложится мягкими тенями на его лицо. И я замираю. Он выглядит... иначе. Опрятно. Спокойно. Не как человек, доведший кого-то до трёх оргазмов, а как тот, кто мог бы выступить на конференции, пройтись по красной дорожке, провести переговоры с президентом. И почему-то от этого внутри становится тепло. Не потому что он играет роль, нет. А потому что, несмотря на всю необузданную страсть, он — вот такой. Собранный. Уравновешенный. Настоящий. И он здесь, рядом. Мы выходим из номера, и в лифте я замечаю — в нём что-то меняется. Словно какой-то переключатель срабатывает. Он смеётся — громко, искренне, с тем особенным оттенком победителя, который случается с ним в удачные дни его карьеры. Как будто он выиграл тысячу матчей подряд. Как будто побил рекорд Овечкина. Как будто его сейчас официально назовут лучшим хоккеистом Вселенной. И в этом его смехе — такая детская радость, такая светлая энергия, что мне хочется поверить, что это из-за меня. Но я не могу. Всё внутри будто сопротивляется: разве я могу быть причиной для такого сияния? Он не отходит от меня весь вечер. Рука на моей талии — тёплая, уверенная. Поцелуи — лёгкие, но не поверхностные. Он целует меня так, как будто каждый поцелуй — подтверждение, что я здесь, я нужна, я достаточна. И иногда, в этих прикосновениях, я забываю, как дышать. Мне хочется раствориться в этом — поверить, что это всё на самом деле, что это не игра, не иллюзия, не случайный порыв. Он ведёт себя так, будто всё, что было между нами в ванной — это не просто секс. Это веха. Что-то святое. Что-то, что не повторяется и не забывается. Но в глубине, там, где сидят самые упрямые страхи, всё ещё живёт сомнение. Я вижу, как он расцветает, и боюсь — а вдруг не из-за меня? Может быть, просто хороший вечер. Удачный секс. Мозг шепчет: ты не такая уж и важная, не такая уж и нужная. Но каждое его прикосновение будто опровержение. Каждое "как ты, Планета?" шепчет мне другое. И всё же... я пока только почти верю ему. За несколько минут до полуночи весь банкетный зал отеля начинает медленно наполняться лёгким гулом нетерпения — как будто каждый здесь ощущает на коже дыхание перемен. Люди по очереди выходят на просторный балкон, усыпанный гирляндами и легким блеском ночного Вегаса, который сияет огнями, отражающимися в бокалах шампанского. Воздух прохладный, обволакивающий, пахнет искрящимся вином, духами, декабрем и электричеством. Харпер кидает мне взгляд, полный какого-то счастья, Тео шепчет что-то Винсу и они смеются, Спенсер не сводит глаз с неба, что-то бубня себе под нос. А я стою будто отдельно, даже не уверена, что всё это происходит со мной. И вдруг он — Джордан — появляется из-за моей спины, медленно, уверенно, как только он умеет. Его рука ложится на мою талию, тепло растекается по позвоночнику, заставляя меня невольно сделать шаг к нему. Он не спешит, просто держит меня, как будто знает, что мне нужно именно это — не страсть, а стабильность, не яркость, а тишина в голове. — Планета, — выдыхает он, тихо, нежно, почти с усмешкой, и в этот момент моё имя звучит как клятва. — Джордан, — отвечаю я, и мой голос едва слышен, как будто я боюсь признаться в том, что чувствую. — Ты же знаешь, что ровно в полночь я поцелую тебя? — он смотрит на меня снизу вверх, приподняв голову, и в его взгляде — лёгкая наглость и что-то похожее на трепет. — Я на это надеюсь, — пытаюсь отшутиться я и это срабатывает . Джордан смеётся тихо, уткнувшись носом в моё плечо, и я чувствую, как он улыбается. И всё внутри меня как будто падает в бездну, в ту самую, где можно утонуть в его доброте и забыть, что однажды он тоже может уйти. — Ты невероятная, Планета, — говорит он так просто, будто это не самое опасное, что я слышала в жизни. А я хочу верить. Хочу верить, что хоть раз в жизни могу быть не временной. Что кто-то, как он, действительно может видеть во мне что-то важное. Но внутри сразу просыпается голос, который шепчет: «Ты же знаешь, это не продлится вечность». Ведь что во мне такого? Я не уникальна. Не та, кого выбирают. Я не Харпер, Анна, Оливия или кто-то другой... я не кто-то особенный. Я — промежуточная. Перерыв между настоящими историями других людей. — ДЕСЯТЬ, — взрывается толпа позади, но звук кажется глухим, будто я под водой. — ДЕВЯТЬ. — Ты же знаешь, что теперь всё будет по-другому? — тихо говорит Джордан и вжимается в меня сильнее. Он держит меня крепко, и мне некуда деться. Не спрятаться. Не сбежать от слов, которые звучат, как удар. Я всматриваюсь в его глаза и ищу хоть крупицу сомнения, ошибку, намёк, что он не до конца уверен. Что он говорит это потому, что надо. Потому, что это красиво. Но в его взгляде — только уверенность. Спокойная, тёплая и настоящая. — ВОСЕМЬ. СЕМЬ. — Я действительно хочу только тебя, Планета, — Его ладони ложатся на мои щёки, и он смотрит на меня, будто от этого взгляда зависит его жизнь, — Вчера, сегодня, завтра. Всегда. — ШЕСТЬ. ПЯТЬ. ЧЕТЫРЕ. И я не знаю, что сказать. Просто не знаю. Я чувствую, как меня пронзает страх — до самых костей. Потому что если я сделаю вид, что это действительно возможно — я доверюсь. А если доверюсь, я снова могу все потерять. Я вспоминаю, как однажды в детстве смотрела, как отец уезжает, даже не попрощавшись. Вспоминаю, как подруги выбрали других, а не меня. Как Морган говорил, что я — "удобная", но не "та самая". Я — временная. Я — мостик. И я слишком хорошо знаю, каково это — быть выброшенной. Быть недостаточной. Быть через чур. И Джордан видит это во мне — мои слёзы, которые я не позволяю себе пролить, сжатые губы, молчание, которое кричит. Он становится серьёзнее. Его руки, тёплые и сильные, держат моё лицо, и он произносит медленно, отчётливо, глядя прямо в меня: — Я выбираю тебя, Планета. — ТРИ. ДВА. Мир как будто замирает. Он смотрит на меня — и в этом взгляде весь мой хаос становится тише. — Только тебя. Ты веришь мне? Правда или ложь? — ОДИН. — С НОВЫМ ГОДОМ! — Правда, — лгу я. Потому что я не верю. Потому что не умею. Но я так хочу — что позволяю себе хоть на миг притвориться, что могу. И когда он целует меня — медленно, бережно, как будто я хрупкое стекло — я чувствую, как всё внутри меня рушится. Потому что этот поцелуй — это как надежда. А я не знаю, как с ней жить. от автора: вы сделаете меня безумно счастливой, если оставите свой комментарий🫶🏻🫶🏻